Рисунки

Чёрный вяз схватил Виго Цельса, довольно сильно придушив, а расступившийся гранит, преобразившийся в крошащийся песчаник, едва не доделал работу. Вот почему все разногласия Торстена с другими студиозами обычно разрешались банальной дракой — ему нельзя было… злиться. Пара случаев на младших курсах едва не закончились совсем дурно. Конечно, были и старшекурсники по-опасней и по-сильней, но в целом, все держали себя в руках и следовали общей и индивидуальной дисциплине, ведь так? Однако даже магистры понимали, как иногда шатко равновесие. Торстен-старший разумно надеялся, что однажды его сын, не сгодившийся для продолжения семейного дела, но наделённый талантом, неожиданным для бесплодных северных земель, — будет строить крепости и волноломы. Растить корабельные сосны. Что-нибудь в этом роде — а не крушить всё вокруг, как безумный великан Рир. И Торстен… Старался. Дома он много болел и видел мало живой земли и камня. А здесь — он видел и чувствовал слишком много всего, и иногда это… переполняло чашу. Магистр дендрария отчитывал его битый час, упрекая в недостаточном контроле. Вместе с магистром камня они иногда напоминали Торстену двух дятлов, попеременно пытавшихся выдолбить в его крепкой голове дупло, и плотно напихать туда солому знаний. Учиться получалось медленно и тяжело, но гнить на Острове Безымянных среди других сумасшедших, приносящих разрушения и беды — хотелось ещё меньше. Кружки и горшки, которые он формировал из глины или вырезал из мягкого камня, уже выходили гораздо лучше. Поднимать тяжести, напрягая тело и оставляя голову блаженно пустой, резать по дереву, ухаживать за растениями, особенно за настоящими деревьями, каких на севере не встретишь — всё это помогало. Как и твёрдое решение не рассматривать военную карьеру, по крайней в том виде, в каком её расписывали зазывалы. «Тебе это не нужно», — говорил Лорей, и разве он был не прав? Особенно пока всплески необузданной магии — случались. Лорея и самого изгнали из семинарии Священного Ока за что-то, о чём он до сих пор не говорил прямо. И всё же они оба здесь, а не на Острове Безымянных. «Познают свои границы». Подружиться с будущим Магистром Преобразований — а Торстен был уверен, что его друг рано или поздно получит это звание, а может и пару других — вот что оказалось самым странным. А теперь всё стало ещё странней. Увидев в амфитеатре, как Лорей, между делом, снова зарисовывает что-то, уже в другом альбоме, Торстен едва не задохнулся. Внезапно воздух отказался помещаться в лёгкие, и всё стало сложным настолько, что слегка визгливый голос профессора, усиленный ветхим артефактом, будто превратился в бессмысленное кряканье, и Торстен опасно напрягся, едва не надавив на защиту окружающего строения, но опомнился вовремя. Почувствовав взгляд, Лорей посмотрел на него недоуменно, а затем так понимающе. Убирая за ухо мягкую прядь, он внезапно по-лисьи улыбнулся, быстро добавил на лист грубой черновой бумаги ещё пару штрихов углём, и бескомпромиссно сдвинул альбом прямо Торстену под нос. Посмотреть было страшнее всего, и именно потому Торстен немедленно сделал это, чтобы не мучиться больше. Торстен никогда не бывал в борделе, он даже довольно смутно представлял, из чего состоит «городское» женское бельё, только со слов других; женщины народа его матери носили совсем иную одежду, а «к приличным леди» он и не прикасался, но он узнал то, что увидел — нелепое, вычурное женское исподнее совсем не украшало — или наоборот, вносило пикантную ноту? — в образ профессора, которого за глаза называли Визглем. В противовес кружевам и рюшам, на плечах лектора возлежала мантия древнего стихийного мага, а в руках он держал предметы силы — один совершенно нормальный, а другой — представлял себя бутылку любимого профессором дамского сидра из местного трактира. Модная шляпка с лёгким оттенком жеманности лихо заломленная на бок, была украшена знаком неистовства вместо пера, а соски почтенного мэтра, не удосужившегося зашнуровать щегольскую блузу, своеобразно украшали две змеи, сплетающиеся хвостами в другой знак. Кошмарное неуважение и в некотором роде святотатство, а так же то, что, возможно, Торстен отчаянно ошибся в настоящем возрасте своего друга — тому впору было бы ходить пешком под стол и смеяться с шуток няньки, не иначе — не делало рисунок менее смешным. И непристойным одновременно. Торстен опустил лицо в ладони и вздрогнул. Чувство было слишком сильным, так же как и звуки, которые, он видимо издал. Лорей просто убивал его, своим существованием. Некоторые студиозы обернулись, и, посмотрев сквозь пальцы, Торстен словил пару взглядов как сочувствия, так и презрения. Они думали, он плакал! Он действительно утирал слёзы с покрасневших глаз, и даже немного ненавидел друга за то, как сильно испугался того, что мог увидеть; и каким в итоге оказался слабым, перед лицом беспощадного смеха. Самодовольный лик победителя, поставившего ногу на грудь пустынному льву, слишком ярко сиял на лице Лорея, и Торстен двинул его в бок, сбив немного спеси, будто ему самому было пять или десять зим. — Не бей меня! , — выразительные, слишком тёмные для таких медовых волос, брови Лорея взлетели в притворном возмущении, и тут же снова сложились в «лисье» выражение лукавства, а потом и «безразличия», вместе с остальными подвижными чертами лица, — мне такое нравится не всегда. Торстен набрал воздуха в грудь, собираясь выдать остроумный, моментальный ответ, но, осознав услышанное, внезапно проглотил язык, и почувствовал невыносимый жар на лице. Кажется на этот раз Лорей победил, если игра заключалась в том, чтобы обезоружить противника напрочь. Так что Торстен наверное и вправду был крепким камнем. Раз ощущал веселье и симпатию к такому негодяю. Всё было действительно неплохо. Так же хорошо, как раньше, и даже лучше. Ну, кроме пылающего лица.