Пятна на солнце

Этой ночью воздух в Сейрейтее особенный — густой, пропитанный сладостью цветущей глицинии и дымком благовоний. Тёмное небо усыпано звёздами. Тут и там созвездия, которые Шинджи позабыл за минувшую сотню лет, разбавляются фонариками — белыми, красными, золотыми. Странное всё же зрелище — небесные фонарики в марте. Впрочем, здесь всё кажется странным для того, кто провёл целый век в мире живых. Шинджи бредёт по слабо освещённым улицам, засунув руки в карманы хакама. Взгляд скользит по пейзажу, ни на чём толком не задерживаясь — и, как бы красиво не было вокруг, он ничего не может поделать с ощущением чуждости. Шинджи вернулся на капитанский пост несколько месяцев назад, но всё ещё чувствует себя здесь неуместным. Чужой в Готее, чужой в Каракуре; где тогда его место? Из-за поворота показываются силуэты — и он заметил бы их заранее, если бы снова не застрял в зловонном болоте, которое зовёт своим разумом. Компания весёлая и шумная, явно нетрезвая. — Ну наконец-то! — Кенсей, сверкая неестественно широкой улыбкой, машет в его сторону полупустой бутылкой. — Мы тебя искали. Пойдём, расслабишься в приятной компании. Лейтенантский выводок — Абарай, Кира, Хисаги и красавица Рангику — на разные голоса приглашает к ним присоединиться. Роуз ничего не говорит, но его мягкий взгляд сам по себе напоминает просьбу. На мгновение идея кажется заманчивой: хорошая выпивка, ничего не значащие разговоры, простой и лёгкий вечер в окружении тех, кто вряд ли станет бить его в спину. И всё же… — Пас, ребята, — он качает головой, и губы сами собой растягиваются в ухмылке: беззаботной, как всегда, ничего не значащей. — Другие планы. Ответ воспринимается по-разному. Кире, кажется, искренне побоку, пойдёт Шинджи с ними или нет; на хорошеньком личике Рангику застывает обида, словно она действительно хотела провести время в его компании — хотя все присутствующие знают, что это не так; Хисаги, как всегда, смотрит Кенсею в рот и почти не замечает всё остальное. — Какие ещё планы могут быть в такую ночь? — Ренджи фыркает, явно не удовлетворённый его ответом. — Только не говори, что засядешь за отчёты, — подхватывает Кенсей, наклоняясь чуть ближе. — Никто не поверит. Шинджи ухмыляется шире. — А почему бы и нет? Не всё же малышке Момо трудиться. Ложь скатывается с языка легко, без усилий. Взгляд Роуза, внимательный и обеспокоенный, впивается в его лицо — и Шинджи большого труда стоит не поморщиться в ответ. Он совсем не готов сейчас иметь с этим дело. — Удачно вам повеселиться, я пошёл. Шинджи взмахивает ладонью и шагает дальше, оставляя шумную кучку шинигами за спиной. Вслед доносятся возгласы, но сегодня он не заинтересован в том, чтобы к ним прислушиваться. Он сворачивает в узкий переулок, укутанный тенями, словно покрывалом. Здесь не видно ни фонариков, ни звёзд — лишь знакомый холодок пробегает по спине, и в животе закипает тягучее предвкушение.

