no association

Требуется всего минута, чтобы шок от вида Сугуру прошел, но Сатору требуется еще около двух, чтобы осознать, что впервые в своей жизни он по-настоящему и бесповоротно проебался. Он не может пошевелиться. Он ничего не чувствует. Он окружен проклятой энергией, и даже не может ощутить ее ни в малейшей степени. Но — это явно ощутимо по тому, как глаза Сугуру скользят по его телу, и навязчивому взгляду толпы за ним. Люди смотрят не на него, а на что-то сверху; не наблюдают за тем, как сильнейший становится неподвижным и усмиренным, потому что не смог вырваться, когда должен был. Потому что, несмотря ни на что — несмотря на тело, к которому он прикасался собственными руками, на кровь, которую ему приходилось слизывать с губ, на то, как учащался пульс Сугуру, пока не остановился насовсем, — он все еще думает, что может получить то, что хочет. Он все еще думает, что все можно вернуть: нитки выдернуть и сшить заново, сделать новее, блестяще и гораздо менее кроваво. Сугуру снова станет новым, навсегда шестнадцатилетним, на шаг позади Сатору — уворачиваясь от слабых ударов и принимая поцелуи в щеки. Никакой пропасти между ними, только невысказанное. Электрическое чувство, ползущее вверх по бедрам и проходящее между ударами кулака, ноющее и усиливающееся, скручивается где-то внизу живота, когда он слишком много думает об этом. Все это еще можно спасти. Сугуру еще может вернуться к нему домой, а Сатору еще может принять его. Но это не Сугуру. По крайней мере — не тот Сугуру, которого хочет Сатору. Он упокоил Сугуру. Похорон не было, но это не значит, что не было скорби. Сатору вытирал кровь с его лица и держал безжизненным в своих руках, и это было достаточным наказанием за то, что он остался один. Он не может думать об этом сейчас. Это не имеет значения. Это не Сугуру, просто кто-то манипулирует его трупом, и будь Сатору проклят, если позволит этому еще больше вывести его. Это гротескно, как Сугуру — или что бы это ни было — двигается. Как только мозг догоняет сердце, он замечает, что его шаги слишком просчитаны, а глаза слишком темны. В них нет ничего. Даже в конце что-то было. Сатору уловил это и видел, как оно исчезает, пока он умирал, и тот факт, что сейчас его здесь нет, — это ниточка, за которую он цепляется, стараясь не сблевать. Вместо этого он сохраняет на лице вымученную улыбку. — Как долго ты собираешься позволять ему использовать тебя, Сугуру? Пока он говорит, его взгляд скользит по шву на лбу Сугуру, и продолжать улыбаться становится труднее. Невозможно не смотреть на швы, когда он сосредотачивается на них: невозможно не видеть, как разрезали его лицо, оскверняли и потрошили его труп, чтобы предоставить место проклятию. Видеть части Сугуру, которые никогда больше не станут им целым, стекающую мозговую жидкость, — и единственная часть его души, которая когда-либо понимала Сатору, отбрасывается навсегда. Боже, он такой тупой. Такой, блять, чертовски тупой. Сугуру дергается при этих словах, рука обхватывает его горло, и он душит себя. На момент это кажется забавным. Но потом Сугуру смеется, и Махито тоже, и Сатору больше не смешно. Неважно, здесь душа Сугуру или нет. Если это так, то ему следует знать, что лучше не пытаться его спасти. Это жалко, насколько это похоже на мольбу, когда он говорит. — Давайте уже покончим со всем этим. Вид отсюда просто отстой. Сугуру хмурится. Он все еще выглядит немного растерянным и смотрит на свою руку, почти желая, чтобы она снова «ожила». — Я хочу подольше насладиться этой картиной. Ты дашь мне это, не так ли, Сатору. — говорит он и, нахуй, звук его собственного имени не заставляет Сатору чувствовать себя немного бешеной псиной. Нахуй, даже если Сугуру сразу же не обращает на это внимание. Он подходит ближе, берет лицо Сатору в ладони, изучая, как оно расслабленно ложится в них. Проводит пальцами по щекам, наблюдает, как они немного розовеют от прикосновения. Его руки теплые, и Сатору думает, что, возможно, он сможет ощутить пульс, но он знает, что лучше не позволять себе зацикливаться на этом. Это ничего не значит. Руки Сугуру опускаются от челюсти к шее, кончики больших пальцев целуют ключицу. Сатору думает, что он, возможно, вот-вот сломает ему шею. Не так