Зеркала

Мы друг для друга давно стали как зеркала: Видеть тебя — и всё чаще себя узнавать. Порнофильмы — Я так соскучился

      Второй раз Мага просыпается от звука своего собственного будильника, жужжащего с тумбочки вибрацией и щебетанием птиц, но глаза его заставляет открыть не это, а то, что под руками, в которых он, засыпая, держал Дениса, обнаруживается только мягкое тепло смятого комком одеяла. Мага поднимается, с трудом разлепив веки, сонный и все еще уставший, оглядывает номер и видит Сигитова, уже намытого, одетого и фальшиво веселого, пакующего свой чемодан.       — Доброе утро, — сипло выдыхает он. Голос со сна кажется скрипучим и хриплым, напоминающим хруст старого паркета под ногами или надрывный визг несмазанных дверных петель.       — Доброе, — улыбается Сигитов. — Если хочешь успеть на завтрак, вставай быстрее.       — Зачем? — спрашивает Мага. У него всегда время от звонка будильника до первого приема пищи рассчитано точно, и смысла подрываться, если это утро ничем не отличается от остальных, он не видит. Но потом берет в руки телефон, и вместо ожидаемых восьми утра видит там десять. — Ты перевел мой будильник?       — Ага. Ты так сладко спал, — ржёт Ден.       Мага вздыхает и выпутывается из одеяла, поднимаясь на ноги. Это вмешательство Дениса в свою жизнь он находит хоть и неуместным, но милым, однако понимает: на самом деле, в этом жесте нет ни капли дружеской заботы — только абсолютно здоровый защитный эгоизм. Просто Сигитову после вчерашнего хочется находиться с Магой наедине минимально возможное количество времени — и Халилов его понимает. Поэтому в ванну уходит молча, а когда возвращается, так же молча принимается собирать свои вещи.       Ден выглядит довольным и расслабленным, но Мага, который целый год провел с ним бок о бок, видит, как дергаются уголки его губ, как нервно терзают рот острые зубы, как Ден то и дело одергивает собственные руки, бесконтрольно ковыряющие лицо. Мага знает: того, что он сделал вчера, достаточно для тиммейта, но для друга — преступно мало. Несколько минут у него уходит на то, чтобы решить для себя, хочет ли он сближаться с Деном настолько, чтобы делать его проблемы своими проблемами; готов ли он нести ответственность за свои слова, которые скажет в тот момент, когда Сигитов окажется перед ним открытым, уязвимым и совершенно беззащитным. Готов ли он потом все это потерять.       — Ден, — начинает он все-таки. Голос звучит слишком серьезно, чтобы Сигитов не отреагировал на посыл, и его реакцию Мага предугадывает, хватая за руку под тихое и внезапное «Я на завтрак». — Стой.       Ден замирает и оборачивается, напряженный, весь обратившийся в камень. Мага осторожно, успокаивающе гладит большим пальцем кожу на его запястье, не разжимая хватки, и пытается улыбнуться своими растрескавшимися в кровь губами. Может быть, Халилову не стоит в это лезть. Может быть, он недостаточно хорошо усвоил все свои жизненные уроки. Может быть, отец вбил в него недостаточно, и Мага так до сих пор и не повзрослел. Но он все равно спрашивает:       — Ты как?       Ден смотрит на него глазами барана, увидевшего нож. Мага знает: так нельзя. Мага знает: он должен дать Сигитову свободу выбирать, отвечать ли на его вопросы, делиться ли с ним своими переживаниями, открывать ли перед ним душу. Но Мага держит, все крепче стискивая пальцы на чужом запястье, — и перед глазами у него стоит совсем другое лицо.       Он вспоминает Мари. Вспоминает, как привез ее знакомиться с родителями, как рассказывал им, что любит ее, что хочет когда-нибудь на ней жениться. Вспоминает ее лицо, испуганное и глупое в момент, когда он ее ударил, вспылив из-за какой-то бессмысленной глупости. Вспоминает, как следующие полчаса отец таскал его за волосы по всей квартире, пиздил и орал, что он воспитывал Магу не так. Вспоминает — и отпускает.       Ден прижимает руку к груди так, будто Халилов и впрямь сделал ему больно. Его мягкие, пушистые ресницы трепещут, скрывая потерянный взгляд, и Мага отступает на шаг и тихо произносит:       — Извини.       — Я в порядке, — свистит на выдохе Сигитов.       — Я знаю, что нет.       — С каких пор это твое дело?       «С тех пор, как я узнал Мирину тайну и позволил ему тут остаться», — думает Мага, но вместо этого говорит:       — Тебе надо обсудить это с психологом. И показаться врачу.       Брови у Дена взлетают раньше, чем Халилов успевает договорить, и Мага понимает, почему, но это не значит, что он позволит Сигитову просто пустить ситуацию на самотек. Даже если это и вправду не его дело. Даже если Денису нахуй не нужна его забота.       — С этим ко врачу? — со смешком выдыхает Ден. Мага снова подбирается к нему на полшага ближе, но дистанцию теперь удерживает сам Сигитов, отступая от него и упираясь спиной в стену. В темных глазах на секунду мелькает страх, но потом Ден берет себя в руки и шипит: — Иди нахуй с такими советами.       — Такое кровотечение может закончиться пла… — снова пробует Мага.       — Я лучше сдохну, чем кому-нибудь об этом расскажу, — отрезает Ден.       Халилов вздыхает и отводит взгляд. Да, он понимает. Если бы такое случилось с ним, он бы скорее вскрыл себе вены или сел за убийство, чем позволил кому-то об этом узнать, но это Мага — его за то, что лег под мужчину, дома ждет в лучшем случае кровная месть. А Дену просто страшно и стыдно. Просто не хочется признавать, что он ничего не контролировал и ничего не мог изменить, ведь, если так, значит, весь этот ужас может повториться. Это всего лишь защитная реакция психики, Мага знает. И уговаривает себя отстать и не делать хуже.       — Ладно, — медленно выдыхает он. — Но если захочешь поговорить…       — Не захочу.       Денис наклоняется, чтобы захлопнуть свой чемодан, на ходу запрыгивает в кроссовки и вылетает из номера раньше, чем Халилов успевает еще хоть что-то сказать. Может быть, это и к лучшему. Мага собирает свой чемодан, упаковывает рюкзак в ручную кладь и тоже выходит из номера — и возле лифта сталкивается нос к носу с Мирой.       — Утро, — хрипит Колпаков.       Мага молча кивает и прячет сжавшиеся в кулаки руки в карманы штанов. Лифт не едет ужасающе долго, и Мага переступает с ноги на ногу, стараясь не смотреть на Миру, но краем глаза все равно замечая, какие расслабленные у него движения, как на тонких губах играет мягкая довольная улыбка, как длинные пальцы крутят в руках зажигалку. Несправедливо. Неправильно. Мерзко.       Мага не думает ни секунды, хватая Миру за ворот футболки; дергает с силой, почти сшибая с ног, тащит за собой в сторону своего номера под недовольный вопль и почти змеиное шипение. Карточка с грохотом опускается на считыватель, дверь распахивается, и Мага вталкивает Миру в коридор, ногой захлопывая ее за собой; валит Колпакова на пол, садится на бедра и хватает за руки, игнорируя почти выплюнутое в лицо:       — Какого хуя ты творишь?       Мира пыхтит и вырывается, а Мага, у которого перед глазами будто красной тряпкой помахали, только сопит и с силой придавливает его стиснутые запястья к полу. Они под пальцами тонкие, хрупкие — гораздо более нежные, чем Денисовы, — и Мага чувствует, как из-за этого звереет еще сильнее. Свободная рука опускается Колпакову на лицо несдержанной звонкой пощечиной. Мира замолкает на секунду, переживая шок, а потом со всей дури дергает руками, сгибая в локтях и вышибая из-под Маги опору: он падает вниз, оказываясь так близко к чужому лицу, что чувствует Мирино дыхание на своих губах.       — Ты ебанулся? — шипит Колпаков.       Магу простреливает этой близостью. Он пытается вспомнить последний раз, когда оказывался с Мирой настолько рядом и наедине, и не может — ловит только отголоски старых, выцветших воспоминаний о поцелуях по темным углам, о лихорадочном шепоте прямо в губы, о чужих клятвенных обещаниях перестать и о своей беспомощности перед белым порошком.       Последняя картина его отрезвляет; Мага приподнимается, но так и не отпускает Мирины руки — только сжимает еще сильнее. На этой белой фарфоровой коже от его пальцев наверняка останутся синяки — и пусть; пусть позже, разглядывая эти отметины на своем теле, Мира тоже бесконечно вспоминает, пусть проматывает эти кадры в голове как жестокий, но доходчивый урок.       Мага опускает свободную руку и дергает вверх подол Мириной футболки. Кожа под ней всё такая же гладкая, тонкая и чувствительная, какой Халилов её помнит, только теперь при взгляде на нее в груди не рождается никакой нежности и никакого трепета: да, Мира красивый, но больше его это не трогает. Мага цепляет дрожащими пальцами резинку спортивных штанов, дергает вниз, оголяя белое бедро, округлое и мягкое, лишенное волос и изъянов, тронутое лишь россыпью мелких родинок и мурашками.       — Мага, — зовет Колпаков. Его напряженное тело под пальцами ощущается, как натянутая тетива, а голос соскакивает на пару октав выше, распевая испуганное: — Что т-ты делаешь?       Пальцы тисками сжимаются на коже под выступающей тазовой косточкой, взгляд скользит вверх, цепляясь за зрачки, сузившиеся в точку.       — То же, что ты ночью сделал с Деном.       — Не надо, — тихо просит Мира, и по взгляду Мага понимает: даже дернуться боится.       — Почему нет?       Рука тянет штаны с бельем ниже, оголяя лобок, и Мира шумно выдыхает, наконец всерьез осознавая, к чему все идет. Мага замирает, глядя на оставленный кем-то — наверняка Денисом — засос, уже начавший желтеть по краям, и сглатывает слюну, чувствуя вдруг накатившую тошноту. Что он делает? Зачем?       — Потому что ты не такой, — будто читая мысли, тихо говорит Мира. Мага поднимает на него свой почти безумный взгляд и хрипит:       — Ты этого заслуживаешь.       — Да. А ты — нет.       Мага отшатывается от него, расцепляет руки и встает; смотрит несколько секунд на лежащее на полу тело, на перепуганное лицо, на скачущие из стороны в сторону глаза — и сбегает, позорно молча, не решившись даже извиниться.       Завтрака Мага не помнит: он ест, механически заталкивая в себя то ли яичницу, то ли блины, запивает это что-то крепким кофе и старается не смотреть по сторонам, чтобы не видеть, как неестественно громко шутит Ден, как тихо и незаметно Мира присаживается поодаль от них, как Сигитов замолкает, стоит Колпакову показаться рядом. Мага старается не думать: о том, что будет с командой, о том, что он сам в этом всем виноват, о том, что он уже ничего не может исправить, и о том, что укусы совести делают ему больнее, чем когда-то сделал Мира.       Наверное, это тоже урок. Может быть, самый важный в его жизни.       Всю дорогу до аэропорта Мага молчит, а на свой рейс — не в Белград со всеми, а в Махачкалу — он буквально сбегает, едва успев попрощаться. Мага знает: от самого себя и от пожирающего душу чувства вины не скрыться и на другой планете, но если сдаваться, то лучше дома: под звуки родных голосов, с Расулом, встречающим его на его же машине, с братьями, готовыми поддержать, даже не вникая в суть проблемы.       Это так просто: отключиться, утонуть в пыли насквозь бетонной Махачкалы, проснуться утром под пение муэдзина и прочитать фаджр бок о бок с отцом, а затем написать Расулу короткое «Вези меня в горы» и через два часа уже греть лицо под мягким, по-зимнему слепящим утренним солнцем, свесив ноги из багажника Бэхи, и пить уже час как остывший кофе, потерявшись где-то между Махачкалой и Хунзахом.       Здесь так легко забыть, что где-то там, далеко, у Маги есть совсем другая, настоящая жизнь.       Мага делает еще один глоток из бумажного стаканчика и отставляет его за спину. Расул набрасывает ему на плечи теплый шерстяной плед, и Мага, как всегда одетый не по погоде, жмется ближе — и в мягкие объятия ткани, и в крепкие руки друга. Так, со всех сторон окруженный жаром, он приваливается к чужому плечу, кладет на него голову и просто смотрит вдаль: на изумрудные воды водохранилища, на черно-белые в утреннем свете горы.       Расул сидит, оперевшись о раму багажника, гладит Магу по плечу и молчит — и этот звук Халилов впитывает всем собой: рокот немого согласия, шепот бесшумного безоговорочного принятия, звон безмолвной поддержки. Мага прикрывает глаза и погружается в это странное состояние — медитативное, похожее на транс или экстаз. Расул дает ему какое-то время побыть наедине со своими мыслями, а потом все-таки подает голос.       — Что у тебя случилось?       — М?       Мага не хочет говорить: ему бы хватило и этого бессловесного диалога тел, но Расул спрашивает, а не ответить ему Маге не позволяет совесть, поэтому он позорно тянет время, оттягивая неизбежное. Расул над ухом вздыхает, обжигая жаром Магину макушку, и крепче стискивает в объятиях.       — Ты вернулся никакой. У тебя что-то в команде случилось?       — А, это, — выдыхает Мага. Актер из него так себе, и Расул наверняка это замечает, но не комментирует. — Мира случился. Помнишь Миру?       — Помню.       Голос у Расула грубеет, и Мага снова проваливается в воспоминания — о том, как со слезами на ресницах и ножом у горла рассказывал ему про Миру; о том, как умолял ничего не говорить братьям и отцу, о том, что он пытался избавиться от этой поганой и грешной любви — и не смог; о том, как Мира разбил ему сердце, и как Мага пытался забыться в Мари, а она раскрошила в нем остатки веры в чувства. О том, как Расул прижимал его ухом к своей груди, заставляя слушать, как ровно и спокойно бьется его сердце. О том, как он поцеловал Магу в лоб и сказал, что однажды всё точно станет хорошо.       И оно стало — для него.       Но теперь из-за его глупости, его слабости пострадал Денис. Если бы Мага три года назад послушал Корбена, если бы послушал Илью, если бы послушал хоть кого-нибудь, то Мира давно бы уже с ними не играл, не портил командный дух, не тратил менеджерам нервы. Давно бы перестал быть проблемой.       — Он кое-что сделал, — хрипит Мага, наконец разлепляя пересохшие губы. Голос снова срывается, и Халилов пытается откашляться, а затем тянется за кофе и делает несколько крупных глотков. — И в этом виноват я.       — Что он сделал?       — Он кое-кого… — начинает Мага и не может заставить себя закончить. Слова застревают в горле, и даже новый глоток из стакана не помогает прогнать мерзкий, липкий ком из склизких букв.       — Что?       — Он кое-кого изнасиловал.       Расул затихает, и Мага знает, о чем он думает в этот момент. По шариату изнасилование карается смертной казнью, и хоть Расул, как и сам Мага, имя Аллаха вспоминает только в родительском доме и с началом Рамадана, он знает: такое прощать нельзя никогда и никому. Халилов молчит о том, что едва не сделал с самим Мирой то же самое, что был зол настолько, что не мог себя контролировать.       — Кого-то близкого тебе? — тихо спрашивает Расул.       — Друга.       Тихий вздох раздается над ухом, и Мага отстраняется, чтобы заглянуть в чужие темные глаза — точь-в-точь такие же, как у него самого.       — Тогда надеюсь, что ты сделал всё, чтобы ему было хуёво.       — Нет. Ещё не все.       — Значит сделай, когда вернешься.       Мага кивает с какой-то абсолютной уверенностью в том, что не сделает ничего. Сколько шансов у него уже было? Сколько возможностей? Сколько раз за все время вместе он мог настоять на том, чтобы Миру вышвырнули из команды? Сколько раз он уговаривал Диму этого не делать? Маге стыдно, но он признается себе, что, пожалуй, Дену он соврал. Он не любил Миру. Он всё ещё его любит.       Расул возвращает его домой поздним вечером — пьяного, пахнущего сладким кальянным дымом, потного и растрепанного, измученного утробными басами громкой музыки, которая так и не смогла перекричать его мысли. Отец ловит его в коридоре, не включая свет, хватает за подбородок, вздергивает лицо вверх и смотрит. Мага смотрит в ответ, не моргая, и несколько долгих секунд он ждет, что сейчас снова получит, — совсем как раньше.       Но отец отпускает его, испаряется в глубине квартиры, и Мага неровным шагом бредет к своей постели, так и не заправленной с утра.       В его детской комнате всё почти как несколько лет назад: узкая кровать, оклеенные плакатами стены, старый стул, на котором он апнул свои первые тысячи… и абсолютная безысходность в воздухе. Мага не знает — не помнит, — как выживал тут в последние годы перед переездом; не может вспомнить, всегда ли, лежа в кровати, смотрел на братьев Янгов, в каком классе налепил на стенку шкафа пустую обложку винила Квинов; не понимает, его ли это была жизнь, была ли она настоящей, стоила ли она хоть цента.       Зато Мага помнит Миру. Помнит их первую встречу в Каскадах, помнит его странный неловкий юмор, помнит, как впервые сказал Мире, что у него красивый голос — а потом врал отцу, проходившему мимо, что Мира — это Марьям, девочка из Каспийска, с которой он общается онлайн, потому что она из хорошей семьи и не хочет никуда торопиться.       Он помнит, как впервые встретил Миру на буткемпе Спирит вживую — и пропал, кажется, навсегда.       Спасительные объятия сна не приходят ни через пять минут, ни через полчаса, ни даже к рассвету. Мага лежит, смотрит в потолок, изучает сплетение вензелей на пластиковом потолочном плинтусе, выискивает на бензиновых разводах темных штор очертания знакомого лица.       Маге больно. Маге как никогда сильно хочется перестать быть.       Уже следующим вечером буткемп встречает его запахом Мириного парфюма и сигарет, — но самого Колпакова нигде не видно. В практис-руме тихо клацают зубами две пары мышек и механических клавиатур, в кухне кто-то звенит тарелками и щёлкает кнопкой на чайнике. Оттуда же, но как будто издалека, звучит эхо чужих голосов.       — …ничего не делаете?       — Этот вопрос давно решен, Денис, обсуждать нечего, хватит уже, — уверенно и спокойно звучит Дима, и Мага как-то сразу понимает, что речь идет про Миру.       — Ему надо лечиться, а вы просто забили хуй.       Мага входит в комнату раньше, чем успевает услышать что-то еще, и застаёт Диму, непривычно уставшего, прижавшего локти к груди и трущего лицо ладонями, и Дениса, взъёбанного и растрепанного, будто пробежавшего несколько километров по пересеченной местности. Мага смотрит в их лица и пытается понять, сколько уже длится этот разговор: полчаса? час? Наверняка всё это время они просто гоняют по кругу одни и те же тезисы: Денис умеет заёбывать, умеет добиваться своего, если ему что-то очень сильно нужно.       — Где Мира? — спрашивает Мага; сам не знает, почему в голове первым всплывает именно этот вопрос — а может, знает, но попросту не хочет себе признаваться, что волнуется совершенно не по-дружески.       Дима оборачивается к нему и долго, тяжело смотрит, склонив голову набок, будто пытается понять, пришел ли Мага, как его спасение или как очередная проблема, с которой надо будет справляться.       — В больнице, — медленно тянет он.       