***

Шинджи шёл к нему с твёрдым намерением — произнести красивую, язвительную и определённо злорадную прощальную речь. Сказать, что всё оставлено в прошлом: «Ты был мудилой, а я — самоуверенным долбоёбом; мы оба облажались, но ты раз в пятьсот сильнее, а теперь удачно тебе гнить во мраке до скончания веков». Он даже репетировал по дороге: подбирал слова побольнее, чтобы хоть раз задеть суку за живое. Но Соуске, как всегда, всё испортил. Не было ни колкостей, ни ледяного высокомерия, к которым Шинджи себя готовил. Он вёл себя странно: отвечал искренне, задавал вопросы, говорил вещи, от которых внутри что-то ёкало — тупое, настырное, давно похороненное желание докопаться до сути. Понять. И Шинджи, верный своей идиотической сути, поддался. И вот он вновь здесь, в этой удушающей темноте, где не должна находиться ни одна живая душа. И, как всегда, всё идёт наперекосяк. — Вы опоздали, — голос Соуске, привычно насмешливый, заполняет собой пустоту. Шинджи фыркает, останавливаясь перед распятой на кресте фигурой. Соуске смотрит на него сверху вниз — и это бесит невыносимо, настолько, что хочется снять с него все печати и ткнуть самодовольной рожей в пол. Конечно, это было бы не слишком разумно. Вероятно, на полу оказался бы Шинджи, а потом их ждала бы ещё одна увлекательная попытка переворота. Раздражает. Шинджи правда скучает по его стульчику. Отличная была вещь. — Я к тебе теперь по расписанию должен бегать, как собачка? — Расписание и вы, капитан, — парирует Айзен тем же елейным тоном, что и в проклятые лейтенантские годы, — вещи по определению несовместимые. От вас невозможно было добиться даже своевременной сдачи отчётов, не говоря уже о пунктуальности в личных делах. Чёртов самодовольный говнюк. Ведёт себя так, словно знает о Шинджи всё — хотя на деле ни разу не пытался заглянуть хоть немного глубже того, что болтается на поверхности. Пошёл бы он. — Я учусь на своих ошибках, — отвечает Шинджи, и реплика звучит чуть жёстче, чем ему хотелось бы. — Веду себя как примерный капитан, пытаюсь не вырастить второго Тёмного Властелина. К тому же, — он небрежно пожимает плечами, зная, как следующая его фраза выведет Соуске из себя, — моя новая лейтенант миленькая. Не хочется доставлять ей неприятности. Наступает секундная пауза, и в карих глазах, больше не скрытых проклятыми очками, мелькает что-то острое, почти ранимое. Сердце Шинджи чуть ускоряет ритм, приятное тепло разливается в его животе. — А я, значит, милым не был. — Ты был жутким, Соуске. — Всегда это поражало, — Айзен звучит тихо, задумчиво, практически искренне. — Меня весь Готей обожал, кроме вас. У Шинджи вырывается смешок — короткий, сухой, не особенно весёлый. — И вот где мы теперь: весь Готей желает тебе сдохнуть, а я прихожу посмотреть на твою рожу минимум раз в неделю. Соуске смотрит на него сквозь полумрак и, к счастью, ничего не говорит.

***

Чашка почти обжигает кожу его рук. Аромат жасминового чая чудесен — цветочный, нежный, а вот вкус не слишком радует. Стоит признать, Соуске заваривал его лучше. Даже спустя сотню лет Шинджи всё ещё помнит, как едва уловимая горчинка перетекала в сладкое послевкусие. Ну разве не идиот? Момо сидит на энгаве по правую руку от него, положив подбородок на колени и любуясь цветущими немофилами. В этом году голубые бутоны кажутся особенно прекрасными — возможно, оттого, что это его садик, куда Шинджи вернулся спустя столько времени. Странная смесь гордости и горечи заполняет грудную клетку. Момо смотрит на цветы, а Шинджи смотрит на Момо, думая о том, какая она всё-таки чудесная. Искренняя, добрая, страстная девчонка; всегда старается на пределе своих возможностей, всегда готова поддержать, и в её компании легко и спокойно. С Соуске спокойствия не было никогда. Даже в моменты близости где-то на задворках сознания шевелилась настороженность, готовность в любой момент отразить удар. Интересно, зашло бы всё так далеко, если бы не эта вечная игра в кошки-мышки? Или он потерял бы интерес ещё на