Рисунки

Золотистое из Насканы оказалось сладким, терпким и приятно отдавало пряностями и дубом. Быть может вино было слишком сладким, но гораздо лучше того, что изредка подавали в академии на праздниках, лучше бы честно оповещая, что вот, дескать, вода с вином. Конечно же, они доблестно боролись с контрабандой, уничтожая всякие её следы, наилучшим образом — помещая вино в себя, поздним вечером, в комнате Лорея. Если бы не разрешение на совместную работу над контрольным проектом... То да, Торстен наверное уже бы видел десятый сон. Или наоборот. Пялился бы бездумно на трещины в потолке, как часто бывало в последнее время. Это самое последнее время — завело их неведомо куда. В свете приятно пахнущих свечей, кстати, бесстыдно дорогих, как и это сладкое вино, - всё казалось немного иным и слегка искажённым. Но пару часов назад Лорей решительно заявил, что с него хватит на сегодня, и устроил... Всё это. Где только до этого прятал вино? Потом что-то видимо перемкнуло у Торстена в голове. Да, точно, от напряжённого умственного труда (в предварительных расчётах было очень много сложных переменных, и пока что — совсем никакой магии. И это сводило его с ума). Потому что он выпил слишком много. Или съел за ужином слишком мало. Или уже какое-то время — готов был взорваться, расшатав и обрушив древнюю крепость. Потому что он сам попросил снова посмотреть проклятый альбом: сегодня, сейчас, никаких позже! И «спокойно» пил вино, пока немного взъерошенный и тоже никак не трезвый Лорей, разомкнув бронзовые скрепки, задумчиво вынимал те листы, которые «твоим бедным глазам и вправду не стоит видеть». Но если то, что осталось, было не самым «страшным», то что же тогда было отложено в сторону? Торстен просмотрел альбом от начала и до конца, уже жалея, что вызвался «сначала сам». «Потом можешь спросить, и я расскажу тебе всё про художественный процесс», – заявил Лорей и развалился тесной кушетке, презрев сидение за столом, и выгнав Торстена на кровать — стол был завален бумагами, пергаментом и ящиками с образцами. – Ну и как? – спросил Лорей, бесцеремонно отбирая у друга пустую кружку, и вручив, наконец, бутылку. Кто ещё был пьянее! Хотя раньше Торстен думал, что уж Лорей-то, выросший в домах, где всем подавали вино за обедом, умеет пить. Торстен отхлебнул из бутылки, и заново открыл альбом. – Начнём с начала или с самого интересного? Бестиарий Палва Родийского послужил мне вдохновением для некоторых работ. И, как ты мог заметить, хрестоматия по гербологии. Но растения рисовать не сложно, как и животных, даже самых фантастических. Людей сложнее. Особенно руки. Руки отчего-то сложнее всего. Торстен слушал и смотрел, понимая две вещи: во-вторых Лорей сохраняет более или менее серьёзный настрой даже когда «возмутительно пьян», а во-первых — вот бы кому быть профессором и магистром. И рассказывать о всяких вещах, своим приятным голосом. Медовым, как и волосы. Вот же лезет в голову всякая чушь. – У тебя неплохо получились руки. На нескольких рисунках. Ха! Теперь Торстен страдал смущением не один. – Да, мне интересна эта тема, – Лорей мимолётно закусил губу, как делал в случаях, когда задумывался над проблемой. Или бывал смущён. В конце концов никто из людей не каменноликий гигант с Ветреных островов. Кажется Лорей намеревался сам листать альбом, сохранять невозмутимость, и быть «лектором» на сегодня, но вместо этого Торстен вручил ему бутылку и открыл один из рисунков, придвинувшись ближе. – Вот этот. Очень много рук, и все разные, – Торстен не до конца понимал, что сейчас творится между ними, и в какую именно «игру» они играют, но чувствовал, что тоже может в неё «играть». Его коэффициент интуитивности ещё при поступлении был «просто поразительным, молодой человек! Вы даже выходите за пределы шкалы, славно, славно». – А как ты нарисовал себя? Удивительно похоже. Обнажённый по пояс, а может и ниже — дальше бумага кончалась — Лорей на рисунке был одновременно и очень похож на себя, и в тоже время слегка изменён. Приукрашен. Торстен не мог бы оценить, в чём тут дело, но понимал смысл: тот, кто рисует, и тот, кто нарисован — не одно и то же, примерно как герой песни и тот, кто её сочинил — не всегда одно лицо. Торстен и вправду не был глупым. Медленным — да, глупым — нет. Ему даже немного не понравилось, что здесь Лорей нарисовал свой тонкий нос довольно прямым, а не с лёгкой горбинкой, которая была на самом деле. Или не с настоящими веснушками, солнечными пятнами, которые появились после летней практики по диким ингредиентам. Множество рук — может быть, дюжина — конечно отвлекали от рассматривания лица и всего остального. Руки были разные, грубые и «аристократичные»; кривые, с толстыми пальцами и полосатыми ногтями, и