Лекарство от кармы

      Мастерская Меногиаса, обычно наполненная сосредоточенным бормотанием и шелестом тканей, сегодня гудит напряженной энергией. Сам якша, стоя за широким столом, заваленным эскизами и лоскутами драгоценных шелков, погружен в новый проект. Перед ним лежит кусок ткани цвета заката — огненно-оранжевый, с вплетенными золотыми нитями, переливающимися при каждом движении. Он примеряет выкройку, мысленно представляя, как эта ткань украсит фигуру Индариас. На соседнем манекене уже красуется почти законченный корсет из темно-бирюзовой кожи, украшенный замысловатыми стальными заклепками — часть бронированного, но элегантного наряда, который должен был сочетать защиту и свободу движений для Алатуса. Идеи витают в воздухе, смешиваясь с запахом кожи, краски и пыли.       — Да, да, — бормочет он себе под нос, прикладывая выкройку к огненной ткани, — здесь вытачку глубже… а линия плеча должна падать вот так, чтобы не стесняла взмах… Ох, Инда будет прекрасна в этом!..       Мысль о старшем брате, вероятно, носившем сейчас его пурпурный шедевр где-то в пыли и поту тренировочной площадки, вызывает легкую гримасу. Он отгоняет тревожную картинку, сосредоточившись на блеске золотых нитей. «После этого наряда для Инды возьмусь за новый плащ для Бонанас… что-то легкое, струящееся, как вода…»       Именно в этот момент, когда его воображение уже рисовало сестру в одеянии из переливающегося сине-зеленого шелка, воздух в мастерской меняется. Не громко, не резко, но неотвратимо. Легкий сквозняк, игравший с пылинками у окна, замирает. Фоновый гул обители — отдаленный стук Инды на кухне, шелест листвы за окном — словно приглушаются, отступая перед нарастающей тишиной. Давление в ушах слегка повышается, как перед грозой. Меногиас непроизвольно выпрямляется, пальцы, державшие ножницы, замирают. Сердце учащенно бьется где-то в горле. Он знает это ощущение.       Прежде чем он успевает обернуться, дверь мастерской бесшумно отворяется. Ни скрипа, ни стука — просто возникает проем, заполненный внушительной фигурой. Моракс.       Властелин Камня входит неспешно, его мощная стать кажется еще значительнее в тесном пространстве, забитом манекенами и стеллажами. Он облачен в тот самый наряд, который Меногиас сшил для него несколько недель назад. Глаза цвета кор ляписа спокойным, оценивающим взглядом окидывают хаос мастерской, а затем останавливаются на Меногиасе.       — Генерал Обезьяна. — Голос Моракса низкий, бархатистый, но в нем вибрирует сила, способная сдвинуть горы. Он звучит не громко, но заполняет собой все пространство, заглушая даже мысли Меногиаса.       Якша мгновенно отбрасывает ножницы и драгоценный огненный шелк. Он вскидывает подбородок, стараясь придать лицу выражение почтительного внимания, и склоняет голову, скрывая бурю негодования, уже поднимавшуюся из глубины души. «Моракс. Здесь. Сейчас. Когда у меня столько планов!»       — Мой лорд.— Голос Меногиаса звучит чуть выше обычного, но он быстро берет себя в руки. — Вы… вы почтили нашу обитель. Чем могу служить? — Он выпрямляется, пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки за спиной.       Моракс делает шаг, его взгляд скользит по бронированному корсету на манекене, задерживается на переливающемся огненном шелке. В его глазах мелькает едва уловимый проблеск чего-то — интереса? Одобрения? Но это длится лишь мгновение.       — Твой талант к созданию одеяний, сочетающих функциональность и… индивидуальность, восхищает, Меногиас, — произносит архонт. Его слова — похвала, но произнесены они с той же весомостью, что и указ. — Форма миллелитов служит Ли Юэ верой и правдой долгие годы. Однако время и служба берут свое. Доспехи изнашиваются, ткани ветшают. Требуется обновление.       