Пятна на солнце

— Капитааан, почитайте скааазку, — нарочито противно гундосит невыносимая сопля, которая по недоразумению зовётся Ичимару Гином, офицером пятого отряда.  Шинджи, которого оторвали от стратегически важной миссии по раскручиванию волчка на стопке отчётов, косится на него с неодобрением.  — Попроси Соуске, — отмахивается он и даже любезно указывает направление, тыкая пальцем в стол напротив. Тот завален горой бумаги, — у старика Ямамото какое-то обострение, и ему приспичило увидеть тонну документации, которую прежде никто не заполнял, — но тёмная макушка среди белых листов опознаётся безошибочно.  Подозрительно, кстати, что Соуске с самого утра работает молча, не пытаясь его припахать. Будь это кто-то другой, Шинджи был бы благодарен такому сказочному великодушию, но в великодушие своего лейтенанта он не верит из принципа. — Я бы с удовольствием, — мягко откликается Соуске, поднимая на Шинджи взгляд. Об его фальшивую вежливую улыбку, кажется, можно порезаться. — Но у меня, к сожалению, сегодня очень много работы. Вот если бы вы помогли мне с отчётами… Шинджи ухмыляется его потугам. Манипуляция настолько откровенная, что это даже немного оскорбительно — очень грубо сработано, просто из рук вон плохо. Наглый ушлёпок, похоже, уже даже не старается. — Тащи свою сказку, чудище, — вздыхает он, поворачиваясь к Гину. Тот улыбается чуточку шире и срывается в шунпо.

***

Гин возвращается через полминуты и с грохотом опускает на стол толстую книгу в золотистом переплёте. Шинджи тянется её открыть, но малявка успевает первым — лезет под руку и нетерпеливо листает к нужной истории, словно переживая, что Шинджи начнёт зачитывать что-нибудь не то. — Такое бы рвение, да в рабочее русло, — бубнит Шинджи себе под нос, и Гину хватает совести выглядеть обиженным. — Вы мной недовольны, капитан? Я недостаточно стараюсь? — тихо интересуется он. Уголки губ, обычно растянутых в гаденькой улыбке, чуть опускаются, и всё его лицо приобретает какой-то совершенно несчастный вид.  Шинджи тяжко вздыхает. Промывать мозги мелкой язве нет никакого желания — за занудство и лекции в духе «работай лучше» в отряде отвечает Соуске. И вообще сопляка вроде как даже жаль. Офицер, не офицер, а это ребёнок всё-таки. Потерянный, несчастный руконгайский ребёнок. Неужели Шинджи не может ему почитать? Плёвое ведь дело. Ну не переломится же он. — Садись давай и слушай, — бурчит он, постукивая по книге. Гин тут же прекращает строить из себя оскорблённую невинность: падает на татами рядом, подпирает голову ладонями и, кажется, весь превращается в одно огромное ухо.  Ну что за прелесть. Шинджи почти хочет потрепать его по волосам. — Итак. «Рапунцель», — зачитывает Шинджи заголовок. Название ни о чём ему не говорит, но оно явно не японское. И книжка, судя по виду, откуда-то из Генсея. Где руконгайская малышня, которая ни разу даже Общество душ не покидала, могла достать такое добро? Гин нетерпеливо ёрзает, и Шинджи возвращается к истории. Чёрт бы с ним. Выпытать, откуда он эту книженцию припёр, можно и позднее. — Жили-были в далёкой стране добрый человек с супругой, и больше всего на свете им хотелось иметь ребёночка, — громко, с выражением читает он. — И вот однажды женщина гордо и радостно сообщила супругу, что у них будет малыш. Дом семьи стоял у высокой стены… «А в этом даже что-то есть», — думает Шинджи. В административном кабинете пятого отряда сегодня особенно хорошо: закатное солнце заливает комнату мягким светом, тёплый июльский ветер треплет шевелюру, Соуске старательно шуршит бумажками, а Гин устроился под боком и слушает его голос, сверкая хитрыми глазёнками. Практически идиллия. Физиономия у мелкой заразы, конечно, больно уж довольная, и предчувствие у Шинджи какое-то нехорошее, но он решает на этом не зацикливаться… —...и роскошные волосы, подобные золотой пряже… …ну, до определённой строки. Улыбка Гина каким-то непостижимым образом становится ещё шире. Соуске якобы ковыряется в документах, и рожа у него постная, как обычно, но Шинджи прекрасно видит, как насмешливо сверкают карие глаза за дурацкими окулярами. Патлы Шинджи предательски сияют в солнечном свете. «Вон оно что», — мрачно думает он. Всё встаёт на свои места: и неожиданная доброта чудо-лейтенанта, который не стал наседать на него с отчётами, и подозрительно навязчивый Гин, и генсейская книга, непонятно как в его руки попавшая. Эти два чудовища просто решили его разыграть.  Ну что ж, не на того напали. Хирако Шинджи не стал бы капитаном пятого отряда, если бы не умел справляться с нештатными ситуациями и держать лицо.  — Когда девочке исполнилось двенадцать лет, — продолжает он невозмутимо, — старуха отвела её в дремучий лес. «А я отведу в дремучий лес вас двоих и прикопаю где-нибудь под клёном».  — Колдунья закрыла Рапунцель в высокой башне без дверей и ступеней, с небольшим оконцем в единственной комнатушке на самом верху.  «А я закрою вас в этом кабинете и заставлю писать отчёты ещё лет триста». — Однажды принц, заблудившись в лесу во время охоты, услышал восхитительное женское пение… Нет, ну это уже перебор. — Что-то не так, капитааан? — нагло тянет Гин под ухом, когда Шинджи запинается. Соуске смотрит на него в упор, совершенно наплевав на чёртовы отчёты, и на долю секунды уголок его губ приподнимается в усмешке. — Молодой красивый принц очень понравился девушке, — злобно цедит Шинджи, не отрывая от поганца взгляда. Его глаза обещают Соуске долгую и мучительную смерть, но тот, даже если и считывает послание, совершенно не кажется впечатлённым. — Принц стал приходить к красавице каждый вечер, — Соуске чуть дёргает бровью, явно намекая на их совместные вечера, и Шинджи с трудом удерживается от того, чтобы запустить ему в голову волчок. — Ведьма, казалось, ничего не замечала, пока Рапунцель, замечтавшись о своём возлюбленном… Гин тихо хихикает на последнем слове, и терпение Шинджи официально подходит к концу. Он пришибёт их обоих. Открутит им головы и скажет, что так и было. — А потом, — громко говорит он, пробежавшись глазами по оставшимся страницам, — Рапунцель отрезали волосы, принц ослеп, а злобная ведьма радостно сожрала их обоих, на десерт закусив двумя обнаглевшими засранцами из пятого отряда. Ичимару, ты берёшь на себя ночной патруль до конца недели. Айзен, на тебе полугодовой отчёт и инвентаризация. Удачно оставаться, я пошёл.