старте? — Каким он был капитаном? Момо бросает на него удивлённый взгляд. Все эти месяцы они ходили вокруг темы Соуске на цыпочках — и она, вероятно, не ожидала, что Шинджи проявит интерес к тому, как всё было между. Да что там, Шинджи и сам не ожидал. — Он был… хорошим, — после недолгой заминки произносит Момо тихо, практически осторожно. — К нему можно было прийти с любой проблемой, и у него всегда было решение. Выполнял почти всю работу сам, помогал рядовым… Иногда я даже не понимала, зачем ему лейтенант. Шинджи тихо хмыкает. Описание чертовски напоминает Айзена, бывшего у него на побегушках, и он прекрасно знает, что после восторженной характеристики последует большое, жирное «но». — Но он всегда казался… недосягаемым, — Момо не подводит, и у Шинджи слегка сводит желудок от того, насколько знакомо это звучит. — Он был заботливым, внимательным, и в то же время я всегда чувствовала, что мысленно он где-то далеко. Я думала, дело во мне. Думала, если буду стараться сильнее, если приложу больше усилий, смогу достичь его, и тогда… Губы Шинджи расползаются в усмешке, но в ней нет ни капли веселья. Перед глазами невольно вспыхивают образы — как Соуске встаёт с футона ровно в полночь, как одевается в темноте, как утекает сквозь пальцы любое подобие искренности, прячась за идеальной маской. — Вы совсем на него не походите, — добавляет Момо спустя несколько мгновений, и это первый раз за весь разговор, когда она смотрит Шинджи в глаза. — Я однажды спросила его о вас, и тогда его ответ сбил меня с толку. Теперь я понимаю, что он имел в виду. Он сглатывает, пытаясь смочить пересохшее горло. Какая-то его часть хочет прервать этот разговор, сбежать, закрыться — а другая жаждет услышать больше. Как всегда, он выбирает второе. — Что, он пожаловался, что я спихивал на него отчёты? Момо улыбается, но в её глазах ничего, кроме грусти. Несколько мгновений они проводят в молчании. Шинджи раздумывает над тем, стоит ли спросить более прямо или пора перестать унижаться, когда наконец раздаётся голос: — Он был подобен солнцу. Уголки губ предательски дёргаются, когда Шинджи пытается растянуть их в ухмылке. Сейчас было бы уместно отпустить какую-нибудь колкость: например, заявить, что солнце из Айзена сомнительное — куда больше засранец напоминает чёрную дыру, поглощающую всё хорошее… Но он прекрасно понимает, что это грёбаная цитата. — «Капитан Хирако был ярким и тёплым, сияющим, словно золото», — безжалостно продолжает Момо, и каждое её слово становится клинком, вонзающимся в его беззащитную грудь. — «И, как бы ни старался, я так и не смог его заменить». Вот что он тогда сказал. Шинджи заставляет себя дышать: спокойно, размеренно, словно весь его мир сейчас не выворачивается наизнанку. На поляне в окружении полумёртвых тел, захлёбываясь в приступе пустификации; под тёмным небом Каракуры, с обрезанными лохмами, разбросанными по земле; с мокрым снегом, стекающим по шее, и острым осознанием: «Я его любил» — никогда, ни разу Шинджи ещё не чувствовал себя настолько сломленным. — Ну что я за чудо, — выдавливает он через силу. Момо не отводит взгляд, и Шинджи уверен, что она видит всё: ярость и боль, позор и смятение, непонимание и тягу, которая так и не угасла до конца. Хочется спрятаться. Хочется ворваться в Мукен и орать на эту тварь до хрипоты. Какое он имеет право? Как он смел говорить о Шинджи так, словно скучал? Соуске разрушил всё, что между ними могло бы быть; сломал его жизнь, превратил в чудовище ради долбаного эксперимента, почти прирезал собственными руками — а потом, ублюдок, посмел тосковать? Какого чёрта? И какого чёрта Шинджи не всё равно? Какой же он, блять, жалкий. Тишина кажется колючей, неуютной. Шинджи отводит взгляд и сосредотачивает внимание на своём садике: рассматривает чистый пруд с плещущимися в нём карпами, аккуратные цветущие кусты. Он обустроил это место в свои капитанские деньки — пытался создать свой уголок в окружении казарм, своё маленькое убежище. И даже сейчас, сто с хером лет спустя, всё