Восходит солнце

      — Ванцзи, — начинает Лань Сичэнь, сжимая переносицу пальцами и хмурясь. Тон у него нехороший, неприятный, словно он узнал о чём-то не совсем входящем в консервптивные рамки клана, главой которого он является. И только от этого «Ванцзи», которое обычно бывает мягким, сердце Лань Чжаня сжимается в предчувствие.       — Ванцзи, — ещё раз начинает Сичэнь, и бросает короткий взгляд на служанку, застывшую у дверей. Она, кивнув, поспешно выходит, запирает двери и оставляет братьев в неловком, повисшем в воздухе взаимном страхе. — Ванцзи, расскажи мне пожалуйста, что такого должно было случиться, что бы клан Вэнь вызвал тебя в Цишань с повинной?       Что-то, похожее на камень застревает в горле у Лань Чжаня; на секунду лицо его теряет привычный отстранённый вид, а потом, вновь собравшись, сведя сосредоточено брови, он поспешно падает на колени перед братом.       Лань Сичэнь испытывает непреодолимое желание закрыть глаза руками и закричать. Ему хочется, что бы это всё оказалось лишь сном, когда видит виноватое, просящее его о наказании лицо самого дорого человека на свете. Меньше всего на свете ему хочется видеть своего брата на коленях, а ещё меньше (если такое вообще возможно) — на коленях перед Вэнь Чао или Вэнь Сюем.       — Брат, — произносит Лань Чжань с какой-то невиданной ноткой в голосе. Такой, какой ещё не слышал раньше Лань Сичэнь. Лань Чжань, взмахнув руками, складывает их в почтительном жесте и кланяется долго и низко. — Брат, я виновен. Прошу наказать меня.       — Как? — с горечью вскрикивает Лань Сичэнь. — Эрди, как я могу наказать тебя, не зная, в чем ты провинился?       Лань Чжань едва заметно вздрагивает. Старший брат называет его эрди чрезвычайно редко, в порыве нежныхи горестных чувств.       — Брат, — настойчиво продолжает Лань Чжань, сжимая зубы, и, скользнув взглядом как бы ненароком по чужому лицу, видит, как на лице брата отражается крайняя степень боли и отчаяния. — Брат, я не могу. Сказать.       — Эрди, — дрогнувшим голосом говорит Лань Сичэнь. Рука его немного подрагивая, тянется ко лбу, к лобной ленте. Он заглядывает в чужие глазаи видит неподдельных страх.       Клан Вэнь. Всё проклятый клан Вэнь! Вэнь Чао проявил, несомненно, высшую степень нахальства, вызвав Лань Ванзци с повинной в свои владения, но не посчитав нужным назвать причину. Мол, сам сознаётся сам скажет. Но Второй молодой господин клана Лань такой гордый. Всём известно, что он скорее убьётся, чем унизиться так, как этого желает Вэнь Чао.       — Эрди, пожалуйста, встань. И просто скажи.       Вдруг опущенные плечи Лань Ванзци заметно вздрагнули. Лань Сичэнь, ещё сильнее пугаясь за брата, вцепляется в его плечи руками. «Что же он натворил?! » — только и думает Лань Сичэнь, но ответа так и не находит. Его холодный, замкнутый, но чистый, духовно возвышенный брат, что он мог сделать? Обозвал кого-то? Только этот вариант кажется ему более-менее здравым, и он искренне надеется, что его догадки подтвердятся.       Когда Лань Чжань встаёт, его медовые глаза секунду скрываются за веками, а потом опускаются вниз. Знакомый жест, буквально кричащий о том, что ему стыдно.       — Брат, когда я был на секретном объекте клана Вэнь, всё прошло хорошо. Но в последствии я возвращался туда. Множество. Раз.       Лань Сичэнь почти не подаёт виду, что удивлён. Хорошо. Просто возвращался, это ничего. Из его груди вырывается облегчённый вздох, но не тут-то было — Лань Чжань продолжает свой рассказ, всеми силами пытаясь сделать свой голос беспристрастным.       — Оказывается, меня смогли выследить ещё в первый раз. Я возвращался… — уши Лань Чжаня стремительно розовеют. — Брат, я возвращался, что бы увидеть нареченого небом.       И тут голос его срывается, он начинает говорить быстро, скороговоркой, всё сильнее заливаясь краской и опуская взгляд.       — Я… Я, клянусь, лишь наблюдал за ним во сне, ничего больше, но на третий раз меня застал Вэнь Чао, когда я уже вернулся в Гусу… Он насмехался и говорил непристойности. Потом мы сражались, и мне пришлось отступить. — Он делает небольшую паузу, и закрывает глаза. Потом открывает, и, собравшись с силами, снова начинает. Лань Сичэнь застывает перед ним, не веря своим ушам.       — Я долго не решался вновь посетить Солнцестояние, но потом… Оказалось, что Вэнь Чао измучил его сновидениями, всё эти две недели, — он всхлипывает. — Мучал. Брат, я решился показаться ему, и я… Играл на гуцине всю ночь, и Вэнь Чао не смел снова забраться в его сны… Но он украл оберег, и мы, я рассказал ему…       Лань Чжань снова всхлипывает и опускает голову, замолчав, а в глазах Лань Сичэня стоит образ маленького А-Чжаня, узнавшего о том, что его мама умерла, ведь, да, божества умирают, рассыпаясь пеплом, и начинают Превращение.       — Эрди, — выдавливает Лань Сичэнь, хватая руку брата, из глаз которого — подумать только! — льются слезы, капля за каплей, и падают на ханьфу. — Эрди…       — Брат, Вэнь Чао хочет отомстить мне за проникновение в посёлок. Он ненавидит меня, и теперь он хочет забрать его, забрать, присвоить себе, — заканчивает Лань Чжань, подавляя всхлип, и наконец поднимает взгляд. Теперь он весь как белое полотно, словно в лице ни кровинки. Янтарный умоляющий взгляд пронзает Лань Сичэня, словно клинок. — Скажи мне, брат, что ты думаешь об этом? Что мне делать дальше?       Что ему делать? Лань Сичэнь не знает. Вдруг он решается на, казалось бы, невозможное – на объятья. Лань Чжань вздрагивает, всхлипнув, когда руки брата снова берут его за плечи. Лань Сичэнь скользит руками по сильной спине, а потом весь он немного неловко прижимается к нему, и кладёт голову подбородком на плечо. И хрупкое молчание повисает между ними. Руки Лань Сичэня непроизвольно гладят такого милого, родного, ранимого брата, и он прикрывает глаза, наконец успокаиваясь, и судорожно вздыхает.       Всё хорошо. Точнее, всё могло быть гораздо хуже. Допустим, его брат нашёл истинного, и, что более неожиданно, влюблён в него. Влюблен в человека с закрытого объекта не совсем дружелюбного, почти враждебного клана. Влюблен в парня, и при том, бедного парня. Ладно, всё это не так ужасно. Но вот повинная…       — Брат, скажи мне, что нам делать?       Лань Сичэнь наконец встаёт с пола, и отвернувшись, вздыхает.        — Ты… Тебя следует наказать.       Конечно, Лань Сичэнь говорит это не потому, что хочет этого. И не потому, что считает это правильным. Но правила — а Лань Чжань знает это как никто другой, — есть правила, и их нужно соблюдать. Потому что от сокрытия нарушения ничего хорошего не произойдёт. Совсем ничего хорошего, да и сокрыть это уже невозможно.       — Да, — с каким-то нездоровым энтузиазмом незамедлительно отвечает Лань Чжань. Но эту интонацию Лань Сичэнь знает, они знакомы с ней хорошо, и уже очень давно.       — Ты отбудешь наказание в той мере, которой сочтёт нужной дядя. Сознаешься, поведешь себя примерно, поймёшь, в чем твои ошибки, раскаешься. Я осмелюсь отказать клану Вэнь в повинной – скажу, что наказал тебя сам.