уж и страшно. Все лучше, чем смотреть, как издеваются над телом Сугуру у него на глазах. — Он симпатичный, не так ли, Махито? — слова звучат мягко с губ Сугуру, как не должны. — О, да. — Махито растягивает это слово и смеется. — Было бы неплохо оставить его так. — он убирает волосы со лба Сатору. Прикосновение холоднее, чем у Сугуру, пальцы шероховатые, и это раздражает его кожу. Сатору прикусывает язык и старается игнорировать. — Как думаешь, Чосо и Джого не будут возражать, если мы…? — Сугуру снова берет Сатору за подбородок и сжимает его щеки так сильно, что становится больно. — Неудивительно, что он так нравится этому телу. Легкие сдавливает. — Оставь его в покое. Сугуру смеется и хватка на его лице усиливается. — Оставить его в покое или оставить тебя в покое? Оба варианта — невысказанная фраза на языке Сатору обжигает достаточно, чтобы суметь заклеймить его и так, безгласно. — Гето, ты ведь не серьезно. — Говорит Махито и снова смеется, когда рука Сугуру начинает расстегивать пуговицы на рубашке Сатору. Он медленно начинает стягивать ткань, но останавливается, осознав, что путы на запястьях и туловище делают процесс невозможным. В глазах Сатору мелькает надежда на сдерживающий фактор, но Махито закатывает глаза и подходит ближе, чтобы помочь — разрывая ткань и позволяя прохладному воздуху обжечь грудь Сатору. — Тебе не нужно было рвать ее, — говорит Сугуру. — Кто-то должен был это сделать, — пренебрежительно говорит Махито. — У нас не весь день в запасе, знаешь ли. Сатору свирепо смотрит на них обоих. — Какого хера вы делаете? Сугуру приподнимает бровь. — Это то, чего ты хочешь, не так ли, Сатору? — он подходит ближе, заставляя переливающийся голубой цвет встретиться с угольно-черным. — Его тело говорит мне, что тебе это нравится. Я знаю, как ты смотрел на него. Как влюбленный щенок. Грудь Сатору сдавливает. Он пропускает остальные слова Сугуру, только чтобы найти силы выдавить. — Не произноси мое имя так. — Как? Как это делал Сугуру? — губы слегка искривляются, и это похоже на то, как будто кто-то щелкнул переключатель. Он ослабляет хватку, чтобы резко ударить его по щеке. — Он часто произносил твое имя, так ли? На щеке Сатору, чуть ниже скулы, расцветает красный цвет. Он прикусывает язык и старается не реагировать. Это не особенно сложно. Он привык к боли. Он привык к тому, что ему причиняют боль. Убив Сугуру, он убедился в этом. И потому что в последующие недели и месяцы он очень лениво относился к Бесконечности: включал слишком поздно или не включал вообще, пока не возвращался в безопасный техникум, где единственное, что могло коснуться его — протянутая рука помощи. Потому что он сильнейший, и это даже не единственный козырь у него в рукаве, так что, на самом деле, не имеет значения, нужно ли ему это. Порезы и ожоги, которые он приносил с собой домой — некоторые из них видны и сейчас, белые шрамы, — тоже не имели особого значения. Тогда он намеренно делал себя уязвимым. Он гордился тем, что его тело выглядит как место преступления: где осколки стекла из разбитого окна впиваются в кожу бедра, ткань униформы рвется и рана зияет в уродливом обрамлении. Хотя нечем было гордиться здесь и сейчас. Потому что теперь он лучше этого, или, по крайней мере, пытается быть. Ему лучше не причинять себе вреда намеренно. Ему лучше стараться — старался бы лучше — не попадаться в ловушки. Ему лучше сопротивляться, а не принимать это — но ничего не остается, когда Сугуру зажимает сосок двумя пальцами и наблюдает за тем, как он пытается не закричать. Он не справляется. Пальцы Сугуру мягкие, а воздух под землей холодный. Из легких вырывается тихий полу всхлип, что звуком больше похоже на то, как кровь хлещет из раны, чем на полноценный ответ. Сугуру кривит губы. Он проводит рукой по пояснице Сатору, просовывая палец за пояс его форменных брюк и стягивает их вниз. Сатору давится собственным языком и шипит. — Остановись, это не смешно. Брюки сползают до бедер, а затем свободно спадают до колен. Махито стягивает с него белье и смеется при этом, издавая звук, от которого желудок Сатору опускается до самого ядра Земли. Он пытается вырваться — хотя «пытаться» на самом деле слишком сильно сказано для того, что возможно с