Пятна на солнце

— Заплети мне косу, — ровно говорит капитан Хирако. Он даже не оборачивается, когда Соуске сообщает о своём прибытии. Капитан небрежно раскинулся на татами, спиной ко входу в свои покои; нежно-голубая юката, расшитая золотыми хризантемами, разметалась по полу, распущенные волосы переливаются в приглушённом свете лампы. Узкие плечи чуть напряжены, шея изогнута, голова наклонена в сторону — не так, чтобы видеть лейтенанта, но чтобы обозначить, с кем ведётся разговор. Глядя на него, Соуске на мгновение забывает, как дышать. — Простите? — уточняет он осторожно, сгоняя неуместное оцепенение. Соуске ложился спать, когда прилетела адская бабочка. Голос капитана сообщил о срочном поручении, и он мгновенно сорвался с места — мало ли что Хирако было нужно? Может быть, возникла неотложная проблема с документацией. Может быть, нужно было зачистить местность или помочь кому-то из рядовых. Чего он точно не ждал, так это «заплети мне косу», небрежно брошенного через плечо. — Прощаю, — великодушно соглашается Хирако, даже не пытаясь замаскировать насмешку в своём скучающем голосе. — А теперь приступай, я спать хочу. — Не вполне уверен, что правильно вас понял. Голос Соуске мягкий, слова аккуратно подобраны, не демонстрируя собеседнику недовольства или недоумения — и капитан, конечно же, откликается на это раздражённым вздохом. Он ненавидит стиль общения Соуске, все это знают. Это главная причина, почему тот разговаривает с ним исключительно так. — Ты совсем тупой, Соуске?  Хирако всё же поворачивается к нему лицом. Острые черты лица искажаются в недовольной гримасе; наверное, это должно выглядеть отталкивающе, но получается до странного очаровательно, так, что вежливая улыбка Соуске невольно становится чуть более искренней. За напускным раздражением капитана легко считывается веселье. Совсем ненадолго, где-то на четверть секунды, Соуске позволяет себе полюбоваться ореховыми глазами, на дне которых пляшут насмешливые искры.  Развлекается, значит? — Ладно, давай я тебе по пунктам всё объясню… Хирако не отводит от него взгляд, и его голос звучит почти ласково. Соуске чувствует, как от этого тона что-то внутри пробуждается и приходит в движение. — Смотри, Соуске, инструкция для туговато соображающих. Сейчас ты берёшь вот эту штуку, — он чуть покачивает рукой, в которой зажат узорчатый деревянный гребень, — садишься вот тут, — узкая ладонь похлопывает по татами рядом с капитаном, — и пытаешься сделать так, чтобы за ночь мои патлы не превратились в один огромный колтун. Ещё вопросы, лейтенант? У лейтенанта, конечно же, целый ворох вопросов. Зачем Хирако это нужно? Что он задумал? С каких пор вместо того, чтобы подозревать Соуске и держаться поодаль, тот зовёт его в свои покои среди ночи и заставляет заниматься всякой ерундой? Соуске мог бы задать каждый из них, но он прекрасно понимает — именно на это капитан и рассчитывает. Ну уж нет, он не даст выбить себя из колеи. — Никак нет, капитан, — Соуске дарит Хирако очередную учтивую улыбку, надеясь, что того это взбесит. Так и выходит: он вновь кривит лицо, словно только что выпил залпом целый кувшин уксуса. — Приказ понял, приступаю к исполнению. Соуске вытягивает из тонких пальцев гребень, и, когда на долю мгновения их руки соприкасаются, губы капитана растягиваются в привычной широкой ухмылке. — Это не приказ, — со странным весельем в голосе возражает он. — Просто дружеская просьба. «Ага», — думает Соуске с лёгким намёком на язвительность. Конечно, всё так — если только забыть, что Хирако подозревает его во всех злодеяниях вселенной, Соуске планирует его предать, и между ними никогда не было и не будет ничего простого. Волосы капитана рассыпались по татами и узкой спине, сияющие в мягком освещении комнаты, словно расплавленное золото. Когда Соуске покорно опускается перед ними на колени, это ощущается, как поклонение.  