Пятна на солнце

— Я вот всегда знал, что ты извращенец, Айзен. Знакомый голос, разносящийся по Мукену, вырывает его из зябкой паутины сна. Образы, насылаемые Кьёкой, рассыпаются и опадают пылью; ленты секи поддаются давлению реяцу, сдвигаются, обнажая часть лица. В первое мгновение глаза Шинджи расширяются, но спустя секунду удивлённое выражение лица сменяется знакомой широкой ухмылкой. — Если тебе так нравилось шибари, — небрежно тянет он, словно и не было никакой заминки, словно опасный преступник только что не избавился от части сдерживающих печатей прямо у него на глазах, — мог сказать мне раньше. Мы придумали бы что-нибудь поприятнее. — Капитан Хирако. Соуске приветствует его вежливо, сдержанно, совсем как тогда. При звуке привычного обращения все черты Шинджи заостряются чуть сильнее, глаза темнеют практически на тон — и Соуске жадно впитывает перемены, чувствуя, как всё внутри дрожит от восторга. Его всегда волновала эта сторона капитана; всегда нравилось, как легко Шинджи из шутливого простака перевоплощался в опасное древнее существо, как в моменты откровенности его истинная сила, подавляющая и оглушающая, начинала мерцать на дне зрачков. Приятно видеть его таким. Приятно делать его таким. — Хаори идёт вам намного больше, чем та генсейская безвкусица, — любезно добавляет он, пытаясь подтолкнуть Шинджи ещё дальше. Чуть-чуть, сейчас он надавит ещё чуть-чуть, и... — А тебе очень к лицу эта чёрная дрянь. Знаешь, оттеняет глаза и всё такое. Шинджи скалится, останавливаясь в нескольких шагах, и Соуске чувствует вспышку разочарования. Он ждал… Другого. Гнева. Оскорблений. Возможно, жёстких пальцев на своей шее или лезвия занпакто, приставленного к грудной клетке в бесцельной попытке ранить. Точно не шутливой насмешки — словно они приятели, которые могут обмениваться лёгкими, ничего не значащими колкостями. Впрочем, Хирако Шинджи никогда не играл по его правилам. Ещё несколько мгновений они проводят в блаженной тишине. Тёплый медовый свет, излучаемый шариком кидо, обнимает знакомый силуэт — и Соуске, конечно, не может отказать себе в удовольствии им полюбоваться. Шинджи всё тот же: выразительное лицо, ярко отражающее каждую эмоцию; острые плечи и хрупкие ключицы, выглядывающие из ворота косоде; изящная талия, которую, как Соуске помнит, практически можно обхватить ладонями. Он выглядит почти так же, как в прежние годы, и всё же совершенно иначе. Кажется… моложе. Легче. Возможно, свободнее. И Соуске ничего не может поделать с уколом сожаления при взгляде на его волосы. Зачем же так?.. — Я слышал, тебя здесь должны были упечь так, чтобы ты ни видеть, ни говорить не мог, — нарушает молчание Шинджи. Соуске улыбается ему — той самой приятной улыбкой, которую капитан всегда ненавидел. Видеть гримасу в ответ просто бесценно. — А я слышал, что в Мукен нельзя попасть без особого допуска. Похоже, Готей-13 по-прежнему состоит из некомпетентных идиотов. Шинджи фыркает. — Ну, не сказал бы. По мне, так в этой дыре стало получше, чем было сто лет назад. Так много хорошеньких юных лиц... Уголки его тонких губ расползаются в усмешке, — в той самой знакомой усмешке, которая всегда значила: «Соуске, я задумал какую-то пакость». — Мой новый лейтенант, например. Исключительно компетентная девочка… В тысячу раз лучше, чем когда-либо был ты. Слова бьют Соуске наотмашь, словно пощёчина. Он чувствует, как челюсти сжимаются в приступе гнева; и пусть эти слова — всего лишь укол, расчётливый и точный, знание не помогает успокоиться. — Полагаю, вы спутали слова «компетентность» и «посредственность», — цедит он, поднимая голову чуть выше. — Она была и моим лейтенантом, или вы забыли? Её чай безвкусен, её работа с документами в лучшем случае терпима, её присутствие — назойливая тень, лишённая всякой интеллектуальной ценности. Вы бы не стали и в самом деле хвалить настолько бездарного подчинённого, не так ли? Только не с вашими высокими стандартами. Соуске кипит изнутри, и это так глупо. Шинджи ни разу не говорил о нём так — никогда, как сильно бы Соуске ни старался, капитан не хвалил его. Даже когда они спали. Особенно в это время. Он знает — это ложь. Он взрастил Хинамори, и она бесполезная. Бестолковая. Жалкая. И всё-таки укол ревности ударяет в грудь, а привкус обиды оседает налётом на языке, встаёт кислым комом в горле. — Вы обманываете либо меня, либо себя, капитан, — тихо