***

— Рапунцель, Рапунцель, опусти-ка свою косу… — звучит за сёдзи знакомый голос, и Шинджи громко фыркает.  — Заходи уже, принц недоделанный. Соуске проходит в его покои, низко кланяется и опускается на колени. — Капитан Хирако, лейтенант пятого отряда Айзен Соуске прибыл с ежедневным отчётом, — монотонно рапортует он, глядя в пол. — Документация, затребованная первым отрядом, заполнена и передана в административный отдел. Вечерняя тренировка прошла без инцидентов. Ночной караул заступил на службу, остальные подчинённые в казармах. Ещё я подготовил для вас список рядовых, которых можно назначить на вакантное место десятого офицера — ознакомьтесь с ним, пожалуйста. Если мне разрешено высказывать своё мнение, рекомендовал бы присмотреться к Танаке или Ито. А теперь вы выйдете за меня замуж, чтобы мы покинули это ужасное место? Шинджи не уверен, что должен сделать — то ли засмеяться в голос, то ли огреть его, чтобы неповадно было.  — Ты становишься нахальным, — опасно тянет он. — Простите, капитан Хирако, — Соуске покорно потупляет взгляд, но глазёнки нагло блестят за стёклами очков, и они оба знают, что говнюку не жаль ни капельки.  И будь Шинджи проклят, если ему это не нравится. — Капитан Хирако отчёт принял, — хрипло информирует он, в два шага преодолевая расстояние между ними. — А теперь капитан Хирако собирается трахнуть своего печального слепого принца, если тот не слишком против. — Несчастный слепец почтёт это за честь, — усмехается Соуске, и его губы встречают рот Шинджи на полпути.

***

Соуске собирается уходить ровно в полночь. У него словно какой-то будильник внутри срабатывает: вот он лежит рядом с Шинджи, медленно перебирая его волосы, а уже в следующее мгновение поднимается и начинает собирать манатки. «Останься», — думает Шинджи, но, конечно же, не говорит это вслух. Он ни за что не станет унижаться и просить. Вместо бесполезных слов он лениво наблюдает за чужими телодвижениями. Соуске натягивает косоде, завязывает оби, возвращает на нос свои отвратительные очки — и с каждой новой деталью он стирается всё сильнее, пока не остаётся только Айзен. Старательный лейтенант, послушный и обходительный, любимец всего отряда. Шинджи прекрасно знает, что это маска. Он может разглядеть трещины. Иногда он видит, как под ними проскальзывает что-то настоящее — искренние взгляды, честные слова, короткие вспышки живого среди фальши. Иногда он срывает покров иллюзии полностью — когда они делят мгновения удовольствия на двоих, кожа к коже, и в карих глазах не остаётся ничего, кроме желания и чистой силы, которой даже слегка хочется подчиниться.  И, чёрт побери, насколько же Соуске красив, когда честен. Шинджи мог бы любоваться им таким целую вечность. — Интересно, если я порыдаю над твоим телом, ты тоже прозреешь наконец и перестанешь носить свои уродские очки? — тихо спрашивает он, когда пальцы Соуске уже касаются сёдзи. Тот оборачивается, и Шинджи невыносимо хочет содрать с него это всё — лейтенантский значок, косоде и хакама, проклятые окуляры и сотню грёбаных масок, пока вся ложь не раскрошится и не останется только Соуске, такой, как есть. «Откройся мне», — думает Шинджи, но ни за что не скажет это вслух. Он ненавидит унижаться и просить. — Только если вас обстригут, капитан, — мягко откликается Соуске. И будь Шинджи проклят, если это не звучит как угроза.

***

«Ну надо же, он и впрямь снял свои дебильные окуляры», — думает Шинджи, зависнув в воздухе над Каракурой. Короткие золотистые пряди лезут ему в лицо.