Рисунки

Торстен мучительно покраснел. Никто не назвал бы его трусом, скорее наоборот — он был известен как неожиданный участник порой сомнительных проектов, что «не увязывалось» с его молчаливым характером только на первый взгляд. Последнему, кто назвал его трусом, он сломал нос: после голодного и холодного детства в одном из самых северных форпостов Архипелага он всё же умудрился вырасти в широкоплечего и рослого мужчину, готового отстоять свою и чужую честь. Но право, гораздо легче было тягать во дворе тяжёлые брёвна и камни, и затыкать потом насмешливые рты, чем то, что предстояло ему сейчас. Он нервно взъерошил короткие и тёмные волосы, предмет тех, самых первых, насмешек всех северных мальчишек, и метнул обеспокоенный взгляд на своего друга, беспечно разливающего травяной чай, подогретый на маленькой горелке, по неказистым кружкам. Со временем у Торстена стало получаться гораздо лучше, он научился работать с упрямой глиной, не терпящей корявых рук и «незначительных» ошибок; но то, что так любящий красивые и изящные вещи Лорей хранил и использовал его первые поделки — здесь, в своей роскошной, по казённым меркам, и украшенной дорогими и занятными предметами комнате — иногда вызывало у Торстена странную, и в то же время приятную «оторопь». То, что предстояло сделать, вызывало совсем иной сорт оторопи — неприятный. Торстен взял в руки кружку, покрутил, отпил, снова взъерошил волосы, позабыв, что на людях всегда так заботился о том, чтобы выглядеть опрятно в глазах заносчивых магистров. В конце концов этот же Лорей! Тот самый, с кем они вот уже несколько лет сидели рядом на скамьях в амфитеатре, говорили о странных и диких вещах, пили ворованный мёд, и покрасили волосы Форкью в зелёный — просто потому что тот был знатной жабой. Лорей всегда делал всё… Веселей. Хотя тоже считался нелюдимым и сурово отвечал на насмешки, преследовавшие его по обратной причине — если Торстен считался «сыном торгаша», то Лорей, как поговаривали, и вовсе не был сыном герцога. Торстену было всё равно. Будь Лорей герцогским сыном, пошедшим в свою ошеломительно красивую мать, или и вправду сыном её сладкоречивого духовника. Не это было важно. Важно было бесконечное терпение и интерес, с которым Лорей помогал ему с алхимией. Обидные и уморительные прозвища, которые он иногда придумывал его неприятностям. То, как он заставил магистра дендрария принять их совместный проект, не такой уж провальный. Это было важно. И не смеялся над тренировками в моторике, даже если это были очень кривые чашки. У самого Лорея не было проблем ни с моторикой, ни с черчением. Он хорошо ориентировался в пространстве схем и отлично рисовал, для собственного удовольствия в том числе. Но в этом-то и была проблема. Как и в том, насколько терпеливо Лорей был способен ждать, пока Торстен, как всегда медленно и основательно (или кошмарно рискованно и скоропалительно), обдумает свою мысль. Они знали друг друга так хорошо. Или… куда хуже, чем казалось? — Кажется я нашёл твой альбом, — сказал Торстен совсем «обычным» голосом, и тут же вылил на себя немного чая, потому никогда ещё не был так далеко от спокойствия, как сейчас, — то есть как нашёл. Отобрал у младшекурсников. Они как раз взломали замок. Разглядывали картинки в самом начале. Ну и я… Немного проклял их; ты бы придумал что получше свиных хвостов, но думаю они не проболтаются. О хвостах. То есть. — Так картинки или младшекурсников, кого ты проклял? — Лорей лениво пошутил в своей обычной, совсем не обидной (для Торстена) манере, но тот уставился на него с неподдельным возмущением: это всё было серьёзно, и Лорей это знал! Плевать на возможный выговор от преподавателей, он столько времени собирался с духом, чтобы завести этот разговор! Целых два дня. Потому что просто не смог бы удержать то что увидел, в себе. Или снова тревожно уснуть, слушая храп ещё трёх соседей. Не всем повезло иметь отдельную комнату. Или невозмутимость перед лицом неизбежного. — Себя, похоже. Я… тоже посмотрел. Но на последние страницы. Торстен посмотрел на друга, но тот, казалось, созерцал чай, и тоже начал поворачивать чашку в руках, безо всякого смысла, не подымая глаз. Даже его светлые волосы, такие мягкие и длинные, казалось излучали полнейшую… гладкость, в обтекании любых неудобных вопросов. Однако кто-то должен был не быть трусом, и Торстен понял, что на этот раз его черёд. Даже если это Лорей обычно говорил и решал