Зеркала

Я боюсь тебя прикончить, а когда-то боялся с тобой начать: Боялся, что будет больно, но больше боюсь сейчас. aikko — глаза-стекляшки

      В следующие несколько дней Денис так пристально наблюдает за Мирой, что к моменту завершения турнира для их команды чувствует себя слегка поехавшим: ему кажется ненормальным то, как быстро он выучивает все предвестники Мириного нервного срыва, как моментально учится на них реагировать (мягкая ободряющая улыбка, рука на колене под столом, осторожное давление на бедро — и взгляд у Колпакова становится чуть более осознанным, а истерика отступает).       Дену кажется странным, что между ними все еще как будто бы ничего нет — и одновременно есть абсолютно всё. Он понятия не имеет, как ощущаются настоящие отношения, но почему-то думает, что именно так: тепло, немного волнительно и очень тревожно.       Ден ненавидит тревожиться, потому что, едва на него накатывает очередной приступ, он тут же раздирает в кровь свои несчастные губы, расковыривает все лицо и обгладывает до мяса пальцы. Сейчас, на турнире, время для этого максимально неподходящее, и Денис глотает на ночь таблетки успокоительного в надежде, что наутро не будет ходить разъебанным и сонным.       Турик они въебывают все равно. Слава богу, что плохо играют абсолютно все, и никто из тимы не замечает, как потряхивает Миру в перерыве между картами с Азур Рей, никто не обращает внимание на его бегающие из стороны в сторону глаза, никто не спрашивает, как он умудряется высосать целую пачку сигарет за полдня. Всем действительно наплевать — и Ден не знает, беспокоит его это или успокаивает, но изъятый у Миры пакетик с порошком носит в кармане и нервно сжимает в кулаке просто на всякий случай.       Мира держится. Нервничает, пиздит больше положенного, постоянно что-то делает и куда-то спешит, на стрессе выигрывает дурацкий турнир по пинг-понгу, а потом сблёвывает прямо в кадку с цветком, когда софиты убирают, а камеры выключают.       — Ты как? — спрашивает Маша, осторожно поглаживая его, согнувшегося над кустом, по взмокшей спине, к которой второй кожей липнет футболка.       Колпаков ей не отвечает: небрежно смахивает руку, зачесывает назад волосы, на негнущихся ногах заходит в отель и бредёт в сторону своего номера в гордом ледяном одиночестве. Ден, наблюдающий из-за угла, как ебаный шпион, бесшумно пристраивается за ним и дает о себе знать уже у самой двери.       — Тебе, может, врач нужен? — тихо спрашивает, притормаживая Миру у входа.       Колпаков оборачивается, смотрит на Сигитова, как на конченого идиота, и лицо его наполняется таким скепсисом, что Ден и сам понимет, что спизданул глупость.       — С тобой остаться? — снова пробует он.       — Не надо, — абсолютно бесцветным голосом выдыхает Мира и скрывается за дверью, даже не дав Дену пожелать ему спокойной ночи. Хотя, может, это и хорошо: все равно бы прозвучало как издевка.       Вечером следующего дня Ден наблюдает, как Мира успокаивается после трех коктейлей и двух часов монотонных покачиваний уставшим телом под песни Доры. Это странно, и нелепо, и глупо — но Ден почему-то только сейчас на самом деле понимает, насколько Мира изломанный внутри, изъеденный одиночеством и разрушенный зависимостью. Сигитову хочется знать, что из всего того, что он называет Мирой, действительно Мира, а что — только легкий бледный кокаиновый налёт.       И Ден тащит его на тусовку. Афтепати в Эмиратах — на его памяти одна из лучших вечеринок, что были за весь прошедший год: громкая музыка, танцы прямо на белом теплом песке в кричащих всполохах светомузыки, столики под открытым небом, жара, алкоголь, которого тут быть якобы не должно… и Мира. Совершенно непотребно красивый Мира, уже чуть поднакидавшийся и оттого расслабленный, улыбающийся мягко и хитро, как кот. От него такого у Дениса внутри пожар.       Одетый в кои-то веки не в охуеть какой «овер» оверсайз, а в обычный человеческий свитер, Мира все равно выглядит на фоне людей в футболках и тонких рубашках слишком чужеродно, и Ден, хотя знает, почему он так упакован, дергает его за рукав и вполголоса просит:       — Сними, а? Ты в футболке охуенный.       И если Мире будет надо, Сигитов начнет доказывать ему это прямо сейчас, у бара, встав на колени и взяв в рот — но Мира только смотрит с искренним удивлением и спрашивает:       — Нахуя? Мне холодно.       Раздевание в огромном скоплении людей в Мирины в планы явно не входит, напротив: он тянет рукава свитера ниже, прикрывая кисти почти целиком, ёжится неловко, обнимает себя руками — и Денис гадает, действительно ли Мира настолько мерзлявый, или он просто убедил себя в том, что ему холодно, лишь бы не признаваться самому себе, что на самом деле ему страшно.       Колпаков заказывает себе совершенно гейскую текилу, протягивает Дену стакан чего-то безалкогольного, нарочно касаясь костяшек пальцев своей холодной рукой и замирая на них на пару секунд дольше прилично-дружеского.       — В душе не ебу, чё это, он на арабском с-спизданул, — сипло произносит он.       По крайней мере, в стакане нет алкоголя. Вроде бы. Мира просил на английском, но Ден не уверен, что бармен вообще знает английский — и, если быть честным, собственный напиток не слишком сильно его волнует. Дену все равно безумно жарко и пьяно от того, как сильно хочется поцеловать Миру прямо сейчас. Чтобы он тоже разгорелся, чтобы почувствовал себя охуенным — таким, каким должен себя чувствовать.       Но позволить себе целовать Миру на людях Ден не может. Не может даже позволить себе повиснуть у него на шее — может только прижаться по-пидорски близко, приподняться на носочки и прошептать ему на ухо:       — Ты выглядишь охуенно. Ты невероятный. Посмотри на людей вокруг, они все тебя хотят.       Ден, конечно, преувеличивает: на них вообще никто не обращает особенного внимания, потому что на другом конце танцпола Слава и Мага состязаются в танцах, но у Миры по шее от его слов все равно ползут мураши, поднимая вверх тонкие волоски, едва видные даже в неоне.       Мире от его слов и хорошо, и неловко: он не умеет принимать комплименты с достоинством, так же, как не умеет смотреть в зеркало без злости, и Ден, которому просто по-человечески хочется его успокоить, оставляет на бледной шее едва заметный поцелуй: короткий и невесомый, потерявшийся в бьющих по низам басам.       — А я чувствую себя охуенно от того, что ты весь достаёшься только мне, — добавляет он, обжигая дыханием ухо.       