Его ладонь тянется навстречу, — медленно, но неотвратимо. Спустя мгновение гребень погружается в тяжёлые пряди. «Это впервые», — невольно думает Соуске. Его рука практически дрожит. Он мечтал об этом годами. С самой первой встречи, с того далёкого дня, когда он ещё был выпускником Академии, он хотел прикоснуться к золотому каскаду — представлял снова и снова, как проводит по нему пальцами, гладит, зарывается в тёплые пряди лицом. Соуске никогда не позволял себе подобных вольностей. И, конечно, как бы ни было сильно желание, он никогда себе такого не позволит. Если вдуматься, это не первый раз, когда капитан ведёт себя так неоднозначно. Сначала долгий взгляд, — обжигающий и тяжёлый, полный обещания, — а следом раздражённое цоканье. Сначала прикосновение к коже, — лёгкое, словно невзначай, но определённо намеренное, — а после насмешливо вздёрнутая бровь. Он словно специально это делает, словно знает, как Соуске этого хочет, как сильно он нуждается… Хотя это, конечно, невозможно. Соуске вполне уверен, что прекрасно скрывает свою заинтересованность. Что Хирако всё-таки задумал? Если это какая-то проверка, что она даст? Если это способ поиздеваться, разве он не издевается и над собой тоже, вынужденный терпеть общество лейтенанта, которого не выносит на дух? Какой в этом всём смысл? — Эй, полегче, — грубо говорит невыносимый человек, оккупировавший каждую его мысль. Соуске запоздало замечает, что слишком сильно потянул пряди вниз.  — Простите, капитан, — откликается он, чуть ослабляя давление. — Только и делаешь, что извиняешься. Хирако издаёт тихий вздох, и, вопреки обыкновению, его голос совсем не кажется раздражённым.  Он сидит перед Соуске, — богато украшенная ночная юката, тяжёлые золотые волосы, хрупкая, практически уязвимая фигура, — и сейчас, без хаори и рядовых вокруг, так легко забыть, что это капитан. Можно представить, что нет ни пятого отряда, ни вечных подозрений, ни сложной игры в предательство; словно это просто Шинджи, и Соуске касается его волос не из-за нелепого поручения, а потому что хочет и может коснуться. «Шинджи», — повторяет Соуске про себя не в первый и, вероятно, даже не в тысячный раз. Ему нравится, как звучит это имя. Жаль, что он не может нарушить субординацию и произнести его вслух. По капитанским покоям привычно льётся генсейская музыка — и сегодня Соуске, который не выносит её на дух, не может найти в себе даже отголоска привычного раздражения. Деревянный гребень, сжатый в его пальцах, медленно проходится по драгоценным прядям, разделяя и распутывая их. В Обществе душ настала осень; снаружи пахнет сыростью и гниющими листьями, небо заволокло тучами, всё пропитано дождями и тоской по минувшему лету — а Соуске сидит на полу в тёплых капитанских покоях, и перед ним лениво раскинулось солнце. Сотни ярких лучей, золотым водопадом спускающихся вниз, делятся с ним теплом при каждом неосторожном прикосновении, светят лишь для него одного. Волосы Шинджи пахнут полевыми цветами, скошенной травой, ветром, свободой — и где-то в центре всего этого угадывается лёгкий, почти неуловимый аромат ландыша. Соуске не может не задуматься о том, насколько же Шинджи подходит символ их отряда. Нежный, хрупкий, почти беззащитный цветок, который может уничтожить зазевавшегося врага одним только запахом… И Соуске давно им отравлен. Он придвигается чуть ближе, чтобы полной грудью вдохнуть аромат, и Шинджи подаётся навстречу, почти прижимаясь к нему спиной. Когда