🪷🪷🪷

— Что?! — только и может вымолвить Лань Цижэнь, выслушав из мягких уст Сичэня историю, произошедшую с его племянником. Образцовым, безгрешным, идеальным племянником. — Что?!       — Дядя, — самым успокаивающим, мягким тоном произносит глава Лань. — Дядя, пожалуйста, не гневайтесь.       Хорошо, что правил клана Лань не так много, думает Лань Сичэнь – Ванцзи нарушил не так уж и много.       39. Член клана Лань имеет право на снисхождение с Небес лишь с соглашения главы клана.       674. Запрет о распространении тайны клана посторонним.       789. Запрет о вступлении в брак (или романтические отношения любого вида) со смертным члену клана Лань.       Иначе что? Наказание за самовольное посещение Солнцестояния не очень серьёзное – Лань Сичэнь и сам когда-то схлопотал подобное в порыве юнной беспечности. Серьёзная кара постигнет того, кто разболтал секреты клана посторонним; но самым ужасным приговором стало наказание за нарушение последнего правила. Чёртов возлюбленный, день и ночь думает Лань Сичэнь, чертов наречнный. Приговор представляет из себя тяжкие муки выбора, которые в древних трактатах (которые Лань Сичэнь не может игнорировать) описаны так:       «В случае тяжкого нарушения правила (заключения брака, вступление в половые связи) следует изгнать путём лишения золотого Ядра и запечатывания духовных каналов, лишения возможности вновь подняться на небеса, предав нарушителя забвению. При этом, если отступлениеот правил не было таковым следует принять высокую меру наказания по отношению к члену клана и лишить жизни смертного».       С одной стороны, очень жестоко. Но с другой — соединенных вечными узами брака влюблённых отпускают жить на Землю, делая из божества смертного. В этом случае любовь остаётся сохранённой. А если она не была закреплена ни браком, ни слиянием Инь и Янь, то есть, предположительно, не была так сильна, члена клана прощают. Однако ценой этому — жизнь смертного.       В теории всё довольно гуманно. Люди любили — им позволили любить и дальше. А не успели полюбить — прощай, смертный, навечно. Однако автором трактата, Лань Цзюцюанем, не был предусмотрен случай его прапрапрапрапрапрапра и ещё примерно столько же «пра» -внука, Лань Ванцзи, чтеца порядка и его принадлежащего клану Вэнь смертного. Имени которого Лань Чжань выдавать либо не смел, либо не желал. Смертный и небожитель — как судьба могла свести их свете, сделать души родными, словно одна, разделённая на две половины, которые отчаянно тянутся друг к другу? Где такое видано?!       Лань Сичэнь имел смелость выступить проводником между дядей и братом. Он выслушал Ванцзи (если быть точным, прочитал его письменное изъяснение, потому что в лицо, очевидно, он такого сказать не мог), и узнал, что Лань Чжань являлся ко сметному ночью, пока Вэнь Чао досаждал его кошмарами. Что они играли в го, и только во время игры Лань Чжань кратко объяснил ему что к чему. Что они «целовались». Больше ничего сказано не было.       Лань Сичэнь взвесил всё за и против к каждому варианту развития событий. Вариантов три: попробовать оправдать обоих соулмейтов, наказать или отложить наказание до конца войны с кланом Вэнь. И к каждому «за» неизменно прибавлялось «против», после которого то и дело оказывалось, что таковое развитие событий недопустимо, невозможно, или опасно для клана. А опасности для клана Лань Сичэнь, конечно, не мог не допустить.       Итак, Лань Сичэнь решил наказать Ванцзи самостоятельно и взять в свои руки судьбы возлюбленных. Осталось только решить, как конкретно наказать виновных – и в этом и оказалась вся душевная дилема Сичэня. Как бы силён он не был, какое бы влияние и авторитет не имел его клан, он может лишь слепо следовать правилам.       Наказание в случае нарушения чертого 789-го правила модет принять следующие два оборота: изгнание с небес Лань Чжаня или смерть его возлюбленного при сохранении репутации небожителя. Ни в смелой мечте, ни в страшном кошмаре главы Лань Чжань не может стать смертным; ссылка – сильнейшее из возможных унижение для небожителя и непоправимый удар для клана. Этот вариант объективно гуманее следующего, но, к сожалению, к большому сожалению Лань Сичэня, не может быть приведён в исполнение. Остаётся одно – убийство возлюбленного, несчастного смертного, которому довелось быть взаимно влюблённым в божество.       