выглядит по-прежнему, хотя все прекрасно знают — Соуске жил в других покоях, а это помещение пустовало. Он серьёзно приходил сюда кормить рыбу, поливать цветы и подстригать ветки, даже когда всё закончилось? Чтобы что? «Хотел, чтобы после вас что-то осталось», — вспоминает Шинджи, и из горла невольно вырывается горький смешок. Кажется, не соврал. — Ты бы смогла его простить? — вопрос звучит неожиданно даже для него самого, практически против воли. Момо хмурится сильнее. Шинджи смотрит на неё — сдвинутые брови, печальное выражение лица — и не может не задуматься о том, как выглядит он сам, когда речь заходит о Соуске. Он такой же очевидный? — Много хороших людей из-за него пострадало, — наконец говорит она, и это совсем не кажется ответом. — Кто-то был ранен, кто-то потерял близких… Он нанёс так много ущерба. Он никогда не был честен. Он предал всё — людей, ценности, которые мы отстаиваем как Готей-13. Дело не только во мне. Это правильные слова, выверенные — и именно поэтому Шинджи остаётся ими совершенно не удовлетворён. Ему хочется узнать больше. Хочется услышать, о чём Момо думает на самом деле. — А если бы дело было только в тебе? Очередная долгая пауза повисает между ними. Момо смотрит в свою чашку, и Шинджи хватает совести на неё не давить. — Не знаю, — голос Момо звучит ломко, почти испуганно. — А вы? Уголки губ Шинджи дёргаются в подобии улыбки. — Не знаю. Это, конечно, враньё. Все эти глупые перепалки на пустом месте, нетерпеливое ожидание новой встречи, желание вломиться в Мукен и достучаться, выбить всю дурь, вылепить из этого чудовища что-то, напоминающее человека… Шинджи знает ответ. Но он не произнесёт его даже в своей голове.

***

Шинджи застаёт его наполовину освободившимся от пут. Снова. Часть лент секи свернулась кольцами, словно сброшенная змеиная кожа; другая всё ещё обмотана вокруг тела Соуске, но почти не приковывает к кресту, позволяя комфортно расположиться на полу. Похоже, Хогьёку всё ещё эволюционирует. Нужно будет доложить, чтобы печати укрепили… Как-нибудь в другой раз. Сегодня Шинджи садится напротив, ставя между ними красивую деревянную коробку. Соуске сонно моргает и сосредотачивает на ней взгляд. — Что это? Приятно слышать в этом самодовольном голосе что-то, хотя бы отдалённо напоминающее удивление. Шинджи снимает резинку и раскладывает контейнеры по поверхности, а Соуске наблюдает за ним: осторожно, опасливо, словно это не бенто, а отрубленные головы знакомых. Хотя, вероятно, отрубленные головы смутили бы его меньше. — Еда, слышал про такое? — наконец фыркает Шинджи, снимая крышки. В затхлом воздухе Мукена повисает заманчивый аромат риса, маринованных овощей и яичного рулета. — На, — он суёт Соуске онигири. — Жуй. Соуске смотрит на него так, словно Шинджи мимоходом озвучил какую-то особенно заковыристую загадку, и он ломает над ней голову, но никак не может найти ответ. Просто замечательно. — Мне не требуется пища, — наконец говорит он. — Хогьёку… — Да-да, эта хренотень избавляет тебя от противных человеческих слабостей, — Шинджи кривит лицо в выразительной гримасе, демонстрируя всё, что он об этом думает. — Жуй давай, не беси меня. Ещё мгновение Соуске не двигается, а после всё-таки подносит онигири ко рту и делает первый укус — медленно, раздражающе аккуратно. Тёмные брови ползут вверх. — Вкусно, — настороженно резюмирует он, когда заканчивает жевать. Лёгкая задумчивость на постной физиономии превращается в искреннее изумление, и Шинджи не может не ухмыльнуться. — Вы научились готовить? — Ты просто охренеешь, если узнаешь, как многому я научился за последнюю сотню лет, — фыркает Шинджи, набивая рот рисом. — Я бы хотел узнать. Голос Соуске звучит тихо, так, что его можно без труда проигнорировать. Шинджи втыкает палочки в кусок рулета чуть сильнее, чем следовало бы. Ублюдок раз за разом это проделывает: выбивает из равновесия, выводит на эмоции парочкой удачно подобранных слов. Пора бы привыкнуть, но у Шинджи пока что не получается. Чёрт бы его