Мага с трудом сохраняет спокойствие и удерживает лицо; сердце начинает колотиться отвратительно быстро, в подмышках становится слишком влажно, а волосы на загривке шевелятся так, что Мага буквально чувствует скручивающийся под кожей страх. Кое-как проглотив панику, он тихо уточняет:       — Что случилось?       — Да не передознулся он, успокойся, — устало вздыхает Белов, и Мага облегченно вздыхает вслед за ним. — Просто пытался вскрыться.       — Просто? — почти орёт Ден — судя по лицу, не в первый раз за этот вечер.       — Реально, — охуевше тянет Мага, — в смысле «просто»?       Дима смотрит на него, как на долбоеба, и Мага, честное слово, понимает, почему. Ведь это всё было лишь вопросом времени, они все этого ждали: когда Мира докатится до того, что придет обдолбанным на тренировку или официалку, когда нанюхается так, что не выдержит сердце, когда его загоны кончатся петлей и болтающимися у опрокинутой табуретки ногами. Они были к этому готовы, но сейчас, глядя в безумные Денисовы глаза, Мага думает только о том, что Мира наверняка заныкался в самый дальний угол, наверняка резал вены вдоль, наверняка перед этим нажрался, как скотина, чтобы кровь не сворачивалась, наверняка никому ни словом не намекнул, что собирается это сделать.       Наверняка нашел его Денис — по чистой случайности, по собственной глупости, по незнанию пошедший к Мире вечером, когда трогать его нельзя.       — Он в норме, — тихо выдыхает Белов. — Сделали переливание крови, руки зашили, жить будет.       Мага опирается о стол, напрочь забыв про стоящий в коридоре чемодан; пилит взглядом пол, абсолютно потерявшись в себе, и никак не может понять, что чувствует. Ему больно? Стыдно? Хочется кричать? Мага не знает, но глаза щиплет так, что приходится несколько раз моргнуть, лишь бы не разреветься.       — Нужна замена, а он пусть лечится, — продолжает зудеть Ден.       А до Маги вдруг доходит вся суть разговора. Он вскидывает голову, резким движением смахивая волосы с лица, и смотрит на Диму, старательно игнорирующего их взгляды. Тишина затягивается слишком надолго, и Халилов потихоньку осознает, что происходящее не сон, не сцена из фильма с дерьмовым сюжетом, не ебаный панчлайн в несмешном стендапе.       — А ты что, не ищешь замену? — осторожно спрашивает Мага.       — Некому играть.       — Всегда есть кому играть, если нет ростерлока, — возражает Ден и вдруг переводит свой взволнованный взгляд на Магу. — Объясни ему, что нам все равно, с кем играть ебучую Дримлигу.       — Да похуй мне на Дримлигу. Ты, — хрипит Халилов, оборачиваясь к Белову и подходя к нему опасно близко. — Ты че, решил, что он сядет за комп, как только вернется с того света?       — У тебя есть другие предложения? — огрызается Дима.       — Дохуя.       — И какие?       — Перестать в шары долбиться и посмотреть на ситуацию трезвым взглядом, например.       — Это ты мне говоришь о трезвости? — вскинув бровь, спрашивает Белов, и Мага мгновенно тушуется.       Да, не ему говорить об адекватном взгляде на вещи — в особенности, касающиеся Миры, — но, в конце концов, он никогда не принимал решения единолично. Илья тоже всегда занимал его сторону, и неважно, делал ли он это потому, что его полностью устраивала Мирина игра, или потому, что Колпаков был ему давним, хоть уже и не очень близким другом.       — Сейчас вообще другая ситуация, — возражает Халилов.       — И чем отличается?       — Тем, что он мышку в руке не удержит.       Дима снова трет лицо ладонями, и да, чисто по-человечески Мага его понимает; но так же чисто по-человечески он хватает его за распахнутые полы рубашки, дергает на себя и почти вжимается своим носом в его.       — Он не будет играть эту квалу, — тихо рычит Мага. — Если будет он, не буду я. И мне плевать, что написано в контракте.       Дима сбрасывает его руки, отходя на шаг назад, и берется за телефон; Ден пытается заглянуть Маге в глаза, еще сильнее растревоженный его странной, неуместной реакцией.       — Я найду замену.       Мага молча кивает, а когда Дима уходит, со всей дури бьет кулаком в столешницу. Запястье, и так живущее от турнира до турнира, отдается нестерпимой болью, и Халилов шипит, прижимая его к груди, укачивая и баюкая, будто это способно хоть как-то облегчить боль. Ден с полминуты смотрит на него, а потом лезет в морозилку и достает оттуда пакет со льдом, в который Мага вцепляется, как в последний шанс.       — Надо поговорить, — хрипит Сигитов, и голос его звучит как просьба, а не констатация факта, отчего у Маги только сильнее начинает ныть сердце.       — О Мире?       — Нет. Обо мне.       