Мира вздрагивает, сжимает рюмку так сильно, что кажется: ещё немного — и толстое закаленное стекло точно треснет.       — Никому, кроме тебя, я и не нужен, — почти шепотом свистит он, а потом, будто опомнившись от алкогольного марева, вполсилы отталкивает Дена, пихая под ребра. — Ты че делаешь? На нас с-смотрят.       В голосе у него нет ни капли осуждения: там только сахарное, приторно-сладкое довольство и кислая, как лайм на ободке рюмки, неуверенность. Но он хочет, чтобы Ден продолжал, и Сигитов думает: «Пусть смотрят». Пусть все смотрят. Мира может думать, что угодно, но Дена будоражит и греет одна только мысль о том, что кто-нибудь решит, будто Колпаков и правда достался ему.       — Похуй. Я бы тебе отсосал прямо здесь. — Ден прижимается ещё ближе, кладет одну ладонь Мире на бедро, осторожно сжимает сквозь ткань штанов — и теперь они со стороны точно выглядят, как любовники. — Сними, умоляю тебя. Хочу смотреть на тебя. Хочу тебя.       — Что снять? — спрашивает Мира, встряхивает волосами и кивает вниз, на ладонь, трогающую открыто и нагло. — Штаны? Нас выгонят нахуй.       Ден улыбается. На самом деле, он вообще не против, чтоб выгнали: тогда они почти наверняка завалятся в ближайший номер, упадут на свежие простыни рядом с наполовину собранным чемоданом и проведут остаток вечера только вдвоем, и Сигитов снова будет нежить Миру в своих руках, будет искать на его теле уязвимые места, изучать каждый сантиметр кожи губами, пока ему позволяют.       — Допивай, — обрывает его мысли Колпаков, опрокидывая в себя шот. — И пошли.       На лице у него смесь сосредоточенности и решимости: у него явно есть план, и Ден заранее согласен абсолютно на всё, хоть и ужасно хочется, чтобы на них смотрели и дальше. Но Мира наклоняется к самому уху, касается кожи губами, целует почти открыто, и выдыхает с лихорадочным жаром:       — Поебёмся в толчке?       Ден вздрагивает и отставляет нетронутый стакан на барную стойку. Он помнит, о чем они с Мирой договаривались, но очень сомневается, что его огромный член сможет принять хоть где-то, кроме постели, после минимум четырех пальцев и хорошего минета. Отказывать он не собирается, потому что он ебанутый, а Мира выглядит так, что у Сигитова жопа отвалится, если он не использует ее по назначению, но голос все равно дрожит от неуверенности.       — Пошли, — хрипит он.       И кое-как от Миры отлипает, чтобы уйти в туалет в одиночестве, чтобы не давать новостникам лишние поводы написать пять тысяч статей о том, что случилось на рандомной вечеринке в отеле. Хоть тут и нельзя снимать. Хоть в коммьюнити и есть негласное правило о таком не распространяться.       Ден заходит в толчок, где будто специально погромче нарубили музыку, и ждёт Миру пару минут, а когда тот показывается на пороге, ныряет в первую же свободную кабинку. Хорошо, что тут чисто; плохо, что страна мусульманская: застукают — отрубят обоим члены. Или головы.       Мира закрывает за собой дверь, занимая добрую половину свободного пространства; толкает Дениса в грудь, заставляя прижаться к стенке спиной, и без вопросов жмётся губами к шее. Целует хаотично, жадно, оставляет за собой зудящие следы укусов, от которых внутри у Дена все гудит, как растревоженный осиный улей.       — Я смазку с собой не брал. Порву ведь т-тебя нахуй, — шепчет Мира.       И это в лучшем случае. Ден знает, что они несовместимы по абсолютно всем параметрам, но хочется им обоим так сильно, что у Сигитова ноют яйца, а Мира жмётся пахом к бедру, демонстрируя всё свое огромное желание.       — Но если я тебя не выебу, у меня хуй отвалится, — почти виновато добавляет Колпаков.       Шумно втянув воздух носом, Мира оставляет поцелуй поверх одного из укусов, делает полшага назад, упираясь в противоположную стену узкой кабинки, и наконец стягивает с себя свитер. Ден кусает губы и смотрит на него, в одной широкой футболке выглядящего почти голым: тут и острый разлет ключиц, торчащих из-под ворота, и несколько темных родинок, черных на белом, как свежие мазки масла по чистому холсту, и рельеф мышц, который Ден скорее угадывает, чем видит.       Это охуенно — Мира охуенный — и плавит мозги получше, чем могли бы любые вещества.       — Дойдем до номера и выебешь там, — обещает Сигитов, но и сам хочет прямо сейчас, прямо здесь: хотя бы что-нибудь, хотя бы еще несколько поцелуев. Не обязательно в губы.       Ден улыбается и подходит вплотную; хватает Мирин свитер, вешает его горлышком на крючок, а потом смотрит в тёмные глаза снизу вверх, облизывает губы и приоткрывает рот, тяжело дыша, вдыхая разом и запах алкоголя, и аромат парфюма, и легкий соленый привкус пота.       — А щас выеби меня в рот, — хрипит он, срываясь на свист, падает на колени на холодный каменный пол, тут же впиваясь зубами в застежку на Мириных штанах.       — А ты не задохнёшься? — спрашивает Колпаков. В голосе звенит беспокойство, слышное даже сквозь шум бита, но его ладонь все равно опускается в кудрявые волосы, гладит ласково и нежно, прижимает к себе поближе; второй рукой Мира помогает стянуть с себя штаны до колен вместе с бельём. — Если ты тут с-сдохнешь, подавившись хуем, меня посадят, ты в курсе?       Денис хихикает совсем неуместно и почти истерически; пытается поймать Мирин член, ускользающий из-под губ, хлопающий влажной головкой по щеке, размазывающий по коже смазку. Мира играется с ним, как турок, который не хочет отдавать туристам мороженое, и Дену одновременно смешно и горько от того, как его раз за разом наёбывают, поманив и снова не дав.       Он хмурит брови, поднимает на Миру обиженный взгляд и видит его лицо: ошалевшее, довольное и буквально дышащее желанием. Тени ресниц ложатся на щёки широкими мазками, губы блестят от влаги, чуть приоткрытые и напряженные, кадык ходит под кожей так, что Дену хочется впиться в него зубами. Сложно обижаться на Миру, когда он такой; еще сложнее обижаться, когда его пальцы наконец направляют головку к открытому ждущему рту, мажут влагой по губам, осторожно проталкивают член внутрь.       — Не глотай весь, — вполголоса говорит Мира, и Денис эту фразу читает по губам. — Будь п-послушным мальчиком.       Если бы Мира знал, насколько много Денис готов для него сделать, наверное, позволял бы себе гораздо больше, но сейчас он осторожничает, прижимает к себе бережно и почти трепетно, и Сигитов его не торопит. Он обязательно признается, что хочет попробовать с Мирой всё, расскажет и покажет все грани своей испорченности, когда они останутся вдвоем, когда его жопа станет скользкой от смазки, а тело поплавится у Колпакова в ладонях — а сейчас он просто высовывает наружу расслабленный язык, позволяет проехаться по нему головкой, потыкаться ею за щеку, растянуть губы, проталкиваясь глубже.       