Тюремным царством, прочно удерживающем его на месте. Он не может сдвинуться ни на миллиметр, как бы сильно ни старался. Это не похоже на давящую тяжесть; это, скорее, так, будто он полностью отключен от своего тела. Он пытается пошевелить рукой, и ему кажется, что она двигается. Он напрягается, чтобы пошевелить ею. Но она не двигается, и если бы не ощущение руки Махито, обхватывающей его бедро, он, возможно, вообще перестал бы верить, что его тело принадлежит ему. Это отвратительное чувство. — Ты правда это делаешь? — Махито спрашивает Сугуру, хихикая. Сатору не нужны его Шесть глаз, чтобы понять, что выражение их лиц не что иное, как у хищников. — Нам нужно, чтобы он не мешал нам, не так ли? Кто-то должен сначала выбить из него волю к борьбе. Здесь нет борьбы. Есть Сатору, пугающее чувство того, что он находится в ситуации выше его сил, и все, что к этому прилагается — стук его пульса в ушах, похожий на барабанный бой, и ощущение холода смыкающихся стен. Представление того, что ты олень, попавший в свет фар, тело на железнодорожных путях, неизбежная жертва того, что невозможно остановить. — Пошли нахуй, — выплевывает он. — Вы не можете держать меня так долго. — Мы можем удерживать тебя достаточно долго. — Сугуру проводит пальцем по одному из пут, привязывающих Сатору к Тюремному царству. — И устроить тебе достойные проводы, прежде чем ты будешь запечатан на несколько тысяч лет, ммм? Махито вторит настроению, обхватывая рукой мясистое бедро, опасно близко к заднице. Как будто Сатору — это кусок мяса, которым можно полюбоваться и подать на стол. От прикосновения по позвоночнику пробегает холод. Желание пошевелиться и оттолкнуть его остается неуслышанным, не находя выхода в застывшем, на месте, теле. Вместо этого ярость глухо пульсирует внутри грудной клетки, скапливаясь в углах и разрывая легкие, делая его голос хриплым и слабым, когда он просит: — Прекратите это. — Посмотри, каким твердым становится это тело для тебя, — говорит Сугуру, жестоко. — Тебе так и не удалось прикоснуться к Сугуру, не так ли? Он хотел, чтобы ты это сделал. Разве ты не хочешь дать ему то, чего он хочет? — он кладет руку на щеку Сатору, заставляя его повернуть лицо, и плюет прямо в рот. Так вот как это работает. Сатору предпринимает еще одну мучительную попытку пошевелить своим телом и полностью терпит неудачу. Он не может двигаться сам, но они могут двигать его, пока он в таком состоянии. В конце концов, это они открыли врата. Именно они полностью контролируют его тело, начиная с того, как оно двигается, и заканчивая тем, как оно реагирует, — все это фиксируется в его мозгу примерно в тот же момент, когда Сугуру заставляет его опуститься на колени с такой силой, что на них точно останутся синяки. Руки все еще сцеплены за спиной, Махито все еще ощупывает его плоть, чтобы посмотреть, какую реакцию он сможет вызвать — чего недостаточно, теперь, когда Сатору постепенно начинает привыкать к этому. Сугуру немного приподнимает его подбородок, просовывая большой палец между губ, приоткрывая их. Через несколько секунд его заменяет член, горячий и размазывающий предэякулят по мягким губам. — А- — скулит, не успевая закончить фразу, так как член Сугуру толкается глубже, с легкостью проскальзывая. В это время Махито пытается протолкнуть палец внутрь него. Сатору издает задушенный звук вокруг члена у себя во рту. Он хочет умолять — он не должен умолять, он не должен стоять на коленях, этого не должно происходить — но он не знает, как и с чего начать, потому что член Сугуру давит ему на язык, он не может пошевелиться, и каждый раз, когда он пытается, только сильнее давится. Сугуру мурлычет, толкаясь, пока не упирается в стенку горла. — Ты можешь это принять. В этом-то и проблема, не так ли? Ты можешь принять что угодно. Не могу. Сатору хочется плакать. Одно дело — быть защищенным барьером, не столько принимая удары на себя, сколько наблюдая, как они проходят мимо. Совсем другое дело — когда тебя ставят на колени перед трупом и ты ничего не можешь с этим сделать. Он зажмуривается, и секундой позже костяшки пальцев Сугуру проводят по его лицу, размазывая слезы, которые начали неудержимо течь. Он приподнимает пальцами одно веко, и в тусклом свете на