проблемы через слова. — Ты очень хорошо рисуешь, — сказал Торстен, и на этот раз Лорей уставился на него в открытом удивлении, похоже, это было не то, что он действительно ожидал услышать, — мне понравились зарисовки тварей на первых страницах. Я бы сразу понял, что альбом твой: растения тоже похожи. На то как ты рисуешь по проектам, — Торстен всё же смутился ещё сильнее, но продолжил, — и даже последние страницы. Чувствуется… Твоя рука. — Рука. Лорей посмотрел на него, как на какую-то новую диковинную тварь, не обозначенную в бестиарии. И в то же время с таким «тайным» облегчением, которое просто разлилось в воздухе. — Я бы не стал думать о тебе плохо, — Торстен чувствовал, что после всего этого множества слов, наверное, не будет разговаривать весь следующий месяц, а лучше два, — я просто удивился. Там было… что-то, чего я не понимаю. И тут Торстен получил больше, чем ожидал, от своего сегодняшнего, без шуток, подвига — Лорей снова его удивил. Именно это, наряду с прочим, делало всё, что было связано с другом, таким интересным. Да, иногда тот был таким понимающим, совсем не таким хладнокровным, как считали другие, но иногда наоборот — вцеплялся в самые «обычные» вещи мёртвой, безжалостной хваткой — пока не получал то, что желал. Каким-то образом это было даже ещё лучше, чем терпеливое понимание « на каждый день». — Может быть это как с алхимией: я просто должен тебе объяснить. Самые основы. Если у тебя есть вопросы. Это определённо был вызов, но обозначающий какое-то новое, неизведанное понимание, а не глупую ссору из-за неуместно личных вещей; и Торстену сразу стало лучше и легче, хотя смущение не исчезло до конца. Ещё бы. Он многое хотел бы понять, насчёт рисунков на последних страницах толстого альбома, запертого на заколдованный замок. Теперь Лорей смотрел на него совсем как раньше, вот уж кто кажется преодолел неловкость, или по крайней мере держался лучше. — Магистры бы не стали такое объяснять, это точно, — Торстен нервно хмыкнул. У него были вопросы. — Правда я посмотрел совсем мельком. — Тебе что-то понравилось? — увидев выражение лица друга Лорей переспросил, — Или напугало? Теперь Торстен точно чувствовал себя «объектом изучения». Хотя наверное должно было быть наоборот. Он хотел понять то что увидел, а Лорей вцепился в него в ответ, в своей редкой манере. Оставалось только продолжать быть храбрым. — Я могу понять чудовищ. Даже тех, которых ели растения. И эти огромные… Детали. Тебе же нравится анатомический театр, — в глазах других эти вещи могли быть не связаны, но Торстен понимал, о чём говорит, и Лорей знал, что он понимает, — но потом я увидел как ты изобразил себя, и… я просто захотел, чтобы мои глаза сгорели в камине в главном зале. — Настолько плохо нарисовано? — спросил Лорей со странной интонацией. Торстен лишился слов. Он не знал, что сказать, но в конце концов, он был должен. Сказать о том что волновало. — Там были крючья! Чудовища тоже были, — Торстен рассмотрел совсем мало, потому что просто не мог, — это ведь больно. И ужасно. Он хотел бы добавить: «и выглядело, как живое». — Это всего лишь фантазия. Выдумка. Страшная сказка на ночь. Всё это конечно было правдой, но Торстен тоже мог быть упорным, потому что такой ответ уводил прочь от того, что казалось действительно важным: — Но ты изобразил себя. После всех тех вещей, которые говорили Форкью и другие. После того, как они тебя называли. — А если бы я и в самом деле был таким? Если бы меня волновало не то, что говорят другие, а только то, что мне нравится? Ты бы перестал сидеть со мной рядом, пить чай, лезть в драку с теми, кто не так взглянет? , — «на меня или на тебя рядом со мной», читалось между строк. — Нет. Я думал про это. Два дня. Торстен решил быть ещё храбрее. Это был единственный шанс не запутать всё слишком сильно, потому что всё стало слишком странным и опасным. — А теперь… Нет, потом. Может быть, не прямо сегодня? Ты объяснишь мне. Если захочешь. А если не захочешь — я не буду спрашивать. Но если ты прогонишь меня — я приду снова. Пока всё не будет как раньше. Потому что ты мой друг. И я хочу понять. — Вот как, — Лорей снова улыбнулся не Торстену, а чаю, но это было… неплохо, и ощущалось, будто они оба прошли по самой кромке топкого болота. Или скользкой от наледи дороги. Чего-то непонятного и действительно плохого. А всех чудовищ можно будет изучить… Даже если они будут иметь внушительные «детали».