Сказание о марионетке

Сецилия сидела на краю деревянной лавки в беседке и морщила пальцами край своего платья так, будто пыталась стереть с ткани невидимое пятно. Аластор расположился напротив, чуть наклонившись вперед, локти на коленях, пальцы переплетены. Глаза светились своим вечным насмешливо-хищным блеском. Она чувствовала этот взгляд кожей. И тишина тянулась, пока он наконец не нарушил ее. - Забавно… - протянул он и чуть наклонил голову – Я многое тебе выкладывал, говорил прямо о своих намерениях и планах. Но как только речь касается тебя… ты закрываешься. Я все же жду отклика искренности. Сецилия отвернулась. - Вообще-то не принято рассказывать, из-за чего сюда попали. - Чувствую себя ужасно оскорбленным, - он сложил руки на груди. - Я, между прочим, никого никогда об этом не спрашивал. – Аластор пропустил мимо ушей о том, что про такое неприлично спрашивать. Когда ему надо, то он добьется. - Ни имени, ни причины смерти, ни при жизни, ни здесь. Но вот ты… черт побери, девочка, ты не даешь мне покоя. Она резко взглянула на него. - Я не хочу это рассказывать. Он усмехнулся чуть шире. - Я могу быть настойчивым. Это не секрет. - Это я уже заметила. Он подался вперед и кивнул в сторону ее шеи, к тем странным нитям, что всегда будто дрожали в воздухе рядом с ней. - Дорогуша, я долго здесь, я чувствую гниль в людях. Мне не надо спрашивать у других, почему они здесь, я и так все вижу. Но у меня нет даже догадок, что же ты именно натворила. Я видел, как ты выкапывала трупов, но не видел удовлетворения или опыта, я видел, как ты разделывала тело для каннибала, но ты это делала неуклюже и без энтузиазма. Она сжала пальцы так сильно, что костяшки побелели. - Не заставляй меня… - Хорошо, - он поднял руки, будто сдаваясь, но взгляд говорил: он не сдастся никогда. - Я дам тебе ровно два дня отдыха от моих попыток подчинить тебя. Она фыркнула. - да ты само милосердие. - Именно! - он широко улыбнулся, без стыда принимая это как комплимент. - Так что расскажи сейчас. Чтобы потом целых два дня наслаждаться! Она закрыла глаза, выдохнула. И сдалась. Сесилия долго молчала. Пальцы сдвинуты, взгляд внизу. Она вдохнула и начала. ⸻ - Я родилась в никчемной семье. Там не было ничего: ни денег, ни надежд, ни любви… кроме той, что выражалась в фразе “Ты должна нас спасти, слышишь?”. - Родители видели во мне возможность. Просто возможность выжить. Я была спокойная, не спорила, не задавала вопросов. Была… удобной, покладистой. Так как статус был очень важен и его не поменять, единственное, на что я годилась это работа служанки, так как физически я не была сильна вовсе. Поэтому родители отправляли письма, рекомендации, мольбы с моей кандидатурой в горничные, куда только могли. И через какое-то время некая богатая семья откликнулась - мама и папа почти плакали от счастья. Плечи ее дрогнули. - Дом был огромным. Настолько, что в первый день я потерялась в коридоре. Настолько чистым, что мне казалось - шагну не туда, и меня заставят мыть пол языком. И все было прилично. Прекрасная, интеллигентная семья. Отец семейства - вежливый, сдержанный, воспитанный. Мать - как фарфоровая статуэтка - изящная, холодная, но учтива. Их сыновья очень милые и дружелюбные. Но через какое-то время я начала замечать странности. Она вздохнула, но не остановилась. - Старший сын… тот мне почти сразу показался странным. Он только и делал, что возвращался домой из их фермы, весь в крови, отговариваясь "Да я рядом стоял пока разделывали". Но ты никогда не слышал его голос, когда он говорил "разделывали"… будто он сам подставлял эти животные под