станции сияет переливающийся синий. Взгляд расфокусирован. Пустой. Глаза — все, что у него осталось, чтобы умолять, и он отказывается доставлять Сугуру удовольствие видеть их такими. С некоторым усилием Махито удается протолкнуть палец — и нет ничего, что могло бы облегчить растяжение. Из-за грубой кожи Махито — собственная горит раздражением еще сильнее. Жжение совсем не перекрывает ощущение того, что его распирает от одного только пальца. Остальные покоятся на ягодице, обещая, что будет больше. Он издает стон вокруг члена, и тот выходит весь, изогнутый к животу и мокрый. Махито презрительно фыркает и вытаскивает палец так же быстро, как и ввел до. — Это почти ничего. Почему ты плачешь? — он снова вгоняет палец, на этот раз грубее надавливая на колечко мышц, вместо того чтобы медленно проталкивать, как в первый раз. Затем он изменяет себя: делает палец немного длиннее, чтобы легче было упираться в стенки и тереться о место, ощущения от которого заставляют Сатору резко и глубоко вздохнуть — и подавиться, когда член Сугуру проскальзывает полностью в горло. Желчь скручивается в желудке и угрожает выйти наружу рвотным рефлексом, когда он утыкается носом в паховые волоски. Рука Сугуру лежит у него на затылке, перебирая платиновые пряди. — Махито, ему это нравится. Посмотри, как он задыхается. — Неужели? — насмешливо отвечает Махито, слабо потираясь о стенки внутри. Обнаружение простаты было случайным действием. Больше он к ней не прикасался. Он лениво проталкивал и вынимал палец, наблюдая, как мышечный сфинктер втягивает его внутрь и выталкивает обратно, проверяя, насколько сильно он может его растянуть. Ему, вскоре, это надоедает, и он убирает руку, отступая назад, чтобы посмотреть, как все выглядит с позиции Сугуру. На середине шага он останавливается и наклоняется, чтобы рассмеяться: — У него встал. Член Сатору висит у него между ног, полувставший, уже без какой-либо прямой стимуляции. Это жалко, и он ничего не может с этим сделать. Он пытается думать о Техникуме, коробках для ланча бенто, застылом трупе, тошноте, скручивающей его внутренности, — но все это исчезает с каждым толчком члена Сугуру в заднюю стенку его горла, устремляясь куда-то, где он не может до них дотянуться. Он хотел бы говорить. Они все равно не скажут ему, но он хотел бы спросить, что они делают. Где это закончится. Достаточно ли этого, его, униженного с поврежденным горлом, или это только предвещание. Они будут делать это с ним сами или привлекут всех в Сибуе. Если вообще все в Сибуе еще живы: люди окружают их, но ни у одного из них нет осознанного взгляда. Прямо сейчас они не воспринимают ни того, что происходит перед ними, ни даже того факта, что они живы. Своего рода Сатору завидует им. Он бы убил за подобную возможность неведения, чтобы не чувствовать, как предэякулят стекает по горлу, соленый и густой, и как кровь приливает прямо к собственному члену с каждым глотком. Возможно это, отчасти, Павловский рефлекс. Существо внутри Сугуру было право насчет большинства некоторых вещей: он действительно смотрел на Сугуру, желая трахнуть его; смотрел на Сугуру так, словно последовал бы за ним на край света, как собака на поводке, как нечто, что он готов был позволить Сугуру сломать. Ничего из этого не было преувеличением. Так что, вероятно, это то, чего он заслуживает за свои грехи. Член течет, капая на пол, забирая каплей по частичке самоуважения. Его дергают за волосы, Сугуру небрежно трахает его в рот. Слюна стекает с челюсти вниз, свисая липкими нитями. Слезы, напротив, блестят на щеках и подбородке. Покрасневшие глаза подчеркивают синеву — от одного только вида может закружиться голова. Если бы кто-то смотрел. Но никто не смотрит. Сугуру даже не смотрит. Он смотрит на Махито, все еще смеющегося и зачарованно следящего за выступающими каплями предсемени из члена Сатору, и говорит: — Не трахай его. Махито закатывает глаза и проводит пальцами по скопившемуся беспорядку на полу. — С тобой неинтересно. — Он приседает перед лицом Сатору и размазывает собранную жидкость по его щекам. Она липкая и пахнет им. — Посмотри на него. Было бы расточительством не трахнуть его. — Его трахнут, — говорит Сугуру, напевая. — Но ты можешь сломать его. Махито