Дену в кайф. Он прикрывает глаза и весь оплетается вокруг этого члена, ласкает языком, прощупывая каждую неровность, каждую выступающую на коже вену, каждый крохотный волосок у основания. Он насаживается головой поглубже и замирает, когда крепкая головка утыкается прямо в горло, тяжело дышит носом и хватается за Мирины бедра пальцами. Слюны становится много, но легкое подташнивание Ден просто игнорирует и двигается, стараясь обхватить губами и щеками поплотнее.       Мира, обнимающий его голову руками, на голой похоти толкается глубже, но тут же одёргивает себя, немного отстраняясь.       — Блядь, прости. Расслабь горло.       Денис расслабляется, хотя толку от этого немного, и Мира позволяет себе снова податься бёдрами вперёд: плавно и осторожно, не давая возможности подавиться. Ледяные подушечки скользят по щекам, сползают к шее и щупают под самым подбородком, где мышцы напрягаются, удерживая рот открытым       — Если п-проглотишь полностью, я сразу кончу, — предупреждает он зачем-то. Будто это проблема. Будто не этого Ден добивается.       Сигитов смотрит вверх и встречает подрагивающие зрачки Мириных потемневших в черноту глаз, разглядывающих его, как самую красивую, самую экстравагантную, самую грязную на свете порнуху, — и пытается расслабить горло ещё сильнее; двигает головой, пытаясь по миллиметру насаживаться все глубже и глубже, подталкивает Миру за бедра себе навстречу, показывая, что он тоже может двигаться.       Колпаков слушается и ебёт в рот; от его толчков, медленных, но сильных, в голове у Дена ни одной четкой мысли: только музыка и чужое дыхание, а слюна, горячая и вязкая, течет по подбородку вниз вместе со слизью из носа и собирающимися в глазах неконтролируемыми слезами.       Ден чувствует себя разъебанным, и это ощущение наполняет жаром его всего; он вытягивает шею, толкается головой навстречу движению Мириных бедер, и головка его члена неожиданно скользит куда-то глубже. Ден замирает, уперевшись носом в чужой лобок, и хлопает ресницами, не решаясь даже сделать вдох.       Мира смотрит на него несколько секунд, тоже не двигаясь, а потом делает еще два движения бедрами и до смешного быстро сдерживает обещание. Он сжимает в тонкую полоску бледные губы, чтобы не застонать слишком громко, впивается пальцами Дену в волосы почти до боли и не даёт отстраниться сразу же: вжимает в себя крепче и держит, пока его член подрагивает внутри, спуская Сигитову прямо в глотку.       — Ебануться, — хрипит Мира, едва приходя в себя и отпуская Дена, который без разрешения не смел дышать и двигаться. — Живой?       Сигитов сглатывает лишнюю слюну и тут же начинает кашлять, потому что встревоженное горло саднит так, будто он заболел или пожрал гвоздей, но Мирино лицо в момент, когда он кончал ему в горло, отпечатывается у Дена в памяти, кажется, навсегда.       — Живой, — хрипит он, с трудом поднимаясь на ноги и утирая лицо запястьем, жмется к Мире поцелуем, на похуй вымазывая штаны в остатках своей же слюны, хотя прижиматься грубой тканью джинс к чужому члену прямо после оргазма, наверное, не стоило бы. — Подрочишь мне?       — Я и пососать могу. Можешь мне н-на лицо спустить.       Мира подслеповато щурится из-под челки, вглядываясь Денису в лицо, а потом натягивает штаны обратно и сам опускается на колени; жмётся щекой к члену через ткань, трётся упрямо и дразняще, не отрывая взгляда.       — Не ссы, в твоём случае я при всём желании не задохнусь, — со смешком выдыхает он, жарко целуя пах через ткань. — Хотя способ самоубийства интересный.       Ден на это смотрит и просто охуевает: Мира перед ним на коленях. Звучит как что-то из разряда несбыточных мечт, на которые дрочат бесконечно, не надеясь на исполнение, но Ден почему-то своё получает — и не до конца верит, что все это реально, что Мира правда хочет его, а не подбирает первого согласного, потому что под веществами ему все равно.       Приходится напомнить себе, что пакетик с остатками кокаина так и покоится в его кармане.       — Пошли к тебе. Выеби меня, и кончу тебе куда захочешь, — хрипит Ден, потому что этот огромный член хочет в себя безумно: до трясущихся пальцев, до мокрых трусов. Он тянет Миру на ноги и выталкивает из кабинки. — Иди. Я за тобой.       Мира уходит, едва не забыв прихватить с крючка свитер. Ден на пару минут задерживается, чтобы отдышаться и мало-мальски прийти в себя, а потом умывается ледяной водой и кое-как выбирается с тусовки без прицепа в виде веселого, горячего и потного после танцев Маги, которому слишком долго приходится объяснять, что он просто хочет уйти спать.       Через полчаса Денис заходит в Мирин номер, дверь которого оказывается слегка приоткрыта — и начинает раздеваться, ещё даже не захлопнув ее; бросает Мире на кровать смазку, за которой пришлось зайти в свой номер, стягивает с себя футболку и кидает ее на пол, принимаясь расстегивать джинсы. Кроссы и штаны Ден бросает у двери, носки с бельем снимает уже возле кровати и забирается на нее коленями; ползет к Мире, устраивается верхом на его обнаженных бедрах и наклоняется, чтобы поцеловать.       — Я думал, тебя с-спиздили, — хрипит Мира, обнимая его талию обеими руками. — Почти расстроился.       А ещё — слишком очевидно заскучал. Денис видит это и во взгляде, голодном, диком, но вместе с тем неуловимо тоскливом, и в неловко закушенной губе. Сигитов наклоняется ниже, упираясь руками в широченные Мирины плечи, и утягивает его в медленный мокрый поцелуй, в котором растворяется и слабеет всем телом.        — Я в душе не ебу, как ты весь в меня влезешь, — сбито выдыхает он, едва отстранившись. — Но хочу пиздец.       Мирины ладони скользят по телу, сжимают кожу в пальцах, едва согревающихся от Денисова тепла, и ощущаются так приятно, что Сигитов стонет сквозь приоткрытые губы и почти неслышно бормочет:       — Я до сих пор в ахуе с того, что ты мой.       Он сам не знает, зачем это говорит. Наверное, для того, чтобы Мира между строк прочитал его волнение, чтобы понял и утешил, чтобы сказал, что между ними действительно что-то есть, а не Денис себе все это придумал. Но Мира лишь опускает огромные ледяные ладони ниже на узкие бёдра, гладит кожу, покрывающуюся мурашками под этими касаниями, и осторожно царапает короткими ногтями, оставляя за собой едва заметные следы.       