побрал. Сейчас конец мая. Воздух уже потеплел, напитался ароматом цветущей акации, и в голове всплывает совершенно неуместная мысль: как бы клёво сейчас было устроить пикник снаружи. Может, лет через сто он получит разрешение выводить Айзена на прогулку: как пёсика, на поводке. Он представляет себе картину, — Соуске, замотанного в свою чёрную хренотень, и себя самого с цепью в руках, — и фыркает снова. Соуске бросает любопытный взгляд, но вопросов не задаёт. Они едят в тишине; Шинджи — быстро, почти жадно, Соуске — с привычной раздражающей педантичностью. Тёплый свет шарика кидо высвечивает знакомые черты лица: волнистые волосы, прямой нос, высокие скулы. Сейчас, сидя напротив и увлечённо жуя дайкон, Соуске кажется намного моложе своих лет. Почти таким же зелёным, как во времена Академии, когда Шинджи увидел его впервые. «Это опасная тварь», — подумал Шинджи тогда. А ещё: «Хочу». Шинджи опускает взгляд, чувствуя тошноту, подкатившую к горлу. Его собственный разум кажется нечётким, плывущим, словно он выпил больше положенного, но он совершенно трезв. И это страшно. Что Шинджи творит? Он устроил пикник в долбаном Мукене; приготовил еду ублюдку, которому даже не нужно есть, долбаному мудаку, предававшему его снова, снова и снова, и обменивается с ним лёгкими дружелюбными репликами, словно они друзья или того похуже. А самое страшное — Шинджи уютно тут, с ним. Ему, блять, хорошо. Он больной. Совсем поехавший. Перекрытый наглухо. И, чёрт возьми, он ни о чём не жалеет. Лёгкое прикосновение ощущается как лезвие, вонзившееся в кожу. Шинджи замирает на месте; всё в его теле кричит о необходимости отшатнуться, отскочить, схватить занпакто, дать отпор… Он не двигается и позволяет. Холодные пальцы, обмотанные чёрными лентами, аккуратно проходятся по его скуле и тянутся к виску. Прикосновение кажется нежным. Слишком нежным для руки, дважды пытавшейся его убить. — Не будете отращивать? — спрашивает Соуске, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — Обойдёшься, фетишист драный. Время в Мукене течёт по другим правилам — то сжимаясь в упругий комок, то растягиваясь, словно резина. Сейчас оно замерло где-то между минутой и вечностью, пока они сидят в молчании, и Шинджи ловит на себе привычный изучающий взгляд. Так близко. Ближе, чем когда-либо — кроме одной-единственной ночи, после которой его жизнь раскололась. Ночи, которая показала, как может быть и как никогда не будет. Но действительно ли «никогда»? — Вам, наверное, уже пора, — нарушает тишину Соуске. — Трогательно, что ты всё ещё следишь за моим расписанием, — отзывается Шинджи, поднимаясь и отряхивая хаори. В следующее мгновение он кивает на мрак, сгущающийся за пределами их маленького освещённого круга и задаёт вопрос, которого никогда от себя не ждал. — Оставить тебе кидо? Погано, наверное, сидеть в вечной тьме. Соуске бросает на него очередной подозрительно мягкий взгляд. — Вовсе нет. Я вижу здесь солнце гораздо чаще, чем в Уэко Мундо. И чёрт побери, если Шинджи не понял, что за «солнце» он имеет в виду. Он наблюдает за тем, как Соуске возвращается в центр помещения; ленты сетки с лёгким шелестом обвивают его, притягивая к кресту, и Шинджи не может решить, это зрелище завораживает или вызывает отвращение. — Я не простил тебя, — говорит он, глядя куда-то в пространство грудной клетки Соуске. — И я отлично помню, какая ты мразь. Но у тебя в запасе есть двадцать тысяч лет, чтобы как-то это исправить. — Девятнадцать тысяч, девятьсот девяносто восемь лет и четыре месяца, — поправляет его Соуске с ненавистной вежливой улыбкой. Шинджи оскаливается ответ и показывает ему неприличный жест. В следующее мгновение Соуске смеётся — тихим, хихикающим, искренним смехом. Звук кажется... очаровательным. — До встречи, Соуске, — бросает Шинджи, делая шаг назад. Ленты обвивают скулы Соуске, готовясь скрыть лицо. Но, прежде чем они смыкаются окончательно, он смотрит на Шинджи — и улыбается. Возможно, в первый раз улыбается по-настоящему. — Я буду ждать, капитан.