раздосадованно хнычет, но ему все равно это наскучило. Он отходит, прислоняется к стене и наблюдает издалека. Сатору видит его краем глаза, размытый силуэт. Сугуру дергает его за волосы, тот издает стон и чужой член дергается, прижавшись к задней стенке его горла. — Как думаешь, это тело кончит для тебя? Сатору издает еще один жалобный и искаженный скулеж. — Ты хочешь в горло или на лицо? Крепко зажмуривается, с ресниц стекает новая порция слез. Сугуру посмеивается и пытается смахнуть их. — Ты можешь принять это. Прежде чем отстраниться, он делает еще несколько неглубоких толчков между губ. Сперма попадает на щеки и волосы Сатору, немного оказывается в опасной близости от глаза. Но большая часть скапливается на губах, и приходится проглотить ее. У него саднит в горле. Губы опухли, язык онемел от вкуса Сугуру. Ему требуется время, чтобы осознать, что он снова способен говорить, но слова не приходят в голову. Какое-то время просто пристально смотрит на обмякший член Сугуру. Он кашляет, а затем осознание снова обрушивается на него, как удар от грузовика. — Отпусти меня, — умоляет, хрипя. Он все еще не может пошевелиться, даже повернуть голову и увидеть путы, удерживающие его на месте, но он их чувствует. — Просто-просто закрой врата. Ты собирался запереть меня, просто, просто… — голос срывается. — Просто сделай это. Просто—просто.. Сугуру вздергивает его за подбородок. — Врата — закрыть, — выдыхает Сатору в отчаянной попытке спастись. — Это не так работает, — говорит Сугуру. — Я тот, кто закрывает врата. — Прекрати. Ты не… ты не он. Ты никогда не станешь им. Слова дробятся во рту, искажаясь полностью к тому моменту, когда становятся слышимыми. Им не на что опереться. Это выглядит как Сугуру. Это рот Сугуру, изогнутый в ухмылке, тело Сугуру, нависающее над ним, как тень. Рука Сугуру в его волосах, дергающая за пряди так сильно, что становится больно, и выделения Сугуру на его лице. Улыбка Сугуру, так как он не может пошевелиться, чтобы его остановить. — Ты хочешь, чтобы Сугуру трахнул тебя, Сатору? Нет.Нет.Нет.Нет.Нет.Нет.Нет.Нет. Сатору чувствует, как тяжелеет в груди. — Нет. — Ты весь течёшь. Все в Сибуе видят, как ты возбужден. — Не— Я не— Спорить с тем, что он чувствует — дело проигрышное: возбуждение, словно нить, рвется внутри него. Больно. Призрачное прикосновение Махито все еще ощущается, в носу стоит насыщенный запах Сугуру. К нему не прикасались уже десять лет. Последним был Нанами: запертые в одной из кладовых колледжа, скорбящие о чем-то, чего у них больше не могло быть, и чего на самом деле вообще никогда не было; рука обхватывает член, острые зубы впиваются в шею; дрожащий всхлип Хайбара у его кожи в тот самый момент, когда он пытается проглотить слоги Сугуру. — Ты хочешь, чтобы Сугуру трахнул тебя. Теперь он замечает, что Махито полностью исчез из поля зрения, и от этого чувствует себя еще больше изолированным. Что значит на одного человека, домогающегося к нему, меньше? Но с уходом Махито, без намека на игривость в прикосновениях, становится понятнее, насколько жестоко это всё. — Ты не— ты не Сугуру. Сугуру хмыкает и подносит головку своего члена обратно к губам Сатору, потираясь о скользкую от слюны кожу. Это еще более унизительно, чем когда он трахал Сатору в глотку — потому что ему остается только ждать, в молчаливом ожидании, большего. Как будто он действительно этого хочет. Это единственная причина, по которой он может быть таким, так ведь? Ждать, затаив дыхание, не сводя глаз с изгиба вены. Как плоть напрягается напротив рта, размазывая липкий предэякулят новым слоем влагу по подбородку. Он больше не плачет. Не уверен даже, когда точно это изменилось. Сугуру трется о его щеку, смешивая сперму со слюной. — Я думаю, сейчас он достаточно тверд для тебя, не так ли? — Прекрати, — цедит Сатору. — Предпочтешь, чтобы тебя трахнул Чосо? Он сейчас немного занят, но может выкроить время. Жаль, что ты уже убил Ханами. — Пошел нахуй. — Ты бы понравился Чосо. — Снова прижимает член к губам Сатору. — Думаю, он хочет заполучить твоего мальчика, Итадори. В тоне его голоса есть что-то такое, от чего глаза Сатору расширяются. Сугуру смеется. — Тебе не стоит беспокоиться. Он более дисциплинирован, чем я. Он не