Этот вариант, как бы Лань Сичэнь не противился убийству невинного человека, получался единственным из возможных и не повредящих клану. Нет, нет, нет, Лань Сичэнь не жаждал крови, нет, никогда не хотел убивать, но, истерзанный переживаниями о судьбе клана и брата, казалось взял в руки оружие, которым сам себя терзал. Днями и ночами он слишком долго изводил себя, думал и думал, откладывал насущные дела, потерял аппетит, металс, метался от выгоды до собственных желаний, но раздумьям пришёл конец. Он взял в руки меч и, собрав волю в кулак, двинулся к вратам клана Лань, с порога которых должен был снизойти с Небес. Однако, проходя мимо цзиньши брата, невольно остановился и вновь заметался в сомнениях. Имеет ли он право убить несчастного, даже не сообщив об этом его возлюбленному? Вздохнув, Сичэнь двинулся к дверям, охраняемым несколькими служителями – младший брат был под арестом. Каких трудом ему стоило запереть брата две недели назад! Глядя в его невинные глаза глаза, наивно и доверительно на него глядящие, Сичэнь едва не плакал от досады, но мужественно высказал А-Чжаню, приговор.       — Мгм, — только и ответил ему Лань Чжань и возвратил разбитый взгляд к книге. Больше он не сбежит, даже против воли, почему-то подумалось тогда главе Лань. О, когда он вспоминал эту сцену, в груди его, казалось, в ужасе сжималось сердце.       – Брат, – проговорил с порога Лань Сичэнь, не смея медлить, и поспешно закрыл за собой двери цзиньши. Брат медленно, но с заметным Сичэню волнением, встал с кровати и склонился в почтительном приветствии. – Брат, я принял решение, – быстро проговорил на вдохе Лань Сичэнь, и увидел, о, снова увидел эти просящие глаза.       И отвел взгляд.       Ему показалось, что если он сейчас же не провалится сквозь землю или не исчезнет, он скорее умрёт, чем снова посмотрит ему в глаза. Это не... Невыносимо.       – Что? – только и спросил Лань Чжань, и голос его заметно задрожал. Ну, давай, давай, давай, Сичэнь, просто скажи это!       – Я убью его, – сорвалось с губ Сичэня прежде, чем он успел что-либо предпринять. И тут же он увидел, как белестнул меч, стремительно извлеченный из ножен. Сичэнь, оглушенный собственными словами, не имеющий возможности поднять глаз, не успел ничему ответить острой, холодной, и дерзкой, как никогда ярости Лань Ванцзи. Бичэнь, который оказался так же яростен и холоден, как его хозяин, скользнул плоской поверхностью по шее, замер, и резко развернулся, едва не задев нефритовую кожу Сичэня – ещё чуть-чуть, и он уже лежал бы на полу, корчась от раны, в ногах младшего брата. Сонная артерия точно под мечëм дрогнула; Лань Сичэнь едва заметно выдохнул.       – Я не позволю, – ледяным голосом произнёс Лань Ванцзи. Бичэнь под его пальцами не разу не дрогнул, голос из дрожащего превратился в настолько холодный, что казался загробным. Сичэнь взглянул ему в глаза – в них застыла ненависть.       Казалось, каждая секунда растянулась на несколько минут, и по меньшей мере час Сичэнь стоял неподвижно. Он полностью был во власти Лань Ванцзи, который, казалось, был готов убивать.       – Да, – выдавил наконец Лань Сичэнь, но Бичэнь, казалось, ещё сильнее вдавился в кожу.       – Если он умрёт. – процедил Ванцзи, и страшная гримаса ещё сильней сковала его лицо. – Ты. Или тот, кто будет подослан. Всё вы ответите за это кровью за кровь.       – Да, – выдохнул Лань Сичэнь. Пелена внезапного ужаса застелила ему глаза. Бичэнь сверкнул, ещё сильнее прижавшись к его шее. – Да, эрди...       И вот теперь, когда попытка его исполнить предписанное наказание с треском провалилась, он стоит перед дядей и слышит его возглас:       — Что? Что?!       — Дядя, дядя, пожалуйста, не гневайтесь.       — Не гневаться? — в ужасе, в шоке, в гневе вскрикивает Лань Цижэнь. — Сичэнь, как ты можешь… Такое говорить?!       Лань Цижэнь вскакивает из-за стола и озирается вокруг.       — Пожалуйста, — торопливо успокаивает его Лань Сичэнь и трогает дядю за плечо. Он пытается усадить Лань Цижэня, и через несколько секунд он поддаётся. — Пожалуйста, давайте обсудим все как следует.       Лань Цижэнь открывает рот, что бы снова сказать что-то гневное, но тут же глава Лань принимается его успокаивать:       — Дядя, — бормочет он. — Пожалуйста, давайте успокоимся. Лань Чжань и вправду нарушил всё это, — взгляд молодого главы скользит по его же сцепленным рукам. Правило о неразглашении тайны, о невозможности покинуть Небеса без разрешения главы, и, наконец, о отношениях со смертным. — Но я прошу вас выслушать меня. Ситуация ведь очень сложная.       