Меногиас чувствует, как земля уходит у него из-под ног. «Форма? Обновление?» В голове проносится вихрь цифр: десятки, нет, сотни комплектов! Кирасы, поножи, наплечники, плащи… Каждый элемент требует точных замеров (а миллелиты все разного роста и сложения!), прочных материалов, кропотливой сборки… Его личные проекты — платье для Инды, плащ для Бонанас, эксперименты с тканью для Босациуса — мгновенно превращаются в пыль. Месяцы работы. Месяцы!       Внутри все кричит от возмущения. Шить униформу? Монотонную, функциональную, лишенную полета фантазии? Когда у него столько идей, столько прекрасных тканей ждут своего часа? Он чувствует, как жар негодования поднимается к лицу, но под непроницаемым взглядом Властелина Камня все внутренние бури обречены остаться внутри. Меногиас заставляет уголки губ дрогнуть в подобии почтительной улыбки.       — Да… конечно, мой лорд, — произносит он, и голос его звучит чуть хрипло от сдерживаемых эмоций. Он снова склоняет голову, скрывая вспышку досады в глазах. — Я… конечно, возьмусь за этот заказ. — Каждое слово дается с усилием, как будто он вытаскивает из себя куски свинца.       — Хорошо, — кивает Моракс, его лицо остается непроницаемым. Он, кажется, не заметил внутренней борьбы якши или просто счел ее несущественной перед лицом нужд региона. — Мои помощники доставят тебе образцы старой формы, технические требования к защитным свойствам новых доспехов и ткани, а также списки личного состава с замерами в течение дня. Ожидаю предварительные эскизы и расчеты необходимых материалов через неделю. — Это не просьба. Это приказ, облеченный в безупречно вежливую форму.       — Через неделю… Да, мой лорд. Будет сделано. — Меногиас снова кланяется, чувствуя, как тяжесть предстоящего труда уже ложится на его плечи, гнетущая и неумолимая.       Моракс задерживает на нем взгляд на мгновение дольше, словно оценивая искренность. Затем его взгляд вновь скользит по мастерской, по броне на манекене, по сверкающему шелку.       — Твои личные проекты демонстрируют незаурядное видение, — произносит он неожиданно, и в его голосе звучат нотки… понимания?       Сказав это, архонт разворачивается и выходит так же бесшумно, как и появился. Дверь закрывается за ним беззвучно. Давление в воздухе сразу ослабевает, фоновые звуки обители возвращаются — где-то грохает кастрюля, за окном поет птица. Но в мастерской Меногиаса царит гробовая тишина.       Он стоит неподвижно, глядя на дверь, за которой только что исчезсло воплощение его загубленных творческих планов. Затем его взгляд медленно, с мучительной тоской, перемещается на роскошный огненно-оранжевый шелк с золотыми нитями, лежащий на столе. Он протягивает руку, касается ткани — нежной, живой. Пальцы сжимают драгоценный лоскут, не в силах отпустить.       Через мгновение он резко, почти яростно швыряет шелк в дальний угол мастерской, где он бесшумно сползает на груду других отложенных мечтаний. Меногиас хватается за голову и сдавленно стонет.       — Сотни комплектов… Технические требования… Замеры… Эскизы… Через неделю?! — Сначала он шепчет, но потом голос набирает громкость, переходя в отчаянный вопль, обращенный к потолку и безжалостной судьбе. — Архонты, да за что?! Мои проекты! Мои ткани! Инда… Бонанас…       Он пинает ближайший манекен (к счастью, пустой), который качается с жалобным скрипом. Затем, тяжело дыша, опускается на табурет перед швейной машинкой. Он смотрит на холодный металл и пустую иглу. Вес обещания, данного архонту, давит на него, как скала. Вес отложенных мечтаний — еще тяжелее.       