собирается трахать Итадори. Не… — делает шаг в сторону, огибает тело, чтобы добраться до спины, и толкает его на землю, а вместе с ним и путы Тюремного царства. — …так, как Сугуру собирается трахнуть тебя. Сатору шипит, когда его член касается плитки пола. Его живот плотно прилегает к луже предсемени, и кажется, что это как клей, удерживающий на месте. Он пытается сдвинуться, совсем немного, достаточно, чтобы его член не был так сильно зажат под ним, достаточно, чтобы сломать тело Сугуру пополам, но путы все равно держат его обездвиженным. Чем больше проклятой энергии он пытается использовать, тем сильнее ощущение, что она «ударяется о стену» и рикошетит в него; нарастает до такой степени, что царапает внутренности, всеми зазубренными углами и острыми когтями. В момент, когда его легкие сильнее сдавливаются — кровь приливает к его члену, подергивающемуся. Сугуру прижимает его лицом к полу и оставляет так неподвижным. Один глаз прикрыт, другим смотрит на дезориентированную толпу под таким углом, что подташнивает. Закрывает и открывает его. От этого не легче. Палец обводит анус, и он входит так же туго, как и в ситуации с Махито. Сугуру сплевывает, и по ягодице Сатору стекает что-то мокрое. Это касается входа и мышца медленно раскрывается настолько, чтобы пропустить один, затем два пальца. — Прекрати сопротивляться, — говорит он Сатору, хотя Сатору не смог бы, даже если бы захотел. На самом деле он почти ничего не делает. Он прикусывает язык так сильно, что чувствует привкус крови; и железного вкуса, разлившегося по губам, недостаточно, чтобы притупить ощущение пальцев Сугуру. Розово-красная слюна скапливается у него под щекой. Он чувствует себя отвратительно. — Какой в этом смысл? — бормочет он. — Я уже там, где ты хочешь. Все, что тебе нужно сделать, это закрыть врата, и я вне игры. — То, что ты не стоишь у меня на пути, и то, чего я хочу прямо сейчас — это совершенно разные вещи. — говорит Сугуру, вытаскивая оба пальца. — Но обе произойдут. Не беспокойся об этом. — продолжает и наклоняется вперед, чтобы прижать руку к липкой щеке Сатору. — Ты с нетерпением ждешь, когда тебя запечатают на тысячи лет? — снова сплевывает, и на этот раз слюна скатывается по спине Сатору. — Я убью тебя, когда освобожусь, — огрызается Сатору. Слова слипаются воедино. Он пытается проглотить кровь во рту и пробует еще раз. — Не имеет значения, сколько времени это займет. Ты можешь на это рассчитывать. — Тогда увидимся, — говорит Сугуру, просовывая головку члена между ягодицами Сатору. Давление на вход заставляет его вскрикнуть. — Боже, ты можешь расслабиться, — шипит Сугуру, в голосе звучит раздражение. — Если ты не заметил, я действительно не мог- э-эй… Он всхлипывает, когда Сугуру толкается внутрь. Очень туго, и он так напряжен, что с таким же успехом это похоже на попытку протиснуть квадратный колышек в круглое отверстие, но Сугуру, каким-то образом, все еще внутри, и это больно. В тысячу раз хуже, чем когда то были пальцы, а это только головка. Она упирается в стенки, и потом вытаскивается, заменяясь смягчающим движением большого пальца Сугуру, оглаживающего мышцу, даря краткую передышку. — Ну же. Расслабься. — Пошел нахуй, — выплевывает Сатору. Еще немного крови вытекает изо рта. Сугуру рывком, входит в него, и ему кажется, что его разрывают на части. Рука возвращается к лицу, обхватывая его. — Посмотри на себя. Ты можешь принять это, Сатору. Сатору слюнявит пальцы, задыхаясь, когда Сугуру входит в него до упора. Растяжение причиняет боль, и от того, что его член скользит по холодному полу, когда Сугуру двигается, легче не становится. Такое чувство, что у него идет кровь, но нет способа узнать наверняка. — Прекрати. — Скулит, не в силах сдержать дрожь в голосе. Это не просто дрожь — слова прилипают к губам, как кровь на них или сперма, засыхающая на волосах. Сирена боли. Сугуру двигается медленно. Сатору не может определиться, ему же так лучше или нет. От этого боль не становится меньше: болит так же, когда Сугуру прижимается бедрами к его, входя до упора и выскальзывая. Он задевает что-то, и это заставляет Сатору содрогнуться, и, в отличие от Махито, он сделал это совершенно намеренно. — Ты заметил, что это тело больше не