Зеркала

Рассыпаясь на кусочки, я клянусь, что перестал бы, Но, если встану все же завтра, значит, снова повезло. Значит, снова жму педаль и пропадаю в горизонт. Все горит, а я подкидываю хворост. Умоляю, помоги убавить скорость. pyrokinesis — Останови меня

      У Миры толпа фанаток, приятелей и популярных знакомых. У Миры брендовые шмотки, Луи Виттон через плечо и разъебанные любимые конверсы. У Миры денег — жопой жуй, хватит на пару безбедных жизней с избитым «ни в чем себе не отказывать». У Миры в списке достижений два выигранных Инта и несколько первых мест попроще.       У Миры — такая куча комплексов, что ни один психолог не разберется.       Мира себя не любит и искренне не понимает, что в нем находят другие. Он ненавидит своё лицо, до отвратительного несимметричное, свои раскосые глаза и слишком большой нос; ненавидит своё тело, длинное и нескладное, совершенно непропорциональное и угловатое. Мира тощий, как палка, с выпирающими наружу костями и рёбрами, бледный, как смерть, покрытый уродливыми кляксами родинок, — и он никому это все не показывает.       Мира любит доспехи: кутает себя в оверсайз, защищаясь от случайных отражений в зеркалах и от чужих липких насмешливых взглядов. Мира окружает себя фальшивой аурой недоступности, язвит, чтобы не подходили близко, и сутулится, чтобы казаться незаметнее, если все-таки подошли. Только они всё еще замечают и все равно продолжают смотреть. Раздевать глазами.       Мира старается о себе не вспоминать: забивает голову играми, дразнит Сигитова, курит с Ильей, обсуждая совершенно неважные вещи. Так проще пережить очередной уебищный день — а затем вернуться в номер и наедине с собой снова потерять голову.       Отражение смотрит на него с издёвкой. Оно ухмыляется, уродливо кривит слишком тонкие губы, насмешливо щурит уставшие, покрасневшие глаза. Мира открывает кран, плещет в лицо холодную воду, чтобы прогнать наваждение — но оно никуда не уходит.       И он рассыпает по столу белый порошок.       Эйфория накрывает быстро; кокаин глушит комплексы и страхи, Мира перестаёт ненавидеть себя хотя бы на время. Хотя бы до тех пор, пока снова не посмотрит в зеркало.       В дверь стучат, и Мира встает, чтобы открыть. Он не хочет никого видеть, но знает, что если проигнорирует, а за дверью окажется Дима или Руслана, то ему начнут задавать вопросы, на которые у него как всегда не окажется ответов. Но за дверью стоит Денис, от вечного шума которого у Миры болит голова, который раздражает одним своим существованием, который Мире до трясучки нравится.       — Там парни в бар собираются. Хочешь? — без приветствий спрашивает Сигитов. Ведь они здороваются и прощаются один раз за день.       — Нет, — коротко, остро и холодно отвечает Мира. Этого должно быть достаточно, только проклятый Сигитов даже не думает исчезать. — Тебе пить рано, не дорос.       Колпаков прижимается плечом к дверному проёму, улыбается одними уголками губ, щурит глаза. Ему хорошо, и сейчас Денис не сможет испортить ему настроение при всём желании, хотя улыбка у Миры все равно ледяная. Его чувства — ничто. Его образ — все.       — Че-то ещё?       Денис улыбается, как идиот, но это нормально. Денис вообще все время улыбается. И он идиот.       — Я и не собирался, просто думал за компанию со всеми сходить.       «Так иди, — думает Мира, — я-то тебе зачем?»       Денис зачем-то смотрит пристально, вглядывается в Миру так, что он даже под кайфом осознает, что взгляд у него неправильный: неуместный сейчас, совершенно ненужный. Но раньше, чем он успевает прогнать Сигитова прочь, Ден спрашивает:       — Ты че, обдолбан?       И Мира выдыхает резко:       — Тебя ебёт?       Он вскидывает бровь, смотрит с очевидным вызовом. То, что он делает у себя — только его дело до тех пор, пока это не начинает вредить играм. Оно не вредит, значит это никого не касается.       Но, вопреки здравому смыслу, Мира отодвигается от двери и пропускает Дениса внутрь. Позволяет пройти в комнату, в подробностях рассмотреть антураж: беспорядочно разбросанные шмотки, рассыпанный по столу порошок. Мире насрать, что Сигитов о нём подумает — сам о себе он думает в тысячу раз хуже.       — П-пропиздишься Айрату? — Смешок выходит лающим и надменным. Провоцирующим. — Все в курсе.       И добровольно закрывают глаза. Не мешает — имеет место быть. Не лезут, не спрашивают, не пытаются выяснить, в порядке ли он. Мире, может, и хотелось бы этого, только он всё равно никогда ничего не ответит и никогда ни о чем не расскажет.       Денис оглядывает номер, и поперек лица у него горит замешательство: не думал, не предполагал, не был посвящен в эту тайну — и теперь спрашивает очевидное и интересное только ему одному:       — Нахуя?       Он подходит вплотную, заглядывает в глаза. Ден ниже на целую голову, одной своей ладонью Мира, наверное, мог бы обхватить всю его шею целиком, но делать этого почему-то не хочется. Мире слишком хорошо сейчас, слишком спокойно. Жаль, что до Сигитова не доходит, что надо уйти. Жаль, что его пиздливый рот продолжает изрыгать бессмысленные вопросы.       — У тебя че-то случилось?       — Тебя ебёт?       Мира дублирует вопрос, уже не ожидая вразумительного ответа. Он, вообще-то, не ждёт от Дениса ни жалости, ни сочувствия, ни понимания. Мира ждёт осуждения, но к нему он уже привык, и оно его совершенно не трогает.       Дена Мира просто игнорирует: не стесняясь, прямо перед ним наклоняется над столиком, чтобы втянуть носом ещё одну дорожку. Порошок тут же обжигает слизистую, давным-давно уже изъеденную до предательской хрупкости.       — Хули ты ещё здесь, а не п-пиздишь всем, какой я уёбок? — спрашивает Мира, вытирая нос. Трет онемевшее лицо, поворачивается к Денису. Воспаленное сознание делает странные выводы, но Мира их озвучивает все равно: — Тоже хочешь?       Ден смотрит на дверь секунд тридцать, и Мира следит за ним цепким взглядом. Обострившиеся чувства выхватывают с его лица сомнение и какую-то абсолютно нелепую, как и сам Сигитов, уверенность.       — Нет, не хочу, — поворачиваясь наконец к Колпакову, выдыхает он. — Расскажи, что с тобой.       Мира молчит, и лицо у него наверняка становится хищным. Он чувствует, как в едкой стеклянной улыбке расплываются губы.       — Ты меня знаешь, — давит Ден. — Я не уйду, пока не расскажешь.       — Пол тёплый, спи на нём, — пожимает плечами Колпаков.       Так, словно ничего не происходит: потому что для него это и правда ничто. Это обыденность, привычный плохой вечер, который Мира пытается закончить на терпимой ноте, чтобы не смотреть всю ночь кошмарные сны о том, как его раздевают на глазах у вопящей толпы.       Только от присутствия Дена в груди противно свербит, и Мира затягивается новой дорожкой. На стол капает крупная бордовая капля, и он тихо выдыхает:       — Бля.       Объёбываться до крови из носа — тоже привычно, и Мира лишь размазывает красноту по лицу, не придавая ей большого значения.       — Че ты п-приебался?       Мира не понимает. До него никому нет дела — и не должно быть, потому что Мира сам выстроил вокруг себя стены, отгородился так, как только мог. Все всё поняли. Приняли. Забили хуй.       Только Сигитов зачем-то лезет, и Мира не понимает, что по этому поводу чувствует.       — Мне так охуенно. Ещё вопросы?       Ден скалится; подбирается ближе, толкает Миру в постель. Колпаков валится на нее, как в отключке, не осознавая границы своего тела, и улыбается так дико, что Денису наверняка хочется ему въебать.       — Мне не все равно. Что случилось?       Мира почти смеется. Ден дурной и глупый, совсем пришибленный иногда. Особенно сейчас, когда забирается на Миру сверху, хватает за запястья и придавливает их к постели.       Его взгляд цепляет зеркало, висящее прямо напротив кровати. Смешно. Кому, как не Мире, мог достаться такой номер.       Ден наклоняется ниже, смазывает кончиком своего носа кровь с Мириного лица, обжигая губы дыханием.       — Ответь. Я хочу знать.       Денис тяжелый и давит так сильно, что на мгновение становится тяжело дышать.       — Тебя не...       Отражение смотрит лихорадочно горящим взглядом. Мира смотрит в ответ, изучает собственные синяки под глазами, мертвецкую бледность, уродливую родинку над губой. И отворачивается. Лучше смотреть на Дениса, чем на себя.       Мира поджимает губы, делает их ещё тоньше, ещё некрасивее, и почти сочувствует Сигитову, вынужденному на это смотреть.       — Я не въебу сегодня н-ничего больше, ладно.       Кокаина все равно недостаточно, если рядом появляется мешающий фактор. Эйфория не сходит до конца, но Мира чувствует, как она угасает, хоть он и принял только что новую дозу.       — Съеби, и я лягу спать.       «Если не нажрусь таблеток перед зеркалом».       Денис изучает его лицо так внимательно, будто хочет просветить рентгеном.       — Что ты там увидел? — хрипит он, кивая в сторону зеркала, хотя наверняка и так все прекрасно понимает. — Мира… Расскажи.       — Нахуя?       Мира видит, как Денис смотрит, и чувствует в его взгляде осуждение. Это вынуждает Миру только сильнее в себе закрыться. Им нечего обсуждать.       — Ден, съеби. — Голос становится мягче. Мира просит, подбивая свое и без того уничтоженное достоинство. Вряд ли уже будет хуже. — Сделай одолжение, а.       — Не сделаю. — Ден смотрит и смотрит, пилит взглядом, сверлит, изучает. — Можешь мне въебать потом, — хрипит он.       А потом наклоняется совсем вплотную, дышит в губы, давая понять, что сейчас сделает, и успеть послать нахуй. Но Мира не шлет. А Денис целует. Губы у него мягкие и горячие, Мира замирает под ними, перестаёт дышать.       Первым его не целовал никто, и Мира уверен: отвечали тоже из жалости. Жалость ему не нужна. Ладони упираются в чужие плечи, отталкивают Дена подальше. Мира смотрит загнанно, дико, готовый начать защищаться в любой момент.       — Хули ты делаешь?       Мира не говорит, натурально шипит, расправляет иглы, закрывается только больше, но не отползает, лишь жжет Дениса больным взглядом.       — Ты ёбнутый. — Мира злится, только понятия не имеет, на кого именно. — Ебучий извращенец.       Не потому, что полез целоваться, а потому что полез к нему. Такие, как Мира, не могут нравиться — только если конченым извращенцам.       Ден отстраняется, но всего на мгновение, а потом целует снова, обводит Мирины губы мокрым языком.       — Замолчи, — просит он; съезжает губами вбок, целует уродливую родинку, целует выпирающую скулу, лезет к изгибу шеи, едва прикрытой смявшимся капюшоном худи. Впивается в кожу зубами, тяжело дышит, целует поверх укуса и замирает. — Да, я ебнутый. Я по тебе целый год страдаю, сука.       Мира стонет от укуса, задыхается под ласками Дениса — такими неправильными и незаслуженными. Мира знает, что не достоин их, но хочет принять каждую.       — Больной. Слезь с меня.       Сам Мира не столкнёт: изможденное тело противится, голодное тело жаждет прикосновений, и голова, пустая и одновременно тяжёлая от беспорядочных мыслей, предаёт его тоже.       Потому что ему слишком нравится то, что Денис говорит и делает, слишком нравится в моменте ощущать себя чем-то действительно важным. Чем-то, что и правда можно хотеть.       — Найди кого-нибудь получше.       Кого-то более красивого, менее сломанного и уставшего, кого-то, кто будет достоин гораздо больше, чем Мира. Колпаков не заслуживает ничего и уверен в этом так сильно, что Денису не хватит жизни, чтобы переубедить его в обратном, да и зачем ему это нужно.       