Кажется, Лань Цижэнь гневается и буквально плачет от злости, пока слушает племянника, проходит всё стадии горя от торга до принятия, и постепенно успокаивается, закрыв глаза.       Лань Сичэнь очень мягко и осторожно подошёл к тому, что некоторые из нарушений были более чем обоснованны, и не заслуживают наказания. Например, в нынешних реалиях можно опустить или отложить до лучших времён первые два из наказаний – Лань Чжань слишком сильная фигурой в игре его клана, и ослаблять её не представляется возможным. На это предложение Лань Цижэнь лишь раздражённо вздохнул, позиционируя это как полноценный ответ.       Лань Сичэнь продолжал:       — Дядя, судьба распорядилась связать судьбу брата со смертным. — декламирует Лань Сичэнь отрепетированный текст. — Быть может, даже мы не можем противиться этому.       Глаза Лань Цижэня вспыхивают нескрываемой яростью. Бессмысленной яростью, как считает Лань Сичэнь. Ведь он уже убедился – сегодня никто, даже Лань Сичэнь не посмеет разлучить эти родственные души.       — Сичэнь, братская любовь к Ванцзи ослепляет тебя! — вскрикивает Лань Цижэнь, позволяя себе стукнуть по столу ладонью. — Ты хочешь спустить ему с руки это вопиющие преступление!       Холодно и резко, словно удар карманного ножа прозвучало последнее слово.       — Дядя, эрди не преступник, — возражает Лань Сичэнь, но голос теряет былое спокойствие. — Он просто…       — Ты считаешь, что я должен смягчить наказание. — сухим, словно старый пергамент голосом говорил Лань Цижэнь, и у Лань Сичэня возникает очень неприятное ощущение, словно дядя разочарован в нём.       — Дядя, я лишь… — начинает он, но старейшина перебивает его, встречаясь с ним грозным взглядом.       — Тогда какое наказание ты считаешь нужным?       Секунда уходит у Лань Сичэня на промедление. Потом он складывается руки в почтительном жесте, который только несколько дней назад совершал перед ним Ванцзи, и склоняется в поклоне, стукаясь головой о холодный пол.       — Дядя, — начинает он, снова садясь ровно. — Я не берусь судить вас, и не смею перечить вердикту, который вынесите вы. Однако я прошу вас смилостивится над братом и его возлюбленным. Мы оба понимаем, что закрывать глаза на поступки клана Вэнь больше не возможно. Более того, мы не можем предугадать следующий шаг противника и не знаем, на что решиться глава Вэнь. Есть вероятность и того, что клан Вэнь развяжет кровопролитную войну, и именно поэтому я решился отправить брата на закрытую территорию врага. Как ни крути, Лань Чжань является огромной силой в руках нашего клана, а лишившись ее, нам будет гораздо труднее отразить напор Вэнь. Смерть родственной души может ослабить брата настолько, что мы... Мы можем его лишиться, а может разгневать настолько, что сподвигнет на место.       Лань Сичэнь вздыхает и отводит взгляд. Он больше никогда не сможет быть для брата другом. Смерть избранника или лишение статуса. Злополучное правило. Как отчаянно Лань Сичэнь рвался защитить своего смертного от погибели! Сердце Сичэня грозились остановится от горя, когда Лань Чжань падал перед ним на колени, молил о спасении возлюбленного, а услышав о намерении Сичэня, приставил меч к горлу.       Но разве мог Лань Сичэнь мог выгнать собственного брата с небес? Опозорить и сравнять с каким-то жалким смертным, которому удалось пленить его сердце? Распрощаться с ним навсегда, стать чужим? А если смертный даже не счёл это за настоящую любовь? Поддался случайному порыву, и вовсе не хотел, как Ванцзи, проводить с ним остаток жизни? В конце концов, Лань Чжань просто не понимал, какой позор его ждет, считал Лань Сичэнь. Подложить брату такую свинью он просто не мог, и, черт возьми, Лань Сичэнь начал догадываться, каким же умным человеком был его предок, написавший этот глупый трактат. Какую же иронию он заложил в это примечание. Никто и не собирался выпытывать у Лань Чжаня, насколько они были близки — просто Лань Чжань сам должен был выбрать, что ему дороже — собственный статус или любимый. И пускай Лань Чжань выбрал, Лань Сичэнь не мог ему этого позволить.       Не мог позволить ни ему, ни самому себе.       — Поэтому я предлагаю вам решится на одну авантюру, — проговаривает Лань Сичэнь, скрепя сердце. — Хотя, быть может, эта авантюра обойдётся нам очень дорого.