сопротивляется? — говорит он, скользя рукой по спине Сатору, лаская. Зажимает кусочек кожи пальцами, и это даже близко не причиняет такой боли, как слова: — Он позволяет мне делать это с тобой. Он блефует. Он лжет. Если бы душа Сугуру действительно была способна на многое, ни один из аспектов этого плана не был бы реализован, потому что он положил бы этому конец. Сугуру ничего не может сделать, потому что он мертв, и Сатору убил его, и он знает, что лучше не думать, что он оставил после себя какие-то останки. Возможно, это был блеф с самого начала. Попытка удушить себя — инсценировка, раз он подделал все манеры Сугуру — вплоть до тона голоса, до того, как он зовет Сатору, заставляя звучать его имя симфонией. Даже то, как он трахает Сатору — все движения плавные, без резких рывков и остановок — подражает ему. Он стимулирует простату с деликатной точностью, такой, которая могла бы показаться случайным действием, если бы не все толчки и нажимы, убеждающие в обратном. Неважно, осознает ли Сугуру каким-то отдаленным образом, для чего используется его тело, или нет — он не спасает Сатору. Но он все равно умоляет, потому что ему больше ничего не остается делать, нечего сказать. Нет подходящих слов, которые заставят его остановиться, или мольбы, которые облегчат ситуацию, поэтому он обнажается и хрипит: — Сугуру… останови это. Пауза, всего на секунду. Член замирает внутри него, пальцы с силой впиваются в его бедро, когда он немного меняет положение. Пульсация — спазм? — внутри, и движения возобновляются, как и боль. Сугуру снова подносит руку ко рту, пальцы проскальзывают между губ, в рот, достаточно глубоко, чтобы давиться ими — так он не может говорить. Он не может позвать Сугуру, так что, возможно, все это не блеф. Или, может быть, существо внутри Сугуру просто хочет, чтобы он заткнулся и принял это — пальцы обхватывают его челюсть и крепко прижимают щекой к кафелю пола. Смутно пахнет хлоркой. Немного крови, немного масла и очень много Сугуру. Пальцы на вкус как пот, солоноватые на языке, и грязь под ногтями. Часть спермы с щеки стекает на верхнюю губу, и он не может заставить себя проглотить ее. — Посмотри, как хорошо ты принимаешь, — говорит Сугуру, и голос доносится до Сатору словно во сне. Это единственный способ объяснить мягкий напев, — нечто, больше подходящее для колыбельной, чем для изнасилования. — Ха… блять. Собираюсь наполнить тебя. — Мнет кожу на заднице, а затем ударяет по ней. Сатору снова давится пальцами во рту. — Я сделаю из тебя нового достойнейшего… заполню тебя полностью, пока не начнет течь. Хочешь этого? Его член дергается внутри, и оба стонут — голос Сатору больше похож на рыдание. — Ты это чувствуешь? Я думаю, он согласен со мной. — Даже, блять, не смей, — глухо произносит Сатору. — Не. хах… не- — он вздрагивает, когда Сугуру снова задевает простату, и только сейчас замечает, что боль немного притупилась. Это все еще болезненное растяжение, он думает, что у него все еще идет кровь, но боль начала сосуществовать с теплом внизу живота, с тем, как пульсирует его член, как он пачкает пол. Блять, он отвратителен. —… говори это. — Не говорить что? Что я собираюсь кончить в тебя? — рука, ранее на его заднице, касается бока, и спускаясь под живот, дотрагивается его члена. — Блять, ты бы выглядел так прелестно. Жаль, что ты такой неприкасаемый и уважаемый, когда на самом деле все, что тебе нужно, — это чтобы тебя заполнили членом. Может, девять месяцев — достаточный срок. Сугуру отклоняется назад, пока внутри не остается только кончик, и слушает, как Сатору издает тихий звук от ощущения пустоты. — Или я не должен говорить, что он тоже этого хочет? Он мечтал об этом. Фантазировал о том, что ты будешь таким беспомощным. Следующие слова сопровождаются резким толчком: — Так сильно хотел тебя, а теперь я делаю за него грязную работу. — Не говори… не говори… — стонет Сатору, когда Сугуру нащупывает его член. Пальцы во рту прижимаются к языку, и остаток фразы становится невнятным, когда он кончает через несколько секунд после, как кулак Сугуру сжимается вокруг него. Он далек от какой-либо действительно разрядки, особенно когда Сугуру продолжает двигаться внутри него. Рука прижимается к животу, затем движется