себя. Спустя время начал показывать свою сущность младший. У него была эта… странная, плоская улыбка. Я однажды увидела, как он отрывает крылышки бабочке. Очень аккуратно. Даже нежно. Как будто проводил операцию. И дрочил... Сецилия нервно сглотнула, словно снова оказалась там. Аластор негромко прокомментировал: - Очаровательная семейка. - Но я терпела. Потому что «это не мое дело». Служанки обязаны уносить тайны хозяев в могилу. - Но все же я не понимала, как у такой благородной, приличной семьи такие дети, с маниакальными наклонностями. Я не верила, у меня не складывалось в голове это. Пока не начала замечать, что не только дети там не в порядке. Она сглотнула. - В один из дней, отец семейства пришел домой не один. А с девушкой, она явно была проституткой, но выглядела маргинально, будто он ее с обочины подобрал. Ночью были слышны вопиющие крики, и явно не от удовольствия. Это повторялось часто, пока не было дома жены, я не видела как эти женщины выходили обратно из комнаты. Он платил мне, чтобы я закрывала глаза. До сих пор помню запах дешевых духов его "гостей". А жена… очень любила устраивать посиделки у себя дома, чай, пирожные, сплетни. И однажды, проходя мимо кухни, я увидела, как она подсыпает порошок в чашку своей подруги. Она улыбалась так сладко, будто подсыпала сахар… а не мышьяк. В тот момент она мне обворожительно подмигнула и объяснила: "Слишком много болтает" Аластор тихо, едва слышно цокнул языком. - О, эта семейка мне все больше нравится… - И все равно я молчала, - продолжила она. - Потому что я была служанкой. А служанки не говорят. Они просто слушают, кивают, умирают внутри и продолжают полировать вилки. - Но однажды… это дошло до точки. Очень простой точки. Младший сын нашел котенка у ворот. Он был маленький, мокрый, дрожал… И этот мальчик взял его, занес в дом… и начал прижимать дверью лапу. Медленно. Чтобы слышать, как тот пищит. Голос ее хрипнул. - Я сказала "остановись". Он только рассмеялся, трогая пах. Я не выдержала этого и быстро направилась в сторону мальчика и отшвырнула его чтобы он отпустил дверь. Он упал. Ударился виском о край мраморной столешницы. И все. Она закрыла глаза, будто снова видела это. - Я замерла. Не понимала, что делать. Внутри было… пусто. Только ужас, который жужжал в ушах. Я слышала, как открывается дверь. Мать входила в дом. И я знала. Знала: если она увидит сына… если поймет… Она меня убьет. Или хуже. Эти люди не были добрыми. Они были хищниками, прикрытыми масками и манерами. Она перевела дыхание. - Я взяла нож. Я помню, как он был холодным, как металл стянул руку… Когда мать вошла… я ударила. Она не успела даже удивиться. Отец прибежал на грохот. Он был вторым. Я не думала. Я просто… действовала. От тараторила быстро Сецилия, будто не хотела вовсе это как-то описывать. Но продолжает. - Потом была тишина. Только кровь, которая растекалась по мрамору. И я стояла там одна. И впервые в жизни в доме было спокойно. - Вот это и есть правда, дорогуша. Ты действительно не убийца по природе. Если бы была - наслаждалась бы этим. А ты - сломанное зеркало, трещина, которую слишком долго давили. Тебя довели. И ты ответила. Аластор сидел неподвижно, почти статуя. Только глаза мерцали. - И всё же, - он наклоняется ближе, - любопытно, что ад выбрал для тебя форму марионетки. Это значит, что прежде чем умереть… ты уже перестала быть собой. Сесилия не отвечает. Она смотрит в пол, будто боится поднять глаза, чтобы не увидеть, как он это все воспринимает. Но он смотрит на нее прямо: внимательно, изучающе, почти тихо-уважительно. Как на историю, которую стоило услышать