длиннопалые; гладкие и покрытые намёком на густую «шерсть»; одна - с небрежно зарисованными, но очень красивыми кольцами, другая — в экзотических узорах... Все они тянулись и трогали тело, изображённое чуть сбоку листа — гладили по бокам и по горлу, лежали на рёбрах и на груди; одна грубо тянула за волосы, а другая — нежно прикасалась тыльной стороной между щекой и шеей. Но особенно приковывала взгляд та, чьи пальцы лежали у изображённого парня во рту. В жесте чувствовалась и разделённая грубость, и странная страсть, как и в линиях полуприкрытых век, выражении лица... Лорей рисовал действительно хорошо, даже когда приукрашал. – У меня же есть зеркало. Кого бы я ещё рисовал, особенно по памяти? А вот руки других людей мы видим довольно часто. Достаточный материал для исследований, – наконец пошутил Лорей, и отпил ещё. Торстен хмыкнул, отобрал бутылку и тоже выпил. Зеркало у Лорея и вправду было, невидаль за пределами комнат магистров или за металлическими рамками фонарей и механизмов. – У меня есть вопросы скорее к следующему рисунку, дорогой профессор, – Торстен перелистнул тревожную страницу (с пальцами во рту!), и нашёл то, что искал, – я понимаю серьга в ухе, но это... Кто бы додумался до такого? Рисунок изображал худую спину, прихваченную рядом колец вдоль линии позвоночника. Серьги в спине! Впрочем где-то дальше были и блестящие, пронзающие кожу крючки, так что серьги по сравнению с ними смотрелись даже безобидно. – Хм, это, друг мой, теория, – Лорей немного покачнулся и снова поправил волосы, падающие на лицо, но упорно изображал «профессорский тон», – именно такого я никогда не видел. Но всё возможно, мой юный друг. Ладно, хорошо. Немного шутовства помогало пережить неловкость. И всё в глубине души Торстен был серьёзен. Со всем этим. – Здесь есть и более реалистичное изображение зверя, известного как Луиз Лорей, – тонкие, длинные, лишь чуть более нескоординированные, чем обычно, пальцы — перелистнули страницы и нашли нужное, – вот, посмотри. Сначала так делали только алоизские пираты, но потом это вошло в моду, и теперь не угадаешь, что таится у южного аристократа под рубашкой — ничего ведь не видно. Торстен знал, что Лорей вставил в уши небольшие золотые серьги почти сразу, как попал в академию после семинарии и того года перед ней, о котором не любил говорить. Серьги послужили знаком радикально изменённого занятия — священнику они были бы ни к чему, а вот «магу» - позволено было быть ярким, странным, почти каким угодно — почти всё можно было оправдать личными способами сохранения спокойствия и контроля. Торстен до сих пор иногда удивлялся, сколько же на свете существует оттенков ткани и странной одежды, в которую студенты немедленно наряжались, если не было необходимо «присутствовать в парадной мантии», глухой и тёмной. Но на эскизе, где у Лорея снова отсутствовала одежда (лист всё ещё заканчивался благословенно раньше, оставляя низ туловища загадкой), было немного больше (золотых?) колечек-серег, чем Торстен привык видеть. Он, конечно, уже видел этот рисунок, но не обратил должного внимания. Серьги были в обоих сосках на груди, и это немедленно сотворило с Торстеном странное - желание сбежать куда подальше, возможно через окно, хоть оно и было узкой и высокой бойницей в толстой стене. Длинный тонкий шнурок, нет, скорее цепочка — соединяла оба кольца, и Лорей на рисунке оттягивал её прочь от себя, зацепив одним только пальцем. И его выражение лица, набросанное весьма небрежно, но очень ярко, было таким... Задумчивось? Чувственность? Лёгкая боль? Исследовательский интерес? Ожидание удовольствия? Недочерченность линий оставляла простор для фантазии, и смятение в мыслях Торстена, неожиданное, ведь казалось, он уже был готов разглядывать такое; но сейчас всё будто смешалось, в неразбериху чувств и телесных ощущений — будто сунул в голову печь и одновременно проглотил ледышку. – Хочешь посмотреть? – пока Торстен пребывал в ступоре, который никак особо не выражался внешне, Лорей похоже перешёл на какой-то новый уровень неназванной «игры», перепрыгнув сразу через несколько ступеней, и столкнув Торстена туда же — по ощущениям, с высокого обрыва. Цепочки (фантазия рисовальщика?) не было. Но кольца были, и вправду золотые. Торстен не следовал никому и никогда, разве что совсем в детстве. С тех пор он только делал вид, если кому-то было угодно думать, что его можно повести за собой на верёвке, как щенка оленя на ярмарку. Он шёл только если ему было по пути. Но в тот момент его как будто парализовало виртуознейшим из заклятий древности, и Лорей, взяв его руку, приложил пальцы Торстена, более массивные и смуглые, к своей груди. Кончики пальцев притронулись и к колечку, тёплому на ощупь, и к гладкой коже