добавляет он. Шинджи кривит рот в оскале. Очень некрасиво получается: слишком мало губ, слишком много зубов. Он не говорит ни слова, но это и не нужно — по молчанию Соуске понимает всё, что капитан хотел бы озвучить. Тишина, тяжёлая и тягучая, повисает между ними на несколько минут или десятилетий. После голос Шинджи звучит вновь — ровный, невпечатлённый. — Ты не тронул мою комнату. Соуске чуть улыбается в ответ на его слова. Он всё ещё помнит тот день, когда капитан оставил Сейрейтей. Соуске тогда остался в покоях Шинджи на ночь, — глупая блажь, неоправданная слабость, — а наутро начал собирать вещи, чтобы освободить спальню для себя. Это был долгий процесс. Почти болезненный. Он раскладывал по коробкам всё, чем когда-то был Шинджи: глупые пластинки с генсейской музыкой, которая никому больше не была по нраву, бутылочки с маслами для волос, сомнительную поверхностную литературу, вычурную одежду, совсем не подходящую кому-то на столь высокой должности. Соуске собирал его вещи так долго — а потом остановился, выдохнул, разложил всё назад и пошёл просить разрешения остаться в прежних покоях. — Не тронул, — подтверждает он. Лицо Шинджи чуть дёргается. — И почему же? Брезговал жить там после меня? Опасный взгляд ореховых глаз впивается в его лицо. Соуске в тысячный раз поражается тому, как много всего в них смешалось: тёплый коричневый, сдержанный серый, приглушённый зелёный. И золото, конечно же; поверх сложного ансамбля расплавлено яркое золото — главный элемент, из которого соткан его капитан. Глаза Шинджи смотрят так, словно готовы разрубить его пополам, и Соуске мог бы привычно солгать под этим взглядом, но для разнообразия хочет сказать правду. Потому что знает — правда ударит больнее. — Хотел, чтобы после вас что-то осталось. Шинджи громко втягивает воздух. В его глазах читается что-то, почти похожее на боль — словно то, что Соуске сказал, наконец смогло оставить на нём отпечаток. Завораживающее зрелище. — Какая же ты сука, Соуске, — практически рычит он. И всё, о чём Соуске может думать — это что Шинджи снова назвал его по имени. Что за чудесный звук. — Зачем вы пришли, капитан? Он задаёт вопрос, почти не надеясь на ответ. Он ждёт, что Шинджи привычно отшутится, спрячется за сарказмом, молча уйдёт — и тем ценнее, что вместо насмешки раздаются честные, прямые слова. — Ты сказал кое-что в той фальшивой Каракуре. Соуске много чего говорил в фальшивой Каракуре. Он хочет уже уточнить, о чём именно идёт речь, но Шинджи поясняет сам. — «Вам не скрыться от своего прошлого», вот что ты ляпнул тогда, — произносит он с горькой усмешкой, которая так не подходит его беззаботному образу. Под тяжестью этих слов он сразу кажется на несколько сотен лет старее. — Поэтому я сейчас здесь. Пытаюсь не скрываться. Я капитан Готей-13, я был твоим боссом, и я грёбаное чудовище, в которое ты меня превратил. А ещё я спал с тобой, потому что был самоуверенным идиотом, который считал, что может контролировать всё на свете. Даже такую бешеную тварь, как ты. Соуске приоткрывает рот, чтобы ответить, когда Шинджи делает контрольный удар. Вероятно, самый сильный, что Соуске получал когда-либо. — И я ошибся. Если бы я попытался залезть тебе не в штаны, а в голову, всё могло бы сложиться иначе. Соуске чувствует, как все его внутренности сжимаются воедино, словно Хогьёку пытается соединить его желудок и сердце. Как бы всё сложилось, если бы Шинджи попытался узнать его лучше? Как бы всё сложилось, если бы он сам был чуть менее скрытным и отстранённым? Мог ли у этой истории быть какой-то другой финал?.. — Может быть, — откликается он, толком не обдумывая свои слова. — Но вы испугались. И в мыслях крутится лишь: «Как и я». Уголок губ Шинджи чуть дёргается, словно он пытается улыбнуться. Он наклоняется над Соуске, смотрит на него сверху вниз — как всегда, всегда сверху вниз, как бы сильно Соуске его ни превосходил, постоянно. — Не воображай, что я простил тебя, — говорит он, опаляя лицо Соуске жаром своего дыхания. Золотые пряди скользят по его челюсти, и это щекотно — настолько, что Соуске слегка хочет рассмеяться. — И не надейся, что я всё забуду. Просто зачем-то хочу тебя понять. Соуске смотрит на него, на этого невыносимого, ослепительного человека, который снова и снова ломает все его расчёты. Опасная ухмылка расцветает на его губах. — Что ж, капитан. Попытайтесь.