вверх по грудной клетке, вся липкая от спермы, и это ощущение ближе к убийству, чем к чему-либо еще. Тело, неподвижное и безжизненное, на фото-доказательствах окрашено в серый цвет. Лужа крови, на лезвии ножа остались липкие отпечатки, вывалившиеся органы, кишки, окрашенные в красный цвет и разбросанные по полу. Тело изуродовано до неузнаваемости. Могила без опознавательных знаков, похороны, на которые никто никогда не придет. Мы сильнейшие. Правда? Сугуру— Сугуру не был. Больше нет. А Сатору сейчас — нет. Нет ничего сильного в том, чтобы быть использованным телом. Он давится пальцами, Сугуру не обращает на это внимания. Только трахает Сатору чуть быстрее, чуть отчаяннее. Самое отвратительное — то, насколько безошибочно это все еще Сугуру. Как тонко он соблюдает грань между жестокостью и сдержанностью, как отводит руку, капая окровавленной слюной, чтобы убрать волосы Сатору с глаз, прежде чем снова засунуть пальцы ему в горло. Будто он любит его, даже когда душит. — Позволь мне наполнить тебя, — стонет он. Слюна капает с его губы на задницу Сатору, стекает по бедру. — Ты мне все равно не нужен. Могли бы получиться Шесть глаз получше. Тот, который заткнется и примет это. Сатору не в том состоянии, чтобы говорить в ответ, но слова все равно вылетают, смазанные и наполненные страданием: — Я принимаю это. — Нет, это не так. — Слышится ухмылка. — Ты пускаешь слюни, плачешь и ноешь, как сучка. — он снова сжимает его член, размазывая сперму по головке. — Боже, ты легко кончаешь. Не часто делаешь это? Сатору не удостаивает это ответом. Это к лучшему, потому что мгновение спустя Сугуру стонет прямо ему в ухо, и он чувствует себя горячим, липким и наполненным так, как никогда не хотел. Когда Сугуру выходит — совершенно небрежно и гораздо грубее, чем заслуживает задница Сатору, — Сатору чувствует, как вытекает струйка спермы. Блять, он такой мерзкий. — Я сейчас блевану — стонет он. — Не смей. Сатору посмел бы, но сейчас даже его желудок словно парализован. Тошнота — как фантом. Достаточно сильная, чтобы быть ощутимой, но не настолько, чтобы на самом деле подавить рефлексы. Пальцы, в конечном итоге, вытаскивают из его рта, и Сатору думает, что, возможно, это разрешение, но тут они проскальзывают в его задницу, и он вскрикивает. — Эй, ну же- — Ну же, Сатору, ты выдержишь. Он вводит пальцы так, чтобы давить на простату, и держит их там, втирая обратно, внутрь мышцы, остатки спермы. Тепло разливается в животе от стимуляции. Кровь приливает прямо к его члену — если быть честным, то он возбудился еще раньше. Невозможно выносить все это и не чувствовать почти что стертую связь с Сугуру, имя, которое он выкрикивал в подушки в общежитии колледжа, пока толкался себе в кулак и устраивал беспорядок на простынях. Он снова выплескивается на живот. И задается вопросом, выглядит ли он так же отвратительно, как чувствует себя, лежа лицом вниз в месиве из собственных выделений и слюны. — Пожалуйста, — выдыхает он. — Прекрати. Сугуру не останавливается. — Саторуууу, — напевает он, раздвигая двумя пальцами истерзанную дырочку. — Еще раз для меня. Ты ведь можешь это сделать, не так ли? — Нет. Тем не менее, он мог это сделать. Его член жалко выплескивается на пол. Он чувствует опустошение. Он — мягкая игрушка с вырванными кишками и вывернутой наизнанку кожей. Все обнажено, все перекошено и перевернуто. Уродливая, обратная сторона вышивки. Уродливая сторона того, чтобы быть сильнейшим, быть неприкасаемым и чистым во всех отношениях, кроме тех, где это правда важно: в тех, где возводят стены до небес, но все равно оставляют дверь открытой, где придверный коврик вбит в пол для человека, который никогда не придет — который приходит, но не так, как ему хочется. Не тот человек, который ему нужен. Не— Он снова стоит там. В темном переулке на пересечении с улицей. Держит лицо Сугуру, пока тот истекает кровью. Думая, что время могло бы остановиться здесь. Думая, зная, что так должно было быть всегда. В настоящем же пальцы Сугуру выскальзывают из него с влажным звуком, и он отступает на шаг от лежащего тела. В его движениях чувствуется удовлетворенность. Сатору сглатывает. В горле стоит ком, и с этим невозможно справиться. — Сугу- — Врата — закрыть.