Ден лезет руками под толстовку и нащупывает под ней футболку — еще один слой Мириной брони.       — Ты лучший, — выдыхает он. — Дай мне ее снять, — просит, подтягивая худи выше и вместе с ним цепляя тишку. — Я хочу посмотреть. Пожалуйста.       Мира мнётся, не хочет раздеваться перед Деном, не хочет ещё сильнее падать в его глазах. И самому на себя лишний раз смотреть тоже не хочется.       — Снимай.       Об этом решении Мира жалеет мгновенно, но менять его не собирается. Он отстраняется, садится, занимает более удобную позу, чтобы Денис мог его раздеть. Сам Мира раздеться не сможет, как бы Сигитов его ни упрашивал.       — Твои п-проблемы, если ты разочаруешься.       «Если».       Словно может быть иначе. Мира знает: сейчас Денис увидит всё, — каждый мелкий изъян, каждое большое уродство, каждую торчащую кость и каждую грязную родинку, — и уйдёт — в лучшем случае. Мира будет благодарен, если Сигитов съебётся молча, не оставив никаких комментариев, только рот у Дениса, к сожалению, не закрывается никогда.       Ден тянет вверх худи с футболкой и стаскивает их через голову, взъерошивая Мире волосы. Бросает шмотки куда-то за спину, наплевав на них, толкает Миру ладонью в грудь, заставляя лечь снова, и смотрит.       Мира вдруг неожиданно чувствует, что сегодня и сейчас позволит ему, что угодно, — а Ден сползает ниже, цепляет Мирины спортивки и дергает вниз их тоже, стаскивает вместе с носками, оставляя его в одном белье.       Падает между его ног, кладет теплые ладони на бедра, наглаживает их, поднимая тонкие волоски.       — Ты… — выдыхает Ден.       Он наклоняется вниз и целует одну из родинок, разбросанных по всему телу, ту, что горит грязью над последним ребром, торчащим так, что едва не вспарывает кожу.       — …прекрасный.       Мира сглатывает шумно, тяжело; отводит взгляд в сторону, подтягивает колени повыше, даже не глядя на сидящего между ног Дениса. Хочется закрыться даже после его слов.       — Хуйню несёшь. — В которую хочется верить всем сердцем, только не выходит совсем. Вообще. Никак. — Н-насмотрелся?       Пусть поцелуи обжигают холодную кожу, пусть Мира плавится под каждым из этих мягких, нежных касаний — так быть всё ещё не должно, и он говорит раньше, чем успевает подумать:       — Я не ебу, что ты должен сделать, чтобы я п-поверил.       Потому что Мире упорно кажется, что ничего уже не поможет. Но Ден не отлипает: обнимает Мирины торчащие ребра руками и целует везде, куда дотягиваются губы, обжигает дыханием кожу.       — Не верь, — хрипит он. — Это ничего не изменит. Ты прекрасен.       Мира все равно пытается прикрыться, и его сжатые в напряжении кулаки Ден по очереди подносит к лицу и целует.       — Я обожаю твои руки, — шепчет Ден, — и твои длинные пальцы.       Он гладит Миру, целуя сначала плечи и грудь…       — Твою идеальную кожу и каждую родинку на ней.       …и худой живот.       — Каждый волосок на твоем теле.       Губы сползают ниже, целуют торчащие сквозь тонкую кожу тазовые косточки и живот над самой кромкой трусов. Денис ласкает его дыханием, поддевает край белья и лезет под него языком. Теплые пальцы ложатся на бедра чуть выше коленей, скользят к паху, а потом снова вниз, так и не добиравшись до члена.       Одну Мирину ногу Денис осторожно сгибает в колене сильнее и гладит, уперев стопой в свое плечо.       — Я люблю в тебе всё. — И поворачивает голову, прижимаясь губами к взводу худой длинной ступни.       Мира слушает; впитывает каждое слово, что говорит Денис, пропускает через себя, растворяет в кислоте своей души. Ден целует, гладит, трогает-трогает-трогает бесконечно, и Мире кажется, что Сигитов лезет руками под кожу: касается изнутри, трогает сердце, — и Мира не может сдержать нервный, сдавленный смешок.       — Помой п-потом руки. И рот.       Ему всё ещё тяжело. Всё ещё слишком трудно верить. Только Денис касается настолько искренне, что внутри что-то надрывно скулит и трещит по швам.       Мира склоняет голову к плечу, смотрит снизу вверх, стеклянно и завороженно, впитывает поцелуй к ступне больше, чем кожей. И не может сдержать стон.       — Ты точно ёбнутый.       А ещё — потрясающий. Мира завидует ему чёрной завистью: его открытости, его полному принятию себя. Он так не может, но Денис делает всё, чтобы Мира стал к этому ближе: тянет вверх вторую ногу, целует, осторожно поглаживает Мирины бедра.       — Да и похуй, — улыбается Ден. — Я хочу, чтобы ты понял, какой ты прекрасный на самом деле.       Он берет Мирину ступню в ладонь под самой пяткой, подносит к губам. Расставляет по всей стопе мелкие теплые поцелуи, греет ледяную кожу, прикусывает подушечку большого пальца.       — Можно? — спрашивает.       И Мира просто не понимает, что ему ответить. Ден выдыхает, обжигая ногу теплом. А потом тянет в рот пару пальцев, мягко оглаживая их языком.       Мире кажется, что ему... кажется. Такое обращение странное, новое, пугающее, только от кокаина не бывает таких приходов, и то, что творит Денис — удивительная, ужасающая реальность.       У Сигитова горячий, мокрый язык. Он приятно щекочет кожу, заставляет дышать чаще и мелко дрожать всем телом. Мире даже самому себе стыдно признаться в том, что ему это нравится. Ещё более стыдно — что его это заводит.       По телу расползается жар, скапливается приятным покалыванием в паху. Мира отводит взгляд, стыдясь своей реакции на эти ласки, только если глаза спрятать можно, то крепнущий член — нет.       Сигитов сводит его с ума.       — Ден… — Мира зовёт тихо, неуверенно. Бояться нечего, Денис сам проявляет инициативу, только больной голове это не объяснишь. — Ты, ну, т-типа...       Вздох выходит тяжелым и измученным. Мира поворачивает голову, смотрит на своё отражение в зеркале и шумно глотает тошнотную слюну.       — Ты реально это хочешь?       — Да, — хрипло шепчет Ден. — Не «это», а тебя. Не твое тело, не твою личность. Тебя целиком. Можешь в это поверить?       Ден берет в рот все пять пальцев Мириной ступни, лижет, согревая теплом своего рта, и Мира тихо стонет, поджимая их, обхватывая чужой язык.       — Хотя можешь даже не верить. Просто позволь мне…       Денис стаскивает с Миры белье, освобождая уже готовый член, и прикасается к нему губами, вымазывая Миру в слюне.       — Ты обдолбан, — хрипит он. — Прости меня, если утром разочаруешься.       И тянет в рот головку, растягивая вокруг нее губы.       Сигитов не понимает: то, что Мира обдолбан, исключительно плюс. В трезвом уме он не пустил бы его на порог, а ещё — не чувствовал бы всё так ярко, сильно, оглушающе хорошо. Мира сейчас — оголённый нерв, и Ден удивительно хорошо с ним справляется.       Сигитов и сам удивительный. Странный, сумасшедший, такой красивый в своём несовершенстве — идеальный в Мириных глазах. И у него безумно горячий язык.       Мира запрокидывает голову, открывает рот в немом стоне; пальцы цепляются за смятую простынь, царапают ткань. Мира предпочёл бы чувствовать под руками кожу Дениса, но просить о таком...       «Надо о таком просить. Так будет честно».       — П-подожди. — Мира отстраняется, уходит от прикосновений горячего рта, смотрит на Дена жарко и влажно, больно кусает себя за губу. — Разденься.       Мире насрать, какая у Дена кожа, какой рост и какой цвет глаз. Мира влюблён до безумия в то, что собирается из этого целиком — в ебучего Дениса Сигитова, который так умело выворачивает наизнанку его душу.       — Стебать не буду, обещаю.       Разве что немного, чтобы самому стало легче.       Ден соглашается без вопросов: снимает с себя форменную тишку и спортивки, скидывает на пол кроссы, стягивает по-идиотски разные носки и трусы — и остается перед Мирой совсем обнаженным.       Так правильно и честно, так абсолютно как надо. И похуй, что Ден большой везде, кроме места, где это правда надо, потому что тренировками с Димоном хуй не накачаешь. Он играет грудными мышцами, со смехом шепчет:       — Шути, сколько хочешь.       Миру это веселит. Денис мелкий, низкий, совершенно миниатюрный, и мышцы выглядят на нём странно, но не отталкивающе. Колпаков смотрит, как он берет свой маленький член в свою маленькую руку, а затем наклоняется вниз, чтобы снова взять в рот.       В другой ситуации Мира захлебнулся бы ядом, пытаясь поддеть больнее, а в этой…       — Тебе п-повезло, что я под кайфом. Иначе бы не почувствовал.       Для Дениса — очередной стёб, только Мира вкладывает в слова куда больше: что он готов подставиться сам вместо того, чтобы брать. Иначе не хочется. По крайней мере, не сейчас.       Ладонь опускается на кучерявый затылок. Пальцы сжимают волосы, вплетаются глубже, тянут, не давая натянуться глоткой сильнее. Мира знает свои размеры, и с миниатюрным Денисом они несовместимы.       — Блядь, ты же п-подавишься нахуй, что ты творишь.       Ден поднимает на него взгляд, вмазанный настолько, будто это он обдолбан в ничто, а потом все-таки берет в горло, заставляя Миру поджать пальцы на ногах, резко выдохнуть и застонать.       Сигитов отрывается от него — всего на вздох — и спрашивает:       — Ты точно этого хочешь?       Мира молчит несколько секунд, прежде чем посмотреть серьёзно и твёрдо.       — Точно хочу.       Каждой частью своего тела, всей душой и сердцем, рвущимся навстречу Денису. Ему хочется не просто отдаться, ему хочется принадлежать — если Денис и правда захочет им обладать.       — Иди сюда.       Мире нужен его язык. Дена хочется поцеловать: мягко, ласково, без слов извиняясь за весь тот яд, которым Мира поливал его целый год. Дениса хочется любить. И Мира будет, как умеет.       — П-поцелуй меня, а? — просит он.       Ден поднимается и целует: осторожно, нежно, на грани нервного срыва. Мира не сразу верит, что этот поцелуй действительно весь для него.       — Проси, что хочешь, — хрипит Сигитов, касаясь своими мокрыми губами Мириных. — Я дам тебе все, что попросишь… Я люблю тебя. Поверь хотя бы в это.       Мира верит — в каждое слово, в каждый вздох, оседающий влагой на собственных губах. Верит в Дениса.       — Спасибо, — беззвучно, одними губами, потому что благодарить за такое странно, непривычно и неправильно. Но Сигитов заслуживает благодарности. И взаимности.       Ее у Миры в достатке. Загашенная, задушенная, спрятанная так глубоко, что не разглядеть, она сейчас лезет наружу, и Мира ластится к Дену, отвечает на поцелуи, целует сам горячо и безумно. Лезет руками к плечам, гладит кожу, пальцами обводит все попадающиеся изъяны. Ему не противно. Ему нравится. Ему хорошо до безумия.       — Я тебя хочу, — шепчет Мира; жмётся губами к щеке, скользит к уху, дышит влажно и тяжело, целуя изгиб раковины. — В-возьмёшь?       — У меня ни смазки нет, ни гандонов, — хрипит Ден в ответ.       Но это все ещё не «нет».       Ден приподнимается, тянет Миру на себя и заставляет сесть, а потом разворачивает к зеркалу и встает позади на колени, выглядывая из-за плеча.       — Я хочу, чтобы ты посмотрел на себя.       Денисовы руки мягко гладят плечи, замирают над парой родинок на ключицах, чуть царапают пальцами грудь.       — Посмотри на свою охуенную кожу. Посмотри, какой ты красивый, какой идеальный. Будто из мрамора…       Мира смотрит, скользит взглядом по своему отражению, изучает себя заново под чутким руководством Дениса, старается разглядеть то, о чём он говорит. Получается... странно.       Кривое зеркало всё ещё показывает его, а не того человека, которого видит Сигитов, только что-то в нём меняется — так сильно, что Мира не может отвести взгляд, пока не понимает, что именно.       Денис. Его отражение, его взгляд, направленный на Миру, его руки, трогающие так мягко, что сжимается сердце — и Мира, который, кажется, начинает верить. Пусть и преступно медленно.       — Ты правда так думаешь? — Он не отводит взгляд, смотрит в глаза Денису через зеркало, накрывает его руки своими. — Ты странный.       Уже не «ёбнутый» и не «больной». Просто странный. И Мира не лучше, раз позволяет Дену столько, сколько не позволял никому.       — Будешь мне всю н-ночь комплименты говорить? Меня отпустит раньше.       Ден улыбается.       — Буду. Пусть отпускает, хочу чтоб ты в трезвом уме это послушал.       Ден наглаживает кожу, заставляет Миру усесться на пятки и садится сам, распихивая ноги в стороны. Его член тычется Мире в поясницу, но делать что-то с этим прямо сейчас он как будто не собирается, только спускает руки ниже, поглаживает Мирин живот и тихо выдыхает в волосы на загривке:       — Я буду тебя трогать, а ты смотри.       Одна его загорелая рука прижимается к синюшно-белой коже под пупком, вторая скользит ниже и забирает в ладонь мокрый член.       — Ты прекрасен. Я буду говорить это, пока ты не поверишь, — шепчет Сигитов и начинает осторожно двигать рукой. — Посмотри на свои бедра. На свой член. Ты даже тут идеальный, Мира…       И вдруг задаёт такой ненужный, такой неуместный вопрос:       — Кто заставил тебя поверить, что это не так?       В трезвом уме Мира не захочет это слушать; в трезвом уме он снова облачится в доспех, закроется, отгородится, но сейчас… Сейчас можно — и слушать, и смотреть, и чувствовать, и позволять Денису заглядывать под все новые и новые слои его защиты.       — Все. — «Каждый, кто был до тебя». — Даже…       Мира впивается зубами в свою губу, вовремя прикусывая язык. Денису не надо знать лишнего, Дениса не нужно настраивать против тиммейтов.       — Забей.       Его плавит под горячими, сильными руками. Мира скользит по их отражению взглядом, впитывает каждое прикосновение и не может сдержать тихий, скулящий стон.       Денисовы руки выглядят на нём ещё более маленькими, чем обычно, только это не смешит — это безбожно сильно заводит.       — Ты т-тычешь в меня членом, но не хочешь ебать, как я должен поверить, что тебе не п-противно?       Ден целует плечи и чуть приподнимает Миру вверх, а потом давит на спину, заставляя встать на четвереньки, прогнувшись пониже. Поза неловкая, но Мире все равно; перед Денисом сегодня он готов постоять в любой.       — Я хочу тебя, но не хочу делать больно. Только хорошо, — почти шепчет Сигитов и просит: — Расскажи мне все. Я должен знать.       Его губы обжигают поцелуем поясницу, руки обнимают бедра горячими ладонями. Мира чувствует, как Ден тянет в стороны его ягодицы, касается губами яиц и осторожно скользит носом выше, целуя кожу и касаясь сжатых мышц языком.       Мира стонет и смотрит в зеркало: разглядывает собственные краснеющие щёки, излом бровей, приоткрытые губы. То, что смотрит на него из зеркала в ответ, — совсем не то, что скалилось оттуда утром.       Мира кусает губы, удобнее упирается локтями в кровать, раздвигает ноги пошире и откровенно подставляет себя под язык и губы. Такой опыт у Миры впервые. Взаимность, кажется, тоже, и она бьёт голову не хуже, чем снег. Даже лучше.       Мира стонет низко и глухо, когда язык сильнее касается сжатого ануса. Расслабиться тяжело, но Мира пытается: опускает голову на руки — но не опускает взгляд, — глубоко и судорожно тянет воздух носом, становится мягким и податливым, позволяет Денису толкнуться языком внутрь, если он правда захочет.       — Мне надо с тобой говорить в такой п-позе? — Это могло бы быть смешно. В другой ситуации. — Ебанись из тебя психолог.       — Рассказывай, у тебя же рот свободен, — хрипит Сигитов. — Кто сделал тебе больно?       — «Многие» тебя не устроит?       Думать тяжело. Думать с языком внутри — тяжело невыносимо. Но Мира пытается, потому что перед Деном хочется быть искренним, пусть он и пожалеет об этом утром.       — Ты всё равно их н-не знаешь.       О ком-то из команды он говорить не будет. Не сейчас и не когда-нибудь потом, а само оно вряд ли вылезет. Но о других... о других можно.       — Ты же смотрел наши старые влоги?       Это определённо не то, о чём стоит говорить с языком в заднице. Но Ден спрашивает — Мира отвечает, пусть и сквозь стоны.       — Та хуйня с в-винодельни, когда мы с Илюхой в Киеве жили. Был один уёбок, даже не из Доты.       Мира говорит-говорит-говорит, не отрываясь от зеркала; смотрит на собственные губы, покрасневшие и влажные. Теперь они не кажутся такими уродливыми, как раньше.       — Взъебал меня, взъебал Илюху, расхуярил мою с-самооценку в ноль.       Приподнявшись немного на локтях, Мира старается заглянуть себе за спину через зеркало. Хочется увидеть Дениса. Хочется не увидеть на его лице отвращения.       — Доволен?       Ден отстраняется немного, приподнимается, смотрит ему прямо в глаза, а большими пальцами осторожно поглаживает ставшую мягонькой и расслабленной дырку.       — Я бы этому уебищу сломал все пальцы и ебло, — хрипит Сигитов. Мира вздрагивает. — Ты красивый. Ты умный. Ты награда, Мира, самый ценный приз.       Ден наклоняется, целует Мирину изогнутую спину, цепляет зубами кожу рядом с самым крупным созвездием родинок.       — Кто ещё? Кто-то из тимы? Саня или Мага?       — Мага. — Мира сдаётся: поддаётся ласковым словам и нежно гладящим пальцам. Денис не желает зла. Так зачем противиться? — Он мне отказал.       Смешок выходит неловким и нервным. Вспоминать об этом тяжело, неприятно и больно, но Мира будет. Заставит себя. Нужно проговорить, чтобы стало легче.       — Ещё три года н-назад.       Мира пытался стать лучше, работал над собой: ходил в зал, красил волосы, отращивал их, колол ухо, мазал кожу всякой фигней — делал максимум возможного. Только не помогло ничего, и в конце концов Мира перестал пытаться.       — Он сказал, что я… никакой. А потом — что стал ебучим эмо.       Но уже по своему желанию, а не чтобы угодить.       — Ты вытащил из меня душу, держа п-пальцы в моей жопе, это сюр какой-то.       Ден смеется — тихо и почему-то радостно.       — Ты правильно сказал, что я ебанутый.       Он целует плечи, по слюне осторожно вталкивает один свой палец. Мире не больно, но Ден все равно добавляет слюны, а потом кладет Колпакову на спину свободную руку и гладит, отвлекая.       — Мага долбаеб. И все они долбаебы. Ты только посмотри на себя. — Мира расслабляется, и Ден осторожно проталкивает второй палец. — Я вижу невероятно красивого парня, которому не хватает только немного чужой любви, чтобы зацвести. Я вижу тело, которое заслуживает всех ласк, каких только захочет. Я вижу лицо, которое хочется трогать и целовать. Я вижу человека, который прекрасен изнутри. А ты видишь, Мира?       Мира… видит. Как изгибаются брови, как едва закатываются глаза в удовольствии и блестят влажные губы. Мира всё видит. Потому что Денис направляет.       — Вижу.       «Благодаря тебе».       Двух пальцев внутри до постыдного мало. Мира кусает губы, тяжело дышит через нос, едва сдерживаясь, чтобы не податься бёдрами назад. Дениса хочется до безумия. Его хочется чувствовать, ощущать каждой клеточкой тела — не такого ужасного, как ему самому казалось.       — Вставь мне, — просит Мира. — П-похуй на гондоны. Или мне п-попросить романтично заняться любовью? Будет дополнением к твоей речи.       Ден улыбается и оставляет на Мирином бедре мягкий, почти нежный шлепок.       — Я бы тебя отъебал до звезд перед глазами, но, может, в другой раз. Поднимись ко мне, — просит он.       Сам усаживается на пятки, тянет Миру на себя, заставляя опуститься ему на бедра. Он трется членом между ягодиц, осторожно толкается внутрь головкой, а потом кладет Мире руки на бедра и шепчет в самую шею:       — Садись.       Мира рассчитывал на другое. Готов был позволить Денису прямо так, по-собачьи, не раздумывая. От того, что происходит сейчас, внутри всё расходится окончательно.       Он садится плавно и медленно, закусив губу. Пусть Ден маленький всюду — Мира отвык от чего-то, кроме собственных пальцев, и сейчас даже этого для него слишком много.       — Блядь.       Выдох выходит тяжёлым и рваным, свистящим сквозь сдавленный стон. Мира садится до конца, сжимается вокруг члена и замирает, давая себе время привыкнуть: не к заполненности — к нежности и ласке Сигитова.       — У меня глазомер с-сломался, судя по всему, — неловко смеется Мира; напряжение, копившееся весь вечер, начинает сходить. — Пиздец ты здоровым чувствуешься.       Ден обжигает его шею дыханием и новыми поцелуями. Мира под его пальцами — как пластилин: разогретый и податливый, весь стекший Дену на бедра, будто только этого всю жизнь и хотел. Он и правда хотел очень давно.       — Просто смазки мало, — сипло выдыхает Сигитов. — Я ещё и кончаю за две минуты. Поэтому, — он перекладывает одну свою руку на Мирин член, который и двумя, наверное, не обхватит полностью, — тебе придется со мной.       — Пиздец ты скорострел, — язвит Мира.       Хотя вообще чудо, что не кончил сразу же, как Ден вошел. Или от его языка. Или просто от слов: с них Миру плавило даже больше, чем сейчас, верхом на члене.       — Поговори со мной, — просит он.       Двигается плавно, не позволяя себе сорваться, впитывает каждый толчок, стонет тихо и сдавленно. Контролировать себя сложно, особенно с горячей ладонью на члене, но Мира себя заставляет, просто чтобы продлить удовольствие.       — С-скажи мне ещё что-нибудь.       Комплименты, поощрения, дебильные шутки, что угодно — Мире просто хочется слушать его голос, хочется ощущать уплывающую реальность, потому что в ней так быть не может. Но есть.       — Я влюбился в тебя, как только увидел, — признается Ден. — Я смотрел на твои фотки раньше и думал, сколько же фотошопа тебе нахуярили, а потом увидел вживую и понял, что без ретуши ты выглядишь ещё лучше.       Мира вздыхает и впивается пальцами в собственные колени; слушает внимательно, каждое слово пропускает через себя, как разряд тока.       — Мне снились твои блядские глаза. Я смотрел на тебя днем, а ночью разъебывался с того, что мне никогда не светит поцеловать твои губы.       Внутри всё на этот голос откликается, тянется к Денису, желает влезть поглубже — кожа к коже, сердце к сердцу.       — И я дрочил на твои шутки. Тупо, да? Похуй. Я крутил в голове все, что ты сказал за день, и просто за пару движений спускал, как малолетка.       Разрыдаться хочется так, что щиплет глаза, но Мира держится: проплакаться он успеет, когда до конца отпустит.       Он насаживается сильнее и глубже, не позволяет себе отвернуться от зеркала, смотрит мутными от желания и подступающих слёз глазами. Не смотреть невозможно — особенно сейчас, когда оргазм накрывает с головой.       Мира сжимается вокруг члена, стонет громко и протяжно, срываясь почти на звериный вопль; заливает живот и руку Дениса спермой, давится воздухом, но не перестаёт двигаться. И даже не думает слезать с члена.       Ден держится ещё немного, но оргазм накатывает все равно с неизбежностью цунами.       — Я люблю тебя, — выдыхает он и спускает прямо внутрь; выходит осторожно и медленно, выглядывает из-за Мириного плеча и улыбается, размазывая по его животу его же сперму. — Теперь можно и умирать. Ничего красивее мои глаза в этой жизни уже не увидят.       У Миры в ушах колокольный звон и шумящая кровь. Он жмётся к Денису бездумно и сильно в попытках пережить оргазм. Выходит с трудом.       Вообще не выходит, на самом деле.       Он поворачивается, жмется мокрым лбом к чужому плечу, слепо моргает, слушает себя и своё тело. Чувствует, как вытекает сперма, и этого хватает с лихвой, чтобы убедиться в реальности происходящего.       И в этой реальности Сигитов его выебал. Они правда потрахались, хоть Мира и был уверен, что секс для него теперь — самая недоступная вещь во Вселенной. Это даже не странно.       Это пиздец.       — Я в ахуе. — Тело бьёт мелкой, лихорадочной дрожью — оргазм и отхода до неприличия одновременно решили начать душить, и последний справляется в два раза лучше. — Скажи, что я умер, и это Ад.       Так смириться будет проще. И пережить всё сразу — или не пережить, если и правда умер.       Мира на это надеется.       — И хули т-ты до сих пор тут?       Мира поднимает взгляд, но в нём нет агрессии или претензии. Только непонимание: Денис получил, что хотел, можно уходить, если только не говорил всё это время правду. Сигитов кусает губы, прямо глядя в глаза, и тихо спрашивает:       — Ты хочешь, чтобы я ушел? Просто я очень сильно хочу остаться.       — Не хочу. Я думал, ты с-сам съебать хочешь.       Не думал — был уверен. И теперь вся эта уверенность рушится, как карточный домик, и Мира совершенно не знает, что с этим делать и как реагировать. Но точно знает, что из объятий Дениса уходить не хочется.       — Дай кокс.       Лицо Дениса — красноречивый ответ. Мира кривит губы.       — Блядь, Ден, я наркоман, смирись.       «Либо возьми всё в свои руки. Вылечи меня».       Мира будет не против. Мира готов отдать свою никчёмную жизнь Денису и позволить ей распоряжаться, как собака, которую подобрали с улицы.       Ден молча и осуждающе смотрит, и Колпаков вздыхает:       — Подай хотя бы сиги.       Право курить в кровати у него не отберёт даже Сигитов — при всём его желании.       С сигаретами Ден, видимо, готов смириться: пачку с зажигалкой он хватает со столика и сует Мире. Колпаков разваливается на постели, закуривает, выпуская дым в потолок, и Ден абсолютно безбожно на нем залипает.       — Пиздец какой ты охуенный, — шепчет Сигитов. Падает рядом, вглядывается в Мирино довольно-недовольное лицо. — Честно, если бы Мага тебя таким увидел, он бы кончил в штаны.       — Он бы на хуй раньше пошёл.       Может, с самооценкой у Миры и проблемы, но гордость ещё подает признаки жизни: Халилова после отказа Мира не пустил бы в постель даже под страхом смерти.       — Я думал, он тебе нравится. — Мира поворачивает голову, выпускает дым в сторону Дениса. — Ты же от него н-не отлипаешь.       Сигитов неловко улыбается, но вместо нормальной реакции на слова выдает только:       — Пойдешь со мной на свидание?       — Пойду, но… — Мира ухмыляется, паскудно и нагло, возвращаясь в своё привычное состояние злобной язвы. Сигитов сам решил чинить его самооценку — ему и терпеть последствия. — Только если ты дашь ему в ебальник.       — Без проблем. Мага меня отпиздит за это, правда, — смеется Ден, к Мире подбирается совсем вплотную и кладет щеку ему на грудь, заглядывая в глаза. — Надеюсь, я понравлюсь тебе с фингалом на пол ебала.       Мира ведёт плечом, устраивается удобнее; кладёт ладонь Дену на спину, осторожно и всё ещё неловко.       — Не проблема. Ты мне с прыщавым ебалом п-понравился. А ещё ты карлик с маленьким членом. Я не жалуюсь. — Мира делает ещё одну ленивую затяжку и выдыхает в воздух: — Не зассышь попиздиться — я тебе отсосу.       Ден не зассыт. Мира прекрасно знает, что Ден без тормозов, прекрасно знает, что у него критическое мышление включается только в Доте.       — Тогда готовь рот, — улыбается Сигитов и прикрывает глаза, вдыхая горький дым.       А когда открывает их, у него неуловимо меняется лицо.       — Хочешь трахнуть меня? — спрашивает.       — Я люблю быть снизу, — отвечает Мира: прямо и без толики стыда. Перед Денисом, кажется, больше в принципе не может быть стыдно. Мира переводит взгляд на его лицо, улыбается уголками губ. — Но хочу.       Потому что не хотеть Дена — преступление. Он пышет жаром, отдаётся эмоциями без остатка: такой открытый, такой искренний, такой… Такой, что у Миры от него протекает голова.       — Спиздел бы, если бы отказался.       Возможно, потом Мира решит, что не будет брать ответственность за эти слова, но сейчас ему похуй. Сейчас — совершенно ёбнутый вечер откровений.       — Ты, ну… милый? Тебя не т-только хочется ебать, типа… — Язык упрямо отказывается говорить хоть что-то хорошее — обжигать его ядом с собственных клыков куда привычнее. — Ты понял.       Денис улыбается. Но как-то ужасно ломко.       — Я понял.       Короткий поцелуй в бледную грудь, взгляд вбок. Ден садится, растирает плечи и не смотрит Мире в глаза.       — Может, завтра? — предлагает он. — У меня в номере смазка есть. Прикинь, как твой член сквозь мой живот проглядывать будет.       И почему-то тон его голоса заставляет Миру заволноваться.       — Ден?       Он садится, поджимает ноги, смотрит на Сигитова внимательно и терпеливо, пытается уловить то самое новое в его эмоциях.       — П-посмотри на меня. — Денис не реагирует, но Мира умеет быть жёстким, когда это нужно. — Посмотри на меня.       