пальцы Соуске опускаются на узкие плечи, по его телу пробегает крупная дрожь. Соуске вздрагивает тоже, — резко, болезненно, словно от пощёчины, — и наконец возвращается в реальность. Нет никакого «Шинджи». Человек в его руках — капитан, и Соуске не нужен капитан, который будет дрожать от его прикосновений. Соуске не нужен капитан, которого ему самому захочется трогать до боли где-то за рёбрами. Когда-то давно, ещё во времена выпуска из Академии, Соуске выбрал пятый отряд; причиной тому был не золотой каскад волос, не скучающий взгляд ореховых глаз, который опасно загорелся при виде его лица, не странная смесь тяги и принадлежности, нет — он остановился на этом варианте, потому что Хирако был подозрительным и отстранённым, потому что он мог обеспечить Соуске полную свободу действий.  Шинджи всегда ощущался тем, чего ему недоставало — и всё же эта потребность не имела значения, пока у Соуске был его план. И даже сейчас, когда голод грозит разорвать его на части, это всё ещё не имеет значения. Он должен остановиться. Он должен… — Думай потише, Соуске, — говорит Шинджи.  Ореховые глаза смотрят прямо на него, смотрят и словно даже видят — на какую-то чудовищную, прекрасную секунду Соуске кажется, что они замечают отблеск настоящего, надёжно укрытого за масками и слоями лжи. Соуске всё это не нужно. Эти пристальные взгляды всё портят и усложняют — и всё-таки он хочет, чтобы Шинджи продолжал смотреть. Капитан, которому не всё равно, может спутать все его планы — и всё-таки Соуске хочет, чтобы он был неравнодушен. — Просто действуй, — голос Шинджи кажется практически нежным. Соуске смотрит на этого потрясающего, ужасного человека, не в силах оторваться от него, неспособный сделать новый вдох.  Если разбирать капитана на фрагменты, как Соуске поступает со всем, что ему интересно, в нём нет ничего привлекательного. Сплошные углы и кости, сутулая спина, плечи и бёдра узкие, как у мальчишки; нос слишком острый, губы слишком тонкие, рот широченный и большую часть времени растянут в дурацкой усмешке. Ни одной приятной глазу детали, кроме проклятых волос — но всё же Соуске не может рассматривать его в таком ключе. Это Шинджи. Он правильно неправильный, совершенный в своём несовершенстве, и Соуске никогда не видел никого настолько потрясающего. От невыносимой красоты капитана внутри всё сжимается, и его жажда так сильна, что кажется, она вот-вот выплеснется наружу, поглотит их обоих, затопит каждый из трёх миров. Соуске никогда никого не хотел — ни разу не мечтал прикоснуться к кому-то, забраться под нежную кожу, вплавиться в чужое тело, поглотить, сделать своим целиком и полностью. Ему подобное было чуждо. И вот где он теперь: отчаянно сжимающий острые капитанские плечи, жаждущий и разбитый, не понимающий, как поступить. «Так нельзя», — напоминает себе Соуске. Если он поддастся сейчас, это всё испортит. Он продумал прекрасный план, в котором холодное и безразличное руководство играет не последнюю роль, и не может ставить его под угрозу из-за глупого влечения. Не может, так ведь? Пальцы Соуске погружаются в золотые пряди, и он думает, что его руки сейчас напоминают пятна на солнце: холодные и тёмные участки, которые то растут, то пропадают без следа. Интересно, что в итоге победит — свет или тень? Кончики его пальцев проходятся по тёплой коже, и Шинджи выдыхает — рвано, резко, совершенно несдержанно. Так, что его хочется коснуться ещё сотню и тысячу раз.  Соуске нужен был равнодушный капитан? Он разработал план, минимизирующий любые риски? А когда это ему нравилось то, что даётся легко?  «К чертям», — думает Соуске, прижимаясь к солнечному каскаду в исступлённом поцелуе.