Только сейчас Мага обращает внимание на то, каким уставшим выглядит сам Денис: какие у него красные глаза, какое опухшее лицо, какой он в целом осунувшийся и максимально помятый — будто спал от силы пару часов. Маге снова становится жгуче стыдно: он ведь и представить не может, что пережил Ден за те два дня, что Халилов просто пытался забыться, потеряться и не думать; каково ему было спать в одиночестве через дверь от Миры, как он справлялся с его присутствием целый день, что испытал, когда увидел Колпакова — наверняка — всего перемазанного кровищей.       — Пошли ко мне, — сипло выдыхает Мага, наматывая поверх пакета со льдом кухонное полотенце.       Он старается больше не сталкиваться с Денисом взглядом; молча идет в коридор, молча тащит на второй этаж свой чемодан, молча пропускает Сигитова в комнату — первым, как кота в новый дом. Ден озирается по сторонам так, будто находится тут впервые, разглядывает белый потолок, аккуратно заправленную постель, висящие на плечиках джерси, перекинутый через тумбочку провод зарядника. Ден собирается с мыслями, и Мага ему не мешает: откатывает чемодан к стене, снимает теплую толстовку, покрепче приматывает к запястью лед и наконец садится на край кровати, поднимая на Сигитова взгляд.       Ден молчит и в глаза не смотрит, и Халилов понимает: ждёт; надеется, что Мага поймёт все сам, не станет задавать никаких вопросов, расскажет, как ему быть. Вот только никаких ответов у Маги нет; он только и может, что спросить:       — Как ты себя чувствуешь?       Ден дергает плечом и утыкается взглядом Маге в колени; лицо у него потерянное, совершенно разбитое и оттого хрупкое — того и гляди развалится по линиям трещин. Сигитов осторожно подбирается ближе: сначала на шаг, потом еще на один, и еще — и наконец садится на кровать рядом с Магой: так близко, что Халилов чувствует плечом тепло его тела, а рукав свободной футболки щекочет ему кожу.       — Хуёво.       — Ты плохо спишь?       — С чего ты взял?       Мага поворачивает голову, чтобы посмотреть Денису в глаза, но видит только трепещущие над прикрытыми веками ресницы, стиснутые до белизны губы и болезненный излом бровей. Ден дрожит, и Мага запоздало осознаёт, что именно и зачем Сигитов делает.       — Тебе страшно?       — Да. И нет.       — Как это?       — Я не знаю.       Пакет тихо шуршит, когда Мага перехватывает полотенце и бросает его на пол вместе со льдом; Денис от этого гулкого стука об пол вздрагивает, как от удара током, и Мага напоминает себе, что раз он вообще вписался во всё это, значит, теперь надо следить за тем, что он говорит и делает.       — Расскажешь? — осторожно пробует он, чуть разворачиваясь корпусом к Денису, чтобы десятисантиметровая дистанция между ними не казалась непреодолимой пропастью.       Ден кусает губы, тянется к подбородку пальцами и цепляет на нем подсохшую корочку, срывая ее и в кровь расковыривая нежную кожу. Мага осторожно перехватывает его руку и мягко тянет на себя; Сигитов сначала замирает, рефлекторно упирается изо всех сил, и только взглянув Маге в лицо, чуть расслабляется, позволяя себе упасть в теплые руки. Влажное отрывистое дыхание щекочет Халилову шею, и мир будто бы ненадолго сужается до размеров этой маленькой комнаты.       Мага вспоминает Расула; вспоминает, как сам сутки назад нежился в коконе чужого тепла, — и тащит с кровати покрывало, роняя их с Денисом на бок и накрывая почти по самую голову. Они дышат друг другу в лицо, Сигитов смотрит теперь в самые глаза, и в них, глубоких и темных, как воды Каспийского моря, Мага видит самого себя.       Не отражение.       Продолжение.       — Скажи, что не любишь его, — едва слышно выдыхает Халилов.       — Люблю.       Денисово дыхание касается губ, и Мага прикрывает глаза, переживая какой-то невероятный экзистенциальный ужас. Они прокляты. Они обречены существовать с Мирой в одной реальности, где каждый из них найдет миллион человек получше — и никогда не сможет полюбить никого другого, раненный в сердце чужим безразличием. Психотерапия тут не поможет: ничто уже тут не поможет, кроме пули в лоб, удавки на шее или шага вниз из окна последнего этажа. Может быть, Мира тоже это понял. Может быть, Мира хотел подарить им шанс.       — Я должен сказать тебе что-то утешающее, но я не могу, — честно признается Мага, так и не открывая глаз. Смотреть на Сигитова теперь стыдно: смотреть и знать, что это по его вине несчастных в команде стало на одного больше.       — Я не жду ничего такого.       — О чем тогда хотел поговорить?       Осторожное шевеление и тихий смешок у самого уха все-таки заставляют Магу открыть глаза. Денис, приподнявшись на одном локте, смотрит на него сверху вниз, обнимает свободной рукой, и со стороны они наверняка выглядят как любовники в секунде от поцелуя.       — Я думал, ты поймешь.       — Что пойму?       — Меня.       Мага молчит. Ден продолжает неловко улыбаться, и внятных мыслей от этого не прибавляется совершенно. Он прокручивает в голове все слова, сказанные после того, как они вошли в эту комнату, и выдыхает обреченно:       — Какой-то тарантиновский диалог. Что всё это значит?       — Прикинь, — ржёт Денис, — понятия не имею.       Мага вздыхает и, обхватив его обеими руками, покрепче зажимает в тиски, роняя грудью на грудь, едва не ломая Сигитову нос о свой собственный. От их нелепой возни под покрывалом становится жарко, и Мага дергает его прочь, чтобы остыть хоть немного, а Денис этой свободой пользуется, чтобы перекинуть ногу через его бедро и буквально растечься сверху. Мага позволяет; гладит теплую спину поверх футболки, фыркает в русые кудри, смахивая их с глаз, и разрешает Дену просто полежать так, уткнувшись ему в шею своим по-собачьи холодным носом.       — Ты на щенка похож, в курсе?       — На какого? — сопит Ден.       — Хз, на пекинеса. Или пуделя.       — А ты?       — Что я?       — На кого похож?       — Мне откуда знать, ты скажи.       — На кане-корсо тогда.       — Схуяли?       — А че? Красивые псы. Большие, сильные, умные, упрямые. Окрас опять же…       Мага не удерживается и начинает смеяться. Сигитова на нем потряхивает, как на волнах, они бьются друг о друга челюстями, рёбрами и плечами, а когда Ден пробует сесть, и Халилов сдуру решает пощекотать его бока, выбивая из-под него опору, случается самый неожиданный и нелепый поцелуй в Магиной жизни.       Их губы сталкиваются, и Мага замирает, распахнув глаза; Денис так же охреневше смотрит в ответ, но не двигается несколько секунд, только дышит тяжело и влажно, чуть приоткрытым ртом касаясь сухих растрескавшихся губ. У Дена губы такие же изъёбанные, и эта мысль почему-то не дает Маге покоя; он втягивает одним глотком порцию воздуха, разделенного пополам, и наконец оживает: тянется вверх, впечатываясь в губы напротив резко и сильно, кусая за нижнюю и втягивая ее в рот.       Ден коротко стонет, и Мага перестаёт соображать, что вообще творит: он приподнимается, толкает его на спину, нависает сверху и руками лезет под футболку, задирая ее до самых плеч. Кожа под пальцами горячая упоительно — неидеальная, но живая, и Мага скребет по ней ногтями, наблюдая, как под его пальцами расцветают красные полосы, как у Дена на руках волоски встают дыбом, как его яркий влажный язык скользит по нижней губе, собирая с нее влагу чужой слюны.       Мага трогает, и трогает, и трогает — и никак не может остановиться. Он пятнает мягкое, отзывчивое тело, зажимая меж пальцев кожу, расцарапывая грудь, стискивая ладонями бока, а губами жмется к шее — солёной от пота и клокочущей ошалевшим жаром, бьющейся в губы в такт сошедшему с ума сердцу.       — Мага, — хрипит Сигитов; его руки цепляются за Магины волосы, тянут в разные стороны, впиваются пальцами в кожу, двигают скальп, и у Халилова мураши вниз по спине бегут до самых кончиков пальцев ног.       — Что? — так же хрипло звучит в ответ. Губы все еще от Денисовой шеи не отлипают, и Мага пытается вернуть себе хоть каплю здравого смысла — но бесполезно, всё бесполезно, когда Ден жмёт его голову ближе, впечатывает лицом в ключицы, тащит его ниже и ниже, и Магины губы уже скользят по его животу, повторяя следы пальцев.       — А Мира кто? — сипит Ден.       — Что?       — Мира — кто из животных?       Мага зависает, но губ от бархатной кожи не отрывает — только поднимает выше взгляд, смотрит на Дена сквозь занавесь волос, упавших на лицо, и тяжело дышит, щекоча подбородок о дорожку мягких, едва заметных волос на животе.       — Я не знаю. Кот? — неуверенно тянет он. — Большой черный кот. Пантера.       Денис молчит, и Мага, глядя в его отсутствующее лицо, пытается понять, что за мысли вертятся там, в этой дурной кудрявой голове. Думает о том, правильно ли поступает? Пытается решить, хочет ли остаться верным Колпакову даже после всего, что он с ним сделал, — или позволить Маге продолжить, на самом деле понятия не имея, что конкретно они делают?       — Денис? — зовет Халилов, не в силах больше выносить это затянувшееся молчание.       — Получается, нам с ним никак. — Мага молча непонимающе смотрит, не задавая вопросов, и Ден поясняет: — Мы псы, он кот. Никогда не подружимся.       Странная уютная тишина повисает между ними после этих слов, и Маге хочется что-то сказать, но подходящих слов не находится. Он просто обмякает на Денисе, замирает между его ног, обнимает бока руками, и, положив голову на голый живот, слушает бульканье внутри и тихий шум сердца, гоняющего по венам кровь, а Ден продолжает смотреть ему в глаза и теребить волосы, наглаживая пальцами загривок.       — Ты понимаешь, о чём я, Мага?       — Вроде да.       — Объясни мне, а. Я нихуя не понимаю.       Мага улыбается и осторожно тянет вниз Денисову футболку, прикрывая собственный позор: не сдержался второй раз за неделю, чуть не натворил глупостей, наверняка Сигитова своим напором напугал, хорошо, что стояком он тычется в матрас, а не Дену в зад.       — Мира слишком другой, чтобы его можно было любить, вот о чем ты.       — Ты однажды сказал ему, что он никакой. Это правда?       — Да.       — Почему?       — Потому что я никогда не знал настоящего Миру.       Ден поджимает губы, тянет их поглубже в рот, кусает изо всех сил, и Мага вяло ворочается между его бедер, чтобы забраться повыше и снова оказаться с ним лицом к лицу. Теплые ладони ложатся на мягкие расслабленные плечи, Мага мнет их, осторожно вжимается пальцами в кожу, чувствуя, как под ней перекатываются жгутики мышц.       — Я знаю, о чем ты думаешь, — выдыхает Халилов. — Почему я не заставил его бросить, почему не сдал в рехаб, почему ничем не помог. Но я пытался. Просто Мира не хотел, чтоб его спасали.       — А ты хотел?       — Хотел. И хочу до сих пор. Но это бессмысленно.       — Нет.       — Что «нет»?       — Не бессмысленно.       Уверенность у Дениса в голосе такая, что становится страшно. Мага подбирается еще ближе, теперь снова почти накрывая Сигитова всем собой, и загораживает ему своим лицом весь белый свет. Смотрит глаза в глаза — почти гипнотизирует, — пытаясь разглядеть, что творится там, на дне души, за зеркальным отблеском хрусталика.       — Почему? — спрашивает тихо.       Ден дышит сбито и жарко, дышит яростно, на изломе — и Мага никак не может перестать видеть в нем себя. Он вспоминает, как три года назад с таким же пылающим взглядом доказывал Диме, что Мира не безнадежен, что он справится, что ему просто нужна помощь, поддержка и немного веры, и тогда он обязательно выкарабкается. Но Мира из своего болота вылезать не хотел — и Дима это понял, но почему-то все равно послушал Магу. Не настоял, не отговорил, не убедил. Не сделал ничего.       Может, Дима поступил правильно: дал ему возможность самому понять, насколько глупой, инфантильной и неблагодарной была попытка Миру спасти, — вот только никаких уроков Мага из этой ситуации не вынес. У него всё так же болит из-за Миры сердце, и он всё так же пытается играть в спасателя.       — Ден, послушай, — начинает он; в чужое лицо впивается ладонями, не давая ни отвернуться, ни отстраниться, и шепчет так же горячечно, как сам Сигитов. — Это просто чувство вины. Тебе кажется, что он вскрылся из-за тебя, но это не так. Он сделал это не потому что ему стыдно, или страшно, или еще как-то. Он сделал это, потому что своими руками слил свою жизнь в унитаз и наконец осознал это.       У Дена в глазах непонимание: бестолковое, нелепое, абсолютно детское и упёртое. Маге бы врезать ему, чтоб одумался, отвесить пощечину посильнее, чтобы просто пришел в себя и очнулся, но Мага только гладит большими пальцами горячие скулы, жмётся носом в нос, бегает глазами от одного зрачка к другому и торопливо, сбивчиво, глотая половину букв, произносит:       — Он тебя изнасиловал, Ден. За такое у нас в Дагестане вскрывают глотки и отрезают яйца.       — Он ме…       — Заткнись, — обрывает Мага и сильнее сжимает в ладонях голову. — Просто заткнись и слушай. Ты не виноват в том, что он это сделал. Это его вина, и похуй, что он был обдолбан. С тобой всё нормально. Нормально, слышишь? И ты не обязан ему помогать только потому, что он раскаялся.       Недоумение ложится на лицо Дениса новым до ужаса лишним штрихом, и Мага едва не стонет от бессилия, когда слышит потерянное:       — Откуда ты знаешь?       — Очень просто понять человека, когда человека там нет, Денис. — Маге приходится сделать паузу, чтобы набраться сил и выдавить из себя последнюю фразу. — И мы с тобой ему не нужны. Ему нужна только новая доза.       Ден смотрит в глаза ещё пару секунд, а потом опускает веки, и из-под светлых ресниц по щекам скатываются крупные слезы; Мага стирает их, размазывает по лицу, прижимается ближе и целует, накрывая тонкие губы своими, укутывая Дена собой полностью, пряча его от себя самого и от мира, наверняка больше не кажущегося безопасным.       — Это пройдёт. Всё пройдет, я обещаю, — шепчет Мага, и Денис закидывает руки ему на шею и прижимает совсем вплотную: так, что не вздохнуть, что между ними не остается ни молекулы воздуха.       — Почему так сложно, Мага? — сквозь душащие слезы стонет Сигитов.       — Я не знаю. Не знаю…       «Но глупостей тебе натворить не дам», — обещает Мага, закрывая глаза.