Сгорбившись, Меногиас берет первый попавшийся лист бумаги и карандаш. Линии, которые он начигает выводить — угловатые, лишенные вдохновения. Контур стандартной кирасы. Функциональный наплечник. Хаос его мастерской вдруг померк, уступив место серой, монотонной реальности большого заказа. Золотой огонь в углу кажется теперь лишь горькой насмешкой. Скрип карандаша по бумаге звучит похоронным маршем по его свободному творчеству. Начигается долгая неделя, за которой последуют долгие месяцы шитья для миллелитов.       Долгая минута тишины после ухода Моракса разрывается не звонким голосом Индариас, а яростным скрежетом карандаша по бумаге. Меногиас чертит линии кирасы — угловатые, жесткие, функциональные. Каждый штрих похож на удар молота по наковальне. Мысли путаются: расчеты прочности ткани, допустимые весовые нагрузки, стандартизация размеров… Сотни размеров! Пурпурный шедевр для Босациуса, огненное платье для Инды, синий плащ для Бонанас — все это отодвигается в туманное будущее, на недели или на месяцы. Он чувствует, как гневная дрожь поднимается от сжатых кулаков к плечам.       — Меногиас! — Дверь мастерской распахивается с привычным для Индариас грохотом. Она стоит на пороге, вытирая запачканную мукой руку о фартук, ее глаза сияют обычной энергией. — Обед! Рыба Бон-Бон просто божественна, а бульон… Архонты, Босациус хоть и ворчун, но руки у него золотые! Иди уже, а то все осты… — Она замолкает, замечая его позу — сгорбленного над столом, напряженную как тетива лука спину. Воздух в мастерской висит тяжелый, пропитанный пылью и… немой яростью. — …нет? Что с тобой? — спрашивает она, шагая внутрь, любопытство смешивается с настороженностью. — Моракс ушел? Что он хотел? Прошлый наряд не понравился? — Она пытается пошутить, не понимая глубины пропасти.       Меногиас не оборачивается. Карандаш в его руке с треском ломается, оставляя на эскизе грязную черную черту. Голос Моракса, произносящий «сотни комплектов» и «через неделю», звучит у него в голове с новой силой. А тут еще эта беспечность! Обед! Рыба! Бульон! Когда его мир рухнул!       — Обед?! — Он вскакивает так резко, что табурет отлетает назад и грохается на пол. Он разворачивается к сестре, и Индариас невольно отшатывается. Его глаза, обычно такие сосредоточенные или мечтательные, теперь пылают настоящим огнем — огнем обиды, разочарования и бессильной ярости. — Ты говоришь об обеде?! — Его голос, хриплый от сдерживаемых криков, гремит под низкими потолками мастерской, заставляя дребезжать инструменты на стеллажах. — Ты знаешь, что только что произошло?! Моракс! Я должен перешить сотни комплектов! Доспехи, форму, подкладки! — Он размахивает руками, указывая на беспорядочные груды тканей, манекены, эскизы, как на свидетелей его крушения. — Это недели! Месяцы каторжного труда! Никаких новых платьев! Никаких экспериментов! Ничего! Только серые, унылые, функциональные лохмотья для солдат! — Он чуть не выкрикивает последнее слово, его дыхание становится прерывистым. — И ты приходишь ко мне с своим «обедом»?! С рыбой и бульоном?! Какой смысл есть, если я закопан заживо в этой яме?!       Он не кричит конкретно на нее. Он кричит на несправедливость судьбы, на Моракса, на весь мир. Но стоит перед ним именно Индариас. Ее лицо, сначала озадаченное, становится каменным. Веселье в глазах гаснет, сменяясь сначала шоком, а затем — ледяной, опасной яростью. Ее пальцы, все еще в муке, сжимаются в кулаки. Она не плачет. Она не кричит в ответ. Она выпрямляется во весь свой невысокий рост, и ее взгляд становится острым, как бритва.       — Ясно, — произносит она тихим, но режущим, как стекло, голосом. Этот тон страшнее любого крика. Она медленно, с преувеличенным достоинством, поворачивается к двери. — Не беспокойся, великий портной Ли Юэ. Я не потревожу твой священный труд больше. Ешь свою злость. Надеюсь, она питательна. — На последних словах ее голос дрожит — не от слез, а от сдерживаемой ярости.       Она выходит. Не хлопает дверью, а закрывает ее с такой тихой, ледяной точностью, что этот звук звучит громче любого крика.       Меногиас замирает посреди хаоса. Гулкая тишина, наступившая после ее ухода, оглушает его сильнее, чем его собственный вопль. Он смотрит на захлопнувшуюся дверь, ощущая, как волна его бешеного гнева сменяется ледяной волной осознания. Что он наделал? Он обрушил свою ярость на Инду. На сестру, которая просто пришла позвать его поесть. Он видел, как погас свет в ее глазах, как осунулось ее лицо. Он обидел ее. Глубоко и незаслуженно.       — Инда… — Его голос звучит хриплым шепотом. Он делает шаг к двери, рука непроизвольно тянется к ручке. Но что он скажет? Как извинится сейчас, когда его собственная душа вывернута наизнанку горем и гневом из-за заказа Моракса? Стыд и остатки ярости борются в нем. Он опускает руку.       На кухне Индариас подходит к плите, где в большом котле побулькивает ароматный бульон, а на сковороде шипит золотистая рыба. Ее движения резкие, точные. Она хватает ложку и с силой мешает бульон, брызги летят на плиту. Лицо ее — непроницаемая маска гнева, но в уголках глаз, сжатых в щелочки, подрагивают едва сдерживаемые слезы обиды и злости. Она не плачет. Она кипит. Сказанные Меногиасом слова жгут сильнее пламени под котлом. Она с силой швыряет щепотку приправ в котел.       — Идиот. Самодовольный, черствый… — Она не договаривает, сжимая ручку ложки так, что костяшки пальцев белеют. Она не слышит его шепота за дверью мастерской. Она слышит только его крик. И этот тихий, презрительный хлопок двери в ответ — лишь начало бури, которая теперь бушует на кухне, угрожая спалить не только обед, но и хрупкое спокойствие их обители. Огонь под котлом вспыхивает ярче.       Тишину кухни, напряженную до предела, разрывает возвращение Босациуса и Бонанас. Они вваливаются в прихожую, еще пахнущие речной сыростью и солнцем. Бонанас несет аккуратно сложенный, почти сухой пурпурный наряд.       — Гляди, Инда! — весело кричит она. — Я научила Босациуса стирать! Ткань цела, пятна выве… — Она замирает на пороге кухни, натыкаясь на спину брата, который замер как вкопанный.       Босациус стоит, его четыре руки непроизвольно сжаты в кулаки. Острый нюх уловил не только аромат рыбы, но и едкий, горький запах горелого бульона и… ярости, исходящей от Индариас. Сестра стоит у плиты, спиной к ним. Ее плечи неестественно напряжены, рука с половником замерла над котлом, из которого валит густой черный дым. На сковороде рыба превратилась в угольки.       — Индариас? — глухо произносит Босациус. Его новый, с любовью выстиранный наряд внезапно кажется ему глупой и ненужной обузой на фоне этой ледяной тишины. — Что… что случилось? Почему обед?..       Индариас медленно поворачивается. Ее глаза — два уголька на бледном лице. Губы поджаты в тонкую белую ниточку. Она не смотрит на Босациуса. Ее взгляд, полный немой, обжигающей обиды, устремлен куда-то сквозь него.       — Спроси у нашего великого портного. — Ее голос — шипение раскаленного металла, брошенного в ледяную воду. — У того, кому наши «лохмотья» и «рыба с бульоном» не по чину. Он занят важным делом. Шьет униформу для миллелитов. — Каждое слово — как плевок. Она резко швыряет половник в раковину с грохотом. — А этот… — она машет рукой в сторону подгоревшего котла, — …этот мусор можно выбросить. Как и все остальное здесь.       Босациус чувствует, как его собственная усталость после стирки и тренировки, накопившееся за день раздражение от предостережений Меногиаса насчет одежды, всплывает пузырями гнева. Он не вникает в суть. Он видит испорченный обед. Видит сестру, доведенную до белого каления. И слышит имя Меногиаса — источник этой беды.       — Что ты натворила?! — Его голос, низкий и громовой, раскатывается по кухне, заставляя задрожать чашки на полке. Он делает шаг к Инде, его верхняя рука непроизвольно тянется, не для удара, но в порыве яростного жеста. — Мы целый день парились на реке, чтобы угодить Меногиасу, а ты… ты спалила весь обед?! Из-за его дурацких обид?! Ты знаешь, как я голоден?! Архонты, да что с вами всеми сегодня не так?!       Бонанас, все еще держащая наряд, вжалась в дверной косяк, ее глаза широко раскрыты от страха. — Босациус, подожди… Инда, она просто…       Но Босациус не слышит. Его гнев, как шквал, находит выход не только на Инду, но и на ближайшую, беззащитную мишень — на Бонанас, которая пытается вставить слово.       — И ты! — Он резко оборачивается к ней, его взгляд падает на пурпурную ткань в ее руках. — Тащишь эту тряпку, как святыню! Пока Инда тут из-за Меногиаса чуть обитель не спалила! Зачем вообще все эти выкрутасы?! Из-за них одни ссоры! Отдай ее сюда! — Он резко выхватывает у ошеломленной Бонанас драгоценный наряд.       Бонанас ахает, ее лицо искажает обида и непонимание. — Братец! Мы же так старались! Меногиас…       — Меногиас! Меногиас! — рычит Босациус, тряся пурпурной рубахой перед лицом Бонанас. — Весь день только и слышно — Меногиас да его шмотки! Да чтоб они все провалились! — В приступе ярости он швыряет еще влажную ткань прямо на раскаленную плиту, рядом с дымящимся котлом и сковородой с углями.       — Нет! — вскрикивает Бонанас, бросаясь вперед, чтобы спасти плод их трудов.       Индариас, увидев летящую на плиту ткань, инстинктивно делает резкое движение, чтобы отшвырнуть ее прочь. Ее рука, все еще кипящая от невыплеснутой ярости на Меногиаса и теперь на Босациуса, вспыхивает пиро-энергией неконтролируемо — не лучом, а снопом искр, вырвавшихся из кончиков пальцев.       Яркое пламя вспыхивает с оглушительным звуком, как взрыв. Оно мгновенно лижет промасленный пол, перекидывается на упавшую пурпурную ткань, которая, будучи мокрой, не загорается сразу, но начинает тлеть, выделяя едкий дым. Пламя находит путь к занавеске у окна, сухой и пыльной.       — Пожар! — ревет Босациус, отскакивая от внезапной стены жара. Его ярость мгновенно сменяется животным ужасом. Он хватает первую попавшуюся под руку тряпку и бьет ею по языкам пламени на полу, но тряпка мгновенно вспыхивает.       Индариас в ужасе отпрыгивает, ее пиро-энергия, только что вышедшая из-под контроля, теперь меркнет перед реальным, неуправляемым огнем. — Воды! Нужна вода! — кричит она, но котел с бульоном опрокинут, вода в раковине далеко.       Бонанас, плача от страха и обиды, пытается ногой сбить тлеющую ткань с плиты, но только размазывает горящее масло. — Моя сеть! Мои удочки!       Дверь мастерской с грохотом распахивается. На пороге стоит Меногиас, бледный как полотно. Он видит адскую картину: пляшущее на полу пламя, черный дым, пожирающий занавеску, Босациуса, отбрасывающего горящую тряпку, Инду в ступоре, Бонанас, прижимающую руки к лицу. И на раскаленной плите — его пурпурный шедевр, корчащийся в черных пятнах тления и языках пламени снизу.       — Не-е-ет! — Его вопль сливается с треском огня и общим хаосом. Его личный ад с униформой меркнет перед лицом настоящей катастрофы. Обитель — их дом — горит. И виной всему — их собственная, неукротимая, разрушительная злоба.       Дым, едкий и черный, заполняет коридор. Жадный огонь, уже перекидывается с занавески на деревянные балки над окном, лижет сухую штукатурку стен. Хаос криков, кашля, треска пожираемого дерева — картина ада, в котором оказалась обитель. Меногиас застыл в дверях, его глаза безумно расширены, сжимая в руках бессмысленные теперь эскизы формы миллелитов. Его мир сузился до пурпурного костра на плите, пожирающего его творение.       И в этот момент, как призрак из дыма, возникает Сяо.       Он появляется бесшумно, словно материализуясь из клубов гари. Его обычная отстраненная маска треснула. В глазах адепта, обычно таких же холодных и бездонных, как бездна, мелькает настоящий, неконтролируемый ужас. Не страх за себя — страх за них. За это место, которое, вопреки всему, стало каким-то странным подобием… точки отсчета. Его голос, когда он говорит, резок и прорезает гул пожара, как лезвие: — Почему вы стоите?! Тушите!       Он не ждет ответа. Он уже в движении. Его анемо вихри, обычно несущие смерть, теперь становятся инструментом спасения. Он не раздувает пламя — он направляет потоки воздуха, срывая со стола грубую ткань, которой безуспешно бил Босациус, и швыряя ее мощным порывом ветра на пылающий пол у плиты, на мгновение придушив самые яростные языки. Его взгляд метнулся к Бонанас, которая в панике пыталась сбить пламя ногой, обжигая сандалию.       — Бонанас! Вода!       Испуганная сестра, увидев в его появлении хоть какую-то надежду, инстинктивно повинуется. Она вскидывает руки. Влажность воздуха сгущается в мгновение ока. Из ниоткуда возникают плотные струи чистой, прохладной воды, обрушиваясь на центр пожара у плиты и на тлеющую пурпурную ткань. Шипение, клубы пара — но пламя лишь злится, отступая на мгновение.       — Индариас! — Сяо уже повернулся к ней. Сестра стояла в ступоре, глядя на свои руки. — Твой огонь! Убавь его силу! Не дай ему питаться! — Он не просит потушить — он требует ослабить. Инда вздрагивает, ее глаза фокусируются на бушующем пламени. Она сжимает кулаки, не для атаки, а для концентрации. Ее пиро-энергия, только что вышедшая из-под контроля, теперь направляется внутрь самого огня. Она не гасит его — она высасывает его ярость, его интенсивность. Пламя на занавеске и балках теряет свою ослепительную белизну, становится тусклее и менее жадным.       — Меногиас! — Сяо уже рядом с оцепеневшим братом. Он резко толкает его плечом, выводя из ступора. — Песок! Грязь! Все, что может потушить! На пол! На стены!       Пробужденный толчком, Меногиас машинально вскидывает руки. Гео-энергия пульсирует в его ладонях. Пол под ногами вздымается волной, поднимая слой пыли, песка и мелкого гравия, который был под половицами. Он направляет этот грязевой вал на основание огня у стены, засыпая тлеющие угли на полу, обволакивая нижние балки влажной земляной массой. Дым становится еще гуще, едким, но это дым тления, а не горения.       А Босациус… Босациус не ждет команд. Его ярость находит новый выход. Увидев горящую балку, готовую рухнуть на кухонный стол, он ревет и, не раздумывая, хватает ее голыми руками. Кожа шипит, пахнет паленым, но его четыре руки, напрягшиеся как стальные канаты, с грохотом отрывают тяжелую балку от стены и швыряют ее в центр кухни, подальше от легковоспламеняющихся шкафов. Он хватает горящий обломок стула — ломает его пополам о колено, топчет ногами. Его сила груба, примитивна, но невероятно эффективна там, где нужно сломать, разрушить очаг.       