вокруг, на которой на удивление не было волос — у народа матери Торстена, Якиги, волосы на груди у мужчин не росли и вовсе, сам Торстен в итоге получился середина-наполовину, но Лорей? Подбрасывал всё новые загадки. Тело Торстена отмерло, но разум всё ещё пребывал в отсутствии, где-то, но не с ним. Вроде бы предлагалось посмотреть, как так вышло, что потрогать? Он погладил и пальцами, и тыльной их стороной. Приложил всю пылающую ладонь. Изучил, оторвав от кожи пальцы, ещё немного, то, что предлагалось изучить. Провёл немного вниз, а затем наверх — сознательно (ну почти) просунув безымянный палец в кольцо, довольно крупное на миниатюрном соске, пребывая практически в трансе, как дикарский шаман. Магия на удивление молчала. А вот сердце стучало как раз как шаманский барабан. Так же громко, как, наверное, у Лорея, который стал дышать тяжело — чувствовалось под рукой. Торстен легонько покачал кольцо и потянул — совсем чуть-чуть, лишь повторяя лёгкое натяжение, которое могла бы дать декоративная цепь. Когда Лорей выдохнул особенно шумно — они наконец посмотрели в лица друг друга. Лицо Лорея выглядело необычайно открытым и пьяным, но вино здесь было почти не при чём. Множество неуловимых вещей пронеслось в воздухе, в виде вопросов и ответов, но не было произнесено. Торстен сделал так ещё немного — и погладил, и потянул, и сжал пальцы на тяжело вздымающейся груди, освободившись от ободка кольца. Но колечко влекло... Оно превращало его друга... друга, чёрт возьми — в опасного незнакомца. Он подцепил его снова... и медленно убрал руку. Точнее попытался. Лорей схватил его за ладонь. За обе. Освободиться было легко — и абсолютно невозможно. – Не убегай. Пожалуйста, – за этим возможно стояло что-то вроде «иначе мы никогда не заговорим снова»; лицо Лорея оставалось «незнакомым», но таким открытым, вряд ли он говорил подобное кому-то ещё. От этого Торстен почувствовал себя одновременно и лучше, и хуже — и более цельным, даже на такой незнакомой земле. Это всё ещё был Лорей. И они были... как всегда, напарниками, по странным занятиям. Это занятие было лишь чуть более странным. Равновесие вернулось. Торстен решительно отодвинул мешающие ему ладони и использовал обе свои, наблюдая «за ходом эксперимента», и исследуя, какие именно воздействия на золотые колечки лишат Лорея всяких слов. Бёдра его друга дёрнулись, как и плечи, и всё тело — его пробрала дрожь. Альбом упал куда-то вниз, и они всё ещё сидели на покрывале так близко. Лорей убрал руки дальше, чем можно было бы ожидать — опёрся на них, в полнейшем доверии, и это снова закоротило Торстену что-то в мыслительном процессе. Он цеплял и гладил, тянул легчайше, и, судя по всему, делал всё как надо. Через некоторое время, заметив, что руки теперь плохо держат Лорея, он слегка оттолкнул его прочь, и тот упал на локти, а потом и на спину, с видимым облегчением, - и тут же раскинул всюду свои волосы, ноги, - его было просто слишком много для маленького пространства, хотя Торстен по-настоящему был крупнее и весомей — Лорей умел быть сосредоточенным центром ситуации, центром всего, как оказалось. Не такой уж холодный. И не всегда насмешливый и скрытный. Люди просто не видят дальше своего носа... хотя Торстен и сам так думал. Но только в самом-самом начале. – Это очень хорошо, очень, – пьяный голос Лорея, озвучивший очевидное, снова будто облил Торстена мёдом, хотя и не был так уж гладок. Лорей явно хотел сказать что-то ещё, но Торстен тоже был здесь, всё видел, и был таким же мужчиной, не деревяшкой и не каменной глыбой, и он пресёк не прозвучавшие слова тем что решительно взял руку Лорея (восхитительное послушание) и положил тому на пах. Всё ещё всего лишь медленный — не глупый. Лорей смотрел. А потом начал гладить себя прямо через штаны. Потому что ему — разрешили. Удовлетворить себя, продолжая подставляться под ласки, наверное уже немного болезненные для груди. Торстен определённо понял, что делать, и как. Зачем — оставалось отдельным вопросом. Может быть потому, что процесс был... Прекрасен. Никто и никогда ещё не доверял ему настолько. Правда он толком и не оказывался ни с кем в одной постели... И уж точно не ожидал того, что вышло. Или всё же? Он вспомнил ещё один рисунок и аккуратно, но крепко обхватил Лорея за горло перед самым концом. Никогда ещё он не видел, чтобы человеку было так. И это было делом его собственных рук. – Хочешь я сделаю тебе, что-то, что тебе понравится? – медовый голос Лорея стал хриплым, когда он смог дышать, а тем более говорить. – Не сегодня. – Это значит будет «потом»? – Лорей, похоже, соображал лениво. Хах! Теперь самый медленный тут явно не Торстен. –Посмотрим, я всё ещё нуждаюсь в объяснениях некоторых рисунков, – ухмыльнулся Торстен.