Денису бы хотелось, чтобы он раскрасил все его тело в самых заметных местах. Чтобы потом кто-нибудь спросил, откуда это. Чтобы их с Мирой принадлежность друг другу жила не только в его голове.       — Че делать будем, если п-пополам треснешь? — с мягким смешком спрашивает Колпаков, и этот смешок… не пугает, нет, он просто резонирует с чем-то внутри — с чем-то, названия чему Денис не знает.       — Не тресну. Надеюсь.       Холодные руки отпускают его, и Мира тянется к смазке; открывает флакон одной, выдавливает на вторую, растирает лубрик между пальцами и пытается согреть, а потом молча смотрит на него несколько секунд — и льёт ещё, будто не знает, сколько нужно.       Ден тоже не знает, но в их ситуации поставил бы на весь тюбик целиком.       Мира смотрит ему в лицо, улыбается странно, чистой рукой оттягивает одну ягодицу в сторону, а влажными пальцами другой осторожно давит на вход, гладит по кругу, но не спешит: проталкивает едва ощутимо, почти одни подушечки, и снова гладит.       — Расслабь жопу, иначе это будет п-последний секс в нашей жизни.       Ден старается, но не то чтобы у него в этой хуйне вообще был опыт. Собственные два пальца, вставленные в жопу пару раз просто ради эксперимента, не считаются: как минимум потому что у Миры один палец как его два, а член… Лучше даже не думать и не сравнивать ни со своим, ни с любым другим.       Прикосновения скользких пальцев приятные, расслабляющие и одновременно заставляющие сжиматься в поисках удовольствия, и от того, что это Мира его трогает, всё ощущаются слишком ярко. У Дена дергается, мокнет и блестит головкой член, он смотрит вниз на Мирин, уже возбужденный снова, и думает: пиздец. Пиздец-пиздец-пиздец.       — Хочешь, я тебе еще пососу? — предлагает он, поднимая взгляд. Рот точно не порвется — уже проверено.       Но Мира лыбится во весь рот, на дне его темных глаз искорками оседает что-то неправильное и чужеродное, но Ден слишком плохо разбирается в эмоциях, чтобы понять, что именно. Мира облизывает губы, тычется кончиком одного пальца в сжатую дырку и выдыхает:       — Не, ты меня уже забайтил. Давай, расслабляйся, в твоих интересах в-выжить.       В интересах Миры, вообще-то, тоже: видимо, потому он и толкается внутрь всего одним пальцем: мягко и осторожно, чтобы не навредить, будто только прощупывая границы дозволенного. Но у Дениса вдруг возникает ощущение, что он тут лишний.       — Норм? — спрашивает Колпаков.       Денис кивает и прикрывает глаза, пытаясь объяснить самому себе, непонятно с чего вдруг запаниковавшему опять, что Мира не делает ничего плохого, что он заботится о его комфорте, что Ден просто снова накрутил себя и загнался по хуйне, что это просто его тревожность продуцирует бредовые мысли, совершенно никак не связанные с реальностью. Что Дену, в конце концов, действительно нужно просто расслабиться и получать удовольствие, пока есть такая возможность.       Мира добавляет второй палец, и Ден дуреет от своей ужасающей натянутости. Как в его крохотную задницу впихнуть Мирин член и не разорвать — непонятно. Как в этой ситуации успокоить себя — непонятно вдвойне. Как не сойти с ума, когда внутри всё орёт в голос от паршивого ощущения неуюта, Ден даже не пытается придумать.       — Дыши глубже. И с-смотри на меня, — почти шепотом просит Мира.       Ден открывает глаза и смотрит, кое-как пытаясь дышать и не разваливаться на кусочки. У Миры в глазах желание жгучее и дьявольское, а у Дена внутри ебаный пожар во всех смыслах — и от Мириных пальцев, и от его взгляда, и от смущения, выступающего на щеках некрасивыми красными пятнами. Он ещё никогда не чувствовал себя таким желанным, и в то же время таким уязвимым. Таким хрупким.       Ден кусает губы, но старается расслабиться, привыкнуть к этому ощущению, впитать кожей все прикосновения. Он берет одну Мирину руку в свою, подносит к лицу, осторожно целует подушечки пальцев и просит:       — Потрогай меня где-нибудь ещё. Пожалуйста.       Мира вздыхает шумно, царапает язык о собственные зубы и касается рукой Денисовой груди; гладит кожу, спускается к соскам: зажимает один между пальцами, царапает и оттягивает, внимательно следя за реакцией. И добавляет внутрь третий: этого уже много, Денису больно, он шипит и морщит нос, но Мира не тянет и толкается пальцами глубже, прокручивает внутри и следом жмётся к груди уже губами.       — Я пиздец тебе завидую, — говорит он в самую кожу совсем не своим голосом. — Тому, как ты с-себя принимаешь и не ссышь ничего делать.       — Я ссу, — сознается Ден, цепляясь за Мирины плечи. — Но все равно делаю. Весь секрет.       Потому что Ден, хоть и без тормозов, но тот еще трусишка. Он бы, наверное, так и сжирал Миру глазами дальше, не решился бы ни заговорить о чем-то, кроме Доты, ни признаться в чувствах, если бы не увидел, как у Миры из носа хуярит кровь. Как он бросает взгляд в зеркало и с отвращением отворачивается, как кутается в свой блядский оверсайз даже в ебаных Эмиратах, где сдохнуть можно, постояв на улице полчаса.       Ден подается к Мире ближе и ниже. Пробует сесть на его пальцы ещё глубже, ощутить их все до самых костяшек, старается расслабиться максимально, невзирая на тянущую боль.       — Надо ещё один, — хрипит он. — Не влезешь так…       — Давай сразу кулак всуну, — язвит Мира, но четвёртый палец всё-таки добавляет. Входит тяжело, трудно и болезненно, но лучше боль от пальцев сейчас, чем разрыв жопы от члена потом. — Не, кулак не влезет.       Зачем так шутить в ситуации, когда Ден и так чувствует себя пиздец уязвимо, не очень понятно, но Сигитов молчит — и снова зачем-то вспоминает, что Мира пьян и, наверное, до сих пор на отходах. Не совсем в себе. И, может быть, конкретно Дениса он на самом деле не так уж хочет.       Мира двигает внутри всеми пальцами, толкается до самых костяшек, безуспешно старается согнуть и растянуть ещё больше. Но у тела Дениса есть свои пределы.       — Ляг на спину, — просит Мира. — Лучше уже не с-сделаю, сорян, у тебя не жопа, а мышиная нора.       Дену и правда так себе: и от ощущений, и от своеобразных Мириных комплиментов. Ему больно и хочется слезть, сказать, что он передумал, тупо и ссыкливо сбежать. Но Дену хочется — и как будто бы уже не столько самого Миру, сколько доказать ему, что он может. Что он вынесет, и вытерпит, и вообще сделает для него всё, что угодно.       