Сяо мчится к ведру у двери — тому самому, в котором Бонанас принесла рыбу. Оно наполовину заполнено водой. Он хватает его. Его анемо-вихри обвивают ведро, подхватывают воду, превращая ее в десятки стремительных, ледяных струй, которые он с снайперской точностью направляет в самые горячие точки — на балки под потолком, на тлеющие остатки занавески, на угол, где огонь пытался перекинуться на сухие дрова. Он работает с безумной скоростью, расчетливо, как машина, но дым ест глаза, жар обжигает лицо.       Именно тогда, когда он создает особенно мощный вихрь, чтобы поднять с пола лужу воды, созданную Бонанас, и швырнуть ее на потолок, происходит это. Пламя, ослабленное Индой, но еще живое, вырывается из-под земляного покрывала Меногиаса у самой стены. Язык огня, длинный и хищный, лижет крыло Сяо.       Шипение. Резкий запах паленых перьев. Сяо не кричит. Он лишь резко вздрагивает всем телом, как от удара током. Его безупречный контроль дрогнул на долю секунды. Вихрь воды рассыпался дождем, не долетев до цели. Его лицо, искаженное яростью на собственную неловкость и на эту нелепую катастрофу, становится еще бледнее. Он видит почерневшие, обгоревшие кончики своих драгоценных крыльев, утративших часть своего великолепия. Но он стискивает зубы. Боль — ничто. Долг — все. Он снова фокусируется, игнорируя тлеющие перья, снова поднимает анемо-вихрь, на этот раз из воздуха, втягивая свежий кислород снаружи и выталкивая им дым через выбитое окно.       Работа идет слаженнее. Вода Бонанас заливает последние очаги на полу. Гео-масса Меногиаса тушит огонь на стенах. Инда, бледная как смерть, продолжает вытягивать силу из пламени, заставляя его чахнуть. Босациус ломает и давит все, что еще может гореть. Анемо энергия Сяо разгоняет дым, подносит воду, охлаждает раскаленные поверхности.       И так же внезапно, как начался ад, он затихает. Не потушенный полностью, но подавленный. Остаются только тлеющие угли под слоем грязи и песка, залитые водой участки пола, обугленные балки, зияющие черными прогалами в стенах и потолке. И всепроникающий, удушливый запах гари, влажной золы и паленого.       Тишина, наступившая после грохота борьбы с огнем, кажется еще громче, чем шум пожара. Она давит. Каждый стоит на своем месте, покрытый сажей, мокрый, с опаленными волосами и одеждой. Бонанас всхлипывает, глядя на лужи и руины кухни. Меногиас безучастно смотрит на черную, обугленную массу на плите — все, что осталось от его пурпурного шедевра. Индариас дрожит, ее руки все еще сжаты в кулаки, но теперь в них нет силы — только пустота и осознание того, что ее искра стала фитилем. Босациус тяжело дышит, опустив голову, глядя на свои обожженные, грязные ладони.       Сяо стоит чуть в стороне. Он не смотрит на них. Его взгляд устремлен куда-то в дым, все еще клубящийся под черным потолком. Его крылья чуть опущены. Он медленно, почти машинально, поднимает руку и дотрагивается до обугленных кончиков перьев. Жест небрежный, но в нем — целая бездна усталости, разочарования и той самой холодной ярости, которая не нашла выхода. Он не упрекает. Он не говорит ничего. Его спина по-прежнему прямая, поза отстраненная, но опаленные крылья — немой укор их всеобщей глупости, превратившей дом в пепелище.       Дождь начинает стучать по уцелевшей части крыши, по обугленным балкам. Капли смешиваются с сажей на лицах, стекают ручейками