В этот раз он не ждёт исполнения просьбы — обхватывает подбородок свободной рукой, заставляет поднять на себя взгляд. И видит в глазах Дениса то, чего там не было никогда.       — Что случилось? — Догадки вырисовываются сами собой, и Мира озвучивает первую, не подумав: — Уже п-пожалеть обо всём успел?       Ден с трудом сглатывает, бегает глазами по Мириному лицу и выдыхает:       — Не пожалел. И никогда не пожалею… Тебя отпустило, Мира?       — Мне пиздец хуёво, если ты об этом.       Помимо сигареты Мира не отказался бы от стакана воды. По возможности с ядом. Но это не первый отход, который он пережил — и не последний, если Денис ничего не сделает.       — Я в себя п-пришёл, пока ты меня трахал. Скажи спасибо, что не блеванул на тебя. — Мира искренне не понимает, к чему этот вопрос, и почему Сигитов съезжает с темы. — Чё случилось?       Голос звучит серьёзнее. Мира придвигается ближе, заглядывает в глаза, делает новую затяжку и показательно выпускает дым Дену в лицо.       — Если я тебя разочаровал тем, что со мной с-сложно ебаться дольше пары минут, то сорян, не во мне дело.       Денис вдыхает этот дым, и его лицо становится до странного спокойным, несмотря на едкие слова. Ден берет в ладони Мирину голову, гладит большими пальцами скулы и притягивает к себе, чтобы коротко и мягко поцеловать тонкие губы. А потом просто дышит в них, глядя Мире в глаза.       — Я на секунду подумал, что ты дал мне только потому что был обдолбан, — признается он. — Я долбоеб немного, да?       Мира думает всего пару секунд, прежде чем ответить:       — Я дал тебе т-только потому, что был обдолбан.       Это чистая правда: трезвым Мира ни за что бы не рискнул даже предложить, не то, что зайти дальше. Потому что он неуверенное в себе ссыкло, пытающееся делать вид, что всё иначе.       — И ты долбоёб. — Мира отстраняется, чтобы сделать новую затяжку, и в этот момент в голове что-то щёлкает. — Бля. Я не это имел ввиду. В смысле, да, я дал тебе потому, что объебался. Просто я бы зассал по-другому.       Мира решает, что лучше сейчас выглядеть ссыклом, но всё объяснить, чем гордо промолчать, оказаться долбоёбом и потерять Дениса.       — Я бы не дал, если бы с-сам не хотел, я не ебусь с кем попало из жалости к себе.       Ден тянет в рот пальцы. Цепляет ногтем подсохшую корочку на лице. Царапает губы. И в глаза Мире опять не смотрит.       — Я думаю, что понял тебя, — хрипит он. — Я типа… Нихуя не понимаю, че я делаю. Но тебя хочу жесть как. Не только в плане секса.       — Это взаимно. Типа, вообще.       Мира способен доебаться даже до фонарного столба; способен задушить в разговоре любого, если сильно прижмёт; но вот излагать чувства — задача из разряда невыполнимых. Только пытаться надо: с Денисом слишком хорошо и уютно, чтобы рушить то, что только начало обрастать смыслом.       — Я ведь согласился пойти н-на свидание.       И точно не из жалости. Мира понятия не имеет, как сказать Сигитову обо всём, что он чувствует, не может найти подходящих слов, и потому выбирает действия. Он тушит сигарету, оставляет бычок в пепельнице и лезет к Дену с объятиями. Жмётся крепко, вплотную, тычется носом в горячую шею и мягко целует кожу.       — Забей, Ден. Это хуйня.       Денису не нужно думать о пустяках. Денису нужно думать о том, что он точно спас ему жизнь, и Мира благодарен ему до безумия.       — Ты мне н-нравишься. — Уже тише, почти шёпотом. — Без шуток.       Ден неуверенно обнимает Миру в ответ, мягко поглаживая его голую спину, нащупывая на ней точки-родинки.       — Ты мне тоже, — шепчет. — Очень. Но у меня никогда ни с кем ничего такого не было, и мне страшно пиздец.       — Мне тоже.       Потому что Мире кажется, что Денис всё-таки пожалеет и уйдёт: разглядит нормально при свете дня, припомнит все подъёбы и унижения. Такое не прощается. Мира не смог. Почему Денис должен?       — Ден, с-слушай, — он вздыхает тяжело и нервно. Это нужно озвучить. — Если я всё равно буду сукой, ты не съебёшь?       Мира иначе не может. Мире нужно язвить, плеваться ядом, злиться на всю Вселенную: так привычно, так просто и очень понятно. У Миры такой характер, сложный и холодный, перестроить себя по щелчку пальцев он попросту не сможет. Даже для Дениса.       — Я же в тебя такого и влюбился, — с улыбкой отвечает Сигитов. — Если ты перестанешь быть сукой, мир схлопнется. Сейчас поймешь, что ты реально красивый, и вообще невыносимым станешь.       Мира улыбается ему в шею. Денис прав: он уже чувствует себя лучше. И даже провоцирует конфликт между тиммейтами: не ради развлечения, а ради отмщения и торжества справедливости.       — Смотри, как бы тебя это не заебало.       Мира хорошо себя знает. И Денис его знает. Колпаков вредный и язвительный, и теперь, когда самооценка будет чиниться, а ломка вытряхивать душу, тяжело будет всем. Особенно тем, кто рядом.       — Но если з-захочешь уйти, я не буду тебя держать.       Подумав, Мира добавляет:       — Я просто отравлю тебе жизнь так, что ты захочешь сдохнуть нахуй.       — Вряд ли, — хрипит Сигитов.       Отлипает от Миры и смотрит на него, охватывая взглядом все тело разом.       — Возможно, ты заебешься от меня быстрее. Найдешь себе кого-нибудь получше, — улыбается Ден.       Лицо у него наконец становится нормальным: веселым, смешливым и ужасно раздражающим. Мира тянется за новой сигаретой и цепляет взглядом пакетик с остатками наркоты, к которой его рука тянется безотчетно — но чужая успевает быстрее. Мирины пальцы хватают пустоту, а Ден тихо произносит:       — Тебе это больше не нужно.       Колпаков заглядывает в глаза напротив, а потом подается вперед и благодарно прижимается своими никотиновыми губами к чужим, измученным и сухим.       Он прав. Мире это больше не нужно.