Сигитов осторожно снимается с Мириных пальцев, укладывается на спину и сгибает ноги. Неловко пиздец. Хочется прикрыться. Хочется заорать. Ден отводит взгляд и кусает губы, пальцами впиваясь в простыню. Пусть Мира сделает всё сам, всё равно Денис понятия не имеет, как сделать этот секс более-менее безболезненным.       Видимо, просто расслабиться, дышать и постараться не слушать Мирины приколы.       — Ебать ты, — как будто бы восхищенно тянет Мира, — охуенный.       Он устраивается между Денисовых бёдер, льёт смазку себе на член, размазывает по всей длине — Сигитов смотрит, едва дыша, до сих пор не понимая, как это в него влезет. Приставив головку ко входу, Мира кусает себя за губу — и тоже почти перестаёт дышать, когда толкается внутрь со всей своей пьяной осторожностью. И стонет, не сдержавшись.       Ден морщится, жмурится, шипит, хрипит — и только усилием воли не сжимается на члене ещё сильнее.       — Блядь, — тяжело выдыхает он. Сбежать теперь хочется сильнее. Еще лучше — отмотать время до момента, когда он вообще это все предложил. — Подожди секунду, — просит Ден.       И дышит медленно и глубоко, в ахуе от того, что он, кажется, сейчас реально порвется. Он расцепляет пальцы левой руки, впившиеся в ткань намертво, и укладывает их на свой член; осторожно растирает по стволу смазку, сжимает себя под головкой, мелко дрочит, не давая члену упасть от боли.       — Надеюсь, тебе хорошо, — выдыхает Ден.       Мира тяжело, со свистом выпускает воздух из легких и согласно кивает.       — А тебе?       Лицо у Дениса наверняка пиздецки скорбное, потому что секунду спустя Мира меняется в голосе и говорит:       — Я могу вытащить. Отсосу тебе и ляжем спать.       Он не двигается, войдя одной головкой, кладет свою ладонь поверх Денисовой, сжимает член у основания, двигает несколько раз, пытаясь расслабить, и поднимает выжидающий взгляд.       Ден никогда себя не простит, если сейчас сдаст назад. И Мира тоже не простит, хотя и говорит обо всем этом так, будто все нормально. Нет, нихуя не нормально. Дену очень нужно ему показать, что он Миру любит и принимает таким, как есть, всего — без исключений. Даже таких больших.       — Я в порядке, — хрипит Сигитов.       Пока они с Мирой медленно надрачивают его член, он осторожно сжимается на чужом несколько раз, пытается потужиться и вытолкнуть, разминает свои мышцы так, как умеет — нагрузкой и релаксом. И, едва ему становится чуть легче, Ден наконец позволяет себе посмотреть на Миру.       — Двигайся, — просит он сбившимся в писк голосом.       Первый толчок выходит тяжёлым и натужным. Мира не входит до конца — лишь наполовину, но Дену и этого пока слишком много, — и громко, довольно стонет, мелкими покачиваниями бедер ввинчиваясь так глубоко, что Дену больно по ощущениям где-то в районе желудка.       Мира смотрит почти восхищенно, смещает руку с члена на живот и накрывает ладонью едва заметную выпуклость на нем.       — Пиздец, — шепчет он; делает ещё несколько движений, от удовольствия заламывая брови — а потом все вдруг в одно мгновение ломается.       Перемены на его лице Сигитов осознаёт не сразу.       — Слушай, — вкрадчиво начинает Колпаков, замирая и глядя на Дена своим черным пьяным взглядом, — пакетик с коксом ещё у тебя?       Ден застывает, пытаясь понять, откуда вообще он знает, что Сигитов его не выбросил, а ещё — гадая, о чем Мира думал в момент, когда вдруг решил, что ему снова надо обхуяриться. Ден накрывает своей рукой Мирину, сжимает ее и спрашивает мягко, будто разговаривает с сумасшедшим:       — Зачем тебе?       — А ты как думаешь? — ехидно спрашивает Колпаков.       Взгляд у Миры мутный от алкоголя. Денис вспоминает, как несколько дней назад он так же прямо смотрел на него, объёбанный в сопли, и понимает, что больше никогда не хочет этого видеть. И Мира тогда согласился, что ему это тоже не нужно.       — Нет, — резко отрезает Сигитов.       Лицо у Миры становится мрачным и совсем сучьим.       — Дай, — требует он.       Бледные руки с обеих сторон до боли впиваются Дену в бедра, насаживают на себя сильнее, и Сигитову вдруг становится страшно. Мира выше, больше и, кажется, вообще не здесь; Мира может сделать ему невыносимо больно, если захочет, и лицо у него в эту секунду такое, что Дену кажется, будто он уже хочет.       — Нет, — все-таки повторяет Сигитов.       — Ден, — с ощутимой угрозой в голосе давит Мира. Давит во всех смыслах, и если его моральное давление терпеть несложно, то давление сильных длинных пальцев ощущается реальной опасностью.       — Я же сказал, нет. Я выкинул эту хуйню, — врёт Ден.       — С-сука, — злобно шипит Колпаков. Он смотрит Сигитову прямо в глаза, и его пьяный взгляд ужасает. Дена прошибает холодным потом, и он тихо выдыхает:       — Мира…       — Заткнись, — хрипит Колпаков.       В следующее мгновение его руки снимают Дена с члена, а потом с силой насаживают обратно по самое основание — до громкого и влажного шлепка бедер о бедра. Сигитов вскрикивает от боли, на голых рефлексах упирается руками Мире в грудь и тут же осознаёт: хуй он его сдвинет.       Мира пьян, зол и невменяем — комбинация, которая его физическую силу бустит до предела, и Дену с этой мощью совладать нереально. Это страшно, и он чувствует, как сердце начинает биться сильнее, а к горлу подбирается паника, По спине ползут мурашки, поднимая дыбом все волоски от ног до загривка, и Ден просит — почти плачет:       — Перестань, мне плохо.       Мира делает еще один толчок и выдыхает яростно и горячо:       — Тебе плохо? — Снова толчок. — От чего, с-сука? Ты же сам об этом просил. — Еще один. — Сам умолял тебе засадить.       Ден пытается вспомнить, когда это он умолял, но почти сразу понимает, что это бред: мысль, не имеющая никакого отношения к реальности, родившаяся у Миры в голове в состоянии, далеком от нормального. Он пихает Колпакова в плечо коленом, лишая силы вцепившиеся в бедра пальцы, и резко снимается с члена, отползая подальше.       — Ты не в себе, — стараясь оставаться спокойным, отмахивается Ден, переворачивается на колени и отползает к краю кровати, чтобы подхватить с пола свои трусы. — Поговорим завтра, когда проспишься. Я пошел к себе.       — Ты охуел? — ядовитым шепотом за спиной.       Следующие несколько секунд растягиваются для Сигитова в маленькую, жутко долгую вечность. Он чувствует сначала ледяные пальцы на собственных лодыжках, сжимающие до того сильно, что тут же немеют пальцы на ногах, чувствует рывок и как его тело, потерявшее опору, распластывается по постели, а потом съезжает по простыне назад резко и быстро.       — Никуда ты не пойдешь, — слышит он.       И сильные руки вздёргивают его на колени, а горячий твердый член врезается в зад сразу и до конца. Ден кричит от неожиданности и резкой боли где-то глубоко в кишках; заводит руку за спину, чтобы схватить Мирину ладонь и сбросить с бедра — и оказывается прижатым к матрасу с заломленным к самой шее запястьем.       Боль в неестественно вывернутом плече оказывается такой сильной, что на пару секунд он обмякает всем телом, и Мире этих мгновений оказывается достаточно, чтобы заломить вторую руку тоже.       — Мира, блядь, отпусти, — болезненно стонет Ден.       — С-смотри в зеркало, сука, — с издевкой выплевывает Мира.       И Денис смотрит, сам не понимая, зачем; поднимает голову, вглядывается в движущиеся в отражении тела, подрагивающие в такт раскачиванию мира в его глазах, и стонет едва слышно от толчков, раздирающих его и снаружи, и изнутри.       Его собственное лицо в зеркале выглядит красным и блестящим от влаги; Денис разглядывает свое напряженное тело, выгнутое дугой и сведенное судорогой неприятия, смотрит на нависающего над ним Миру, кажущегося теперь еще больше, еще мощнее с натянутыми под кожей канатами плечевых мышц, пытается поймать его взгляд за упавшими на лицо черными прядями.       И жалеет, когда это происходит. Мира смахивает волосы с лица таким совершенно своим движением, но глаза у него чужие — холодные и жестокие, впивающиеся Дену в мозг розовыми шипами. Мира облизывает губы, сильнее давит на стиснутые за спиной руки, кусает чуть высунутый наружу язык и улыбается абсолютно демонически.       — Мира… — одними губами шепчет Ден.       — Закрой рот.       — Мне больно. — Хотя боли Сигитов уже как будто бы не ощущает: только всепоглощающее отчаяние, расплывающееся по венам жгучим кислым ядом.       — Мне похуй.       Денис прикрывает глаза, чтобы больше этого не видеть. Все физические ощущения сбиваются в клубок горького разочарования под ребрами, стоны склизким липким комом застревают в горле. Денис молчит, стискивает зубы и просто пытается не заплакать, пока Мира втрахивает его в постель сильными, глубокими толчками.       Боль перестает существовать — остаётся только странное опустошение, мутное и ни на что не похожее, и Ден тонет в этой чернильной пустоте, будто проваливается за горизонт событий черной дыры, где его расщепляет на атомы, и он сам перестает существовать тоже.       Он даже не сразу осознаёт, когда Мира заканчивает. Просто в какой-то момент бедра опадают на постель, и легкий шлепок по заднице приводит его в чувство. Ден открывает глаза, смотрит в зеркало, как Мира отодвигается к тумбочке и хватает с нее пачку сигарет.       По ляжкам что-то стекает, но Сигитов не обращает на это внимания — только с трудом все-таки сползает на пол, чтобы нацепить трусы и подобрать носки. Неровным шагом он идет к двери, возле которой сбросил джинсы, неловко натягивает их, пытаясь игнорировать простраливающую внутренности боль, а когда слышит щелчок зажигалки, позволяет себе обернуться и посмотреть на Миру.       На Миру, который на него самого не кидает даже косого взгляда.       Ден обувается, накидывает футболку и сует руку в задний карман; вытаскивает оттуда пакетик с остатками Мириной ебаной наркоты, которая ему, по всей видимости, дороже всего на свете — и кидает его на край кровати.       На языке вертятся отвратительные вещи: крики, проклятия, пожелания смерти от передоза, — но Ден давит это всё внутри себя и просто смотрит, как Мира с дрожащими руками бросается к этому блядскому пакетику, зажав между пальцев тлеющую сигарету.       «Может, поэтому всем вокруг тебя всё равно», — думает он. А потом оборачивается, бросая последний взгляд в зеркало. В его отражении Мира, просыпавший порошок на простыню, как псина тычется в нее носом, снюхивая и слизывая остатки своей гордости.       Ден морщится в отвращении — и выходит из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.       В собственном номере, который он по обыкновению делит с Магой, темно, тихо и безлюдно. Халилов, судя по всему, все еще тусит на афтепати, и это хорошо, потому что сил на разговоры и, тем более, на имитацию радости у Дениса сейчас нет. Он проходит в комнату, скинув кроссовки у порога, и падает в первую попавшуюся кровать, сворачиваясь на ней в клубок и утыкаясь носом в холодную ткань подушки.       Наволочка пахнет терпкой свежевыделанной кожей, перцем и чем-то цитрусовым, и до Дениса с опозданием доходит, что он свалился в Магину постель, и пахнет она его теплым ярким парфюмом. Дену бы встать и перелечь на соседнюю койку, в идеале — раздеться, чтобы не спать в шмотках, в которых он отирался на улице полдня и весь вечер, которые повалял по полу в Мириной комнате и наверняка уделал смазкой, когда одевался. Но сил оторвать собственное потяжелевшее тело у него нет, Ден просто сопит в подушку, лежа без движения, и надеется, что Мага загуляет на вечеринке так, что останется на ночь в номере у какой-нибудь девочки из стаффа, а утром Сигитов как всегда проснется в несусветную рань, приберется за собой, сходит в душ и снова превратится в человека.       Но Мага в комнату возвращается слишком рано — Денис, захваченный своими мыслями, даже не успевает уснуть. Халилов разувается, шепотом напевая себе под нос какую-то песню, и в его голосе так хорошо слышится улыбка, что у Дена на глаза наворачиваются слезы: лучше бы он сегодня вечером никуда не ходил, лучше бы остался на тусовке вместе с командой, лучше бы он вообще никогда не совался к Мире.       Щелкает выключатель, и лампа на тумбочке за спиной загорается, выхватывая из темноты ночи клочок комнаты. Денис щурится, ослепленный даже этими крохами света, и забивается лицом еще глубже в подушку.       — Ден? Ты че тут? — раздается за спиной, и тень Маги нависает над Сигитовым, а тепло его тела, разгоряченного танцами и температурой на улице, обжигает Дена сквозь футболку.       Нужно Маге что-то ответить; нужно объяснить, что у Дениса просто был плохой вечер, что он просто так сильно устал, что свалился в первую попавшуюся кровать, едва добравшись до номера, что он вовсе не хотел мешать Халилову жить и не занимал его постель целенаправленно. Денис уже собирается развернуться, чтобы подняться на ноги и не объясняться с другом, по-свински спрятав от него глаза, как Мага кладет руку на его бедро и давит, заставляя наклониться корпусом ниже к постели.       — Какого хуя? Ден, ты че весь в кровище? — спрашивает он, теряя все золотистые нотки веселья в голосе. Теперь он звучит так, будто хмурит брови и кривит губы — и Денис оборачивается и садится, чтобы заглянуть в чужие глаза и увидеть, что так оно и есть.       Сигитову вдруг становится стыдно. Он не знал, что измазался еще и в крови, и как теперь объяснить Маге, почему кровь у него на штанах, а не на ебале, и тем более на заднице, он не знает тоже. Мозг лихорадочно пытается выдумать хоть сколько-нибудь внятную причину того, что он испачкан в таком странном месте, но мыслительная деятельность прекращается, когда Мага присаживается на корточки рядом с кроватью и кладет на Денисово колено свою теплую, обжигающе горячую ладонь.       И Дена вдруг прорывает. Он начинает плакать — бесшумно, но безумно горько и безутешно, крупными горячими солеными слезами, стекающими по лицу прямо к вороту смятой футболки. Мага шумно вздыхает и поднимается, садится рядом на край постели и прижимает к себе — так сильно, что Денису кажется, будто под его руками у него сейчас захрустят ребра.       Но Сигитову все равно; он ластится ближе, прячет мокрое лицо у Маги на плече, обнимает его за талию обеими руками и утопает в ответных объятиях, крепких и теплых, ощущающихся невероятно надежными и родными.       — Тише, тише… — выдыхает Мага на ухо.       Дениса от его тихого голоса плавит ужасно, и он начинает рыдать только сильнее, крупно вздрагивает всем телом и трясется, не в силах остановиться. Мага ничего не говорит, гладит по спине, перебирает в руках волосы, вжимая Дена лицом в свою шею, чуть влажную от пота. За его вымокшую футболку Сигитов цепляется пальцами, сминает в кулаках, мнет хлопковую ткань, надеясь, что не порвёт.       И эта мысль напоминает ему: Мира его порвал — так, что из него течет кровь, и этой грязью он пачкает Маге покрывало.       Денис дергается, чтобы встать, но Мага только крепче прижимает его к груди. Сигитов едва успевает испугаться, как Халилов валится на постель боком, заставляя лечь и Дена, стискивает сильно, не давая отлепиться и отстраниться хоть на миллиметр, шепчет на ухо бредовое «успокойся» и «все в порядке», пока у Сигитова не кончаются силы на сопротивление.       В итоге он так и лежит, окруженный теплом со всех сторон, окутанный до странного близким носу пряным парфюмом, — лежит, пока слезы не заканчиваются, пока Магина футболка не впитывает всю влагу его тела, пока сам Денис не иссыхает в этом жаре. Сколько к этому моменту проходит времени, он не знает, может только догадываться, но Халилов молчит и спокойно терпит все эти долгие минуты, просто и по-дружески поглаживая затылок.       Когда Ден затихает, Мага наконец открывает рот и спрашивает:       — Что случилось?       Сигитов понимает: соврать «ничего» — не вариант. Не после того, как его застали абсолютно невменяемым в окровавленных штанах, не после того, как он выплакал мировой океан Маге в шею, не после того, как напитался чужим уверенным теплом. Он задолжал Халилову хотя бы немного правды, но как теперь облечь ее в слова, не напоровшись на осуждение и оскорбления, он не знает. И поэтому тихо и невнятно говорит только имя:       — Мира.       Мага вздыхает, и в этом вздохе слышится такая тяжелая, темная грусть, что Ден не решается о ней спросить; Мага стискивает его в ладонях еще сильнее, будто безмолвно пытается подбодрить, будто всё понимает, будто абсолютно точно знает, что и как с Деном произошло. Будто Мага был на его месте — но Сигитов ведь совершенно точно знает, что не был. Что с Мирой у Маги не срослось, что они так и не стали чем-то большим, чем друзья, — если только Колпаков не наврал ему, если только Мага действительно отказал ему так, как Мире помнится.       Спросить об этом страшно, но еще страшнее Денису не знать всей правды: ведь если Мира действительно обманул его даже в этом, это значит, что мог обмануть и во всем остальном. Мог вообще не сказать ни крупицы правды. Мог быть абсолютно неискренним, мог играть, притворяться, чтобы получить от Дениса что-то нужное и важное, мог просто…       — Что у вас было? — спрашивает Сигитов, не в силах больше терпеть этот поток навязчивых мыслей в голове.       Но Мага молчит, и Дену приходится вариться в собственной тревожности еще несколько минут, пока грудь под щекой не вздымается, набирая полные легкие воздуха, а Мага не начинает говорить.       — Ничего. Ничего такого, что он сделал с тобой, потому что я знал, что так будет. И не хотел в это ввязываться.       Денис поднимает голову, чтобы посмотреть Халилову в глаза, но с такого ракурса видит только его профиль, острый нос и подернутые однодневной щетиной скулы. Глаза в сторону Сигитова даже не смотрят, и Ден почему-то решает, что Маге больно об этом говорить, и следующий вопрос выходит совсем не таким, как он планировал.       — Откуда ты знаешь, что он со мной сделал?       — Я же не совсем тупой, — вздыхает Мага. — Я знаю, что бывает с ним, когда он не долбит пару дней.       — Откуда? У вас же ничего не было, — с настойчивостью идиота продолжает Ден. Хотя и понимает, что все, случившееся между тиммейтами еще до его прихода в команду, вообще ни разу не его дело, и задавать обо всем этом вопросы он не имеет права. Особенно после того, как осознал, что своими расспросами давит Халилову на больное.       Но Мага отвечает, несмотря на сквозящее в голосе сожаление, которое Денис вообще, может быть, сам себе придумал.       — Не знаю, че он тебе сказал, но я его любил. Просто не готов был встречаться с наркоманом, который собирается на ножах пиздиться каждый раз, когда ты просишь его не объёбываться до блевоты.       Ден замолкает, не рискуя спрашивать что-то еще. Выходит, Мира почти не соврал. Еще выходит, что Ден не первый такой дурачок, купившийся на красивое лицо и скверный характер.       Ему вдруг становится плохо и до тошноты обидно. Он признавался Мире в любви, собирался тратить на него нервы и силы, помогать справляться с зависимостью, а все, чего Мира от него на самом деле хотел — это новой порции эмоций, которых не мог получить ни от кого другого. Не мог получить от Маги, от случайных любовников, от безымянного парня из Киева. Был ли он вообще? Сколько из всего, что Мира ему рассказал, было правдой?       Денис упирается руками Маге в грудь, и тот послушно расцепляет объятия, отпуская его. Ден оборачивается, смотрит в чужие светящиеся болью глаза с немой благодарностью, и поднимается на ноги, старательно игнорируя ощущение текущей по бедрам жидкости.       — Я тупой? — спрашивает он, замирая в неловкости. — Что повелся на него.       — Нет.       — Но?       — Но лучше забудь о нем, или он тебя сломает.       — Как сломал тебя?       Денис не замечает, что спрашивает почти с вызовом, не понимает, что вопрос, который он подумал, озвучивает вслух, зато пристально смотрит на кривящиеся в странной ухмылке губы.       — Он меня не сломал, — возражает Мага.       — Поэтому с тех пор ты всегда один?       Сигитову хочется спросить, зачем Мага ему врет, если и так уже рассказал самое важное; хочется узнать, где у Халилова пролегает грань между дружеской открытостью и заколоченной наглухо дверью в душу; хочется потребовать объяснить, почему он не помог Мире, почему не заставил хотя бы лечь в рехаб, почему не стал даже пытаться.       — Да, поэтому, — выплевывает Мага, тоже поднимаясь на ноги и становясь прямо напротив Дениса. — И тебе советую.       — Я обойдусь без твоих советов, — отрезает Сигитов.       Мага чуть выше него и однозначно больше, и Денис, едва ловит эту мысль, вдруг съёживается под его темным взглядом еще сильнее. Халилов это замечает — и не пытается никак потрогать, только смягчает губы и взгляд.       — Я тебя не трону, — говорит он.       — Я знаю.       — Но все равно боишься.       Денис отводит взгляд, но с места не двигается. Можно, конечно, сколько угодно убеждать Магу в том, что ему не страшно, но какой в этом смысл, если все-таки страшно? Какой смысл врать об этом самому себе? Ден мелко кивает и отступает на шаг назад, возвращая взгляд к чужим сочувствующим глазам.       — Знаешь, у нас в Дагестане…       Ден закатывает глаза. Ему вдруг становится ужасно смешно, и он позволяет себе заржать в голос, игнорируя Магино комично недовольное лицо. Что там у них в Дагестане, Сигитов так и не узнаёт: Мага, глядя на то, как Дениса скручивает пополам от смеха, тоже начинает истерически хохотать, хватает его за плечи, и они так и стоят, вцепившись друг в друга и ухахатываясь, минут пять.       Потом Магу отпускает, и он отходит на шаг, снимает с себя пропахшую потом футболку и бросает в сторону раскрытых чемоданов, которые им обоим придется собирать уже, видимо, завтра утром перед самым рейсом.       — Ты весь грязный, — говорит Халилов, начиная расстегивать на себе белые джинсы. — Пошли в душ сходим.       — Вместе?       Денис замирает, глядя на чужое тело, которое он уже не раз видел в одних трусах, и которое он уже абсолютно везде облапал, пока в шутку щекотал, щипал, царапал и обнимал. Теперь он почему-то смотрит на Магу совсем другими глазами, и от мысли, что он вообще-то действительно весь грязный, перемазанный смазкой и растянутый Мириным членом, к щекам приливает кровь.       — А ты хочешь ждать полчаса, пока я домоюсь? — спрашивает Халилов, снимая джинсы и бросая их к футболке.       Ден ждать не хочет, но и идти в душ вместе с Магой, который теперь всё знает, тоже как-то странно, поэтому он неловко жмется, нервно цепляя пальцем коросточку прыщика на щеке.       — Иди, я подожду, — все-таки отвечает он.       Мага несколько секунд смотрит на него, а потом прямо так, в одних трусах и коротких носках, подходит ближе; не отпуская взгляда, цепляет подол футболки, осторожно тянет вверх, собирая гармошкой на груди, а потом подталкивает одну Денисову руку, намекая, что надо ее поднять.       — Что ты делаешь?       — Раздеваю тебя.       — Ага, — тупо выдыхает Сигитов, все-таки позволяя Маге стянуть тишку. — А зачем?       Мага улыбается как-то совсем печально, и Ден не решается спросить, что это за странная реакция: он просто послушно снимает штаны, бросая прямо на пол под ногами (он их выкинет нахуй вместе с трусами, потому что не собирается отстирывать с них позорные кровавые пятна), и тянет прочь белье, оставаясь абсолютно голым.       Мага идет в ванную, и Ден следует за ним. Душевая у них в номере огромная, и Сигитов забирается под воду первым, чтобы не смотреть, как Мага стаскивает с себя белые боксеры, ужасно напоминающие о Мире. Он настраивает температуру воды, переключает лейку в режим тропического душа, будто созданного на двоих, и хватает со стаканчика, стоящего на раковине, свою зубную щетку.       Мага прилежно чистит зубы до того, как встать под теплые капли, и Дениса это немного расстраивает, потому что было бы лучше, чтобы Халилов мылся, пока у него занят рот. Но когда вода облепляет чужое тело, Ден уже откладывает щетку в сторону и отплевывается от мятной пены.       Голым Мага выглядит еще внушительнее, чем одетым. Сигитов старается на него не смотреть, намыливая подмышки, но взгляд все равно цепляется за темные волоски в паху, крупный даже в состоянии покоя член, массивные плечи и гладкий живот. Мага выглядит приятно округлым, мягким и теплым — в отличие от Миры, который, хоть и красивый безумно, на ощупь всегда как осколок льда.       — Намылить тебе спину? — спрашивает Мага, смывая с себя пену.       — Звучит как начало хуевой порнухи, — фыркает Ден, заводя руку за спину и осторожно смывая следы смазки, спермы и крови. Задница болит, но она во всяком случае закрылась, и теперь из нее ничего не течет.       — Как хочешь, — улыбается Мага, и больше не настаивает.       Денис домывается первым: пока Халилов устраивает ритуалы очищения кожи лица и скрабирование всех частей тела, Ден успевает намылиться два раза, помыть голову и вытереться. На белоснежно белом полотенце остаются красноватые потёки, и он осторожно сворачивает его так, чтобы пятен не было видно, чтобы Мага не переживал и не задавал вопросов.       Засыпает Ден, едва коснувшись своей подушки, а ранним утром, когда на горизонте уже занимается рассвет, вдруг открывает глаза и ощущает себя окутанным чем-то мягким и теплым. Несколько минут он просто смотрит в окно, шторы на котором никто из них не додумался задернуть вечером, и только потом понимает, что чужое тихое сопение раздается у него прямо над ухом.       Сразу становится понятно, почему Сигитову так жарко, а в душе у него так спокойно и безветренно. В голову просятся мысли о том, какого хрена вообще происходит, почему Мага лег в его постель, неужели побрезговал тем, что Денис полежал на его покрывале в уличных джинсах? Наверняка. Но зачем тогда обнимает? Может, потому что кровать слишком узкая для двоих?       — Ты пиздец как громко думаешь, — хрипит в ухо заспанный голос. — Спи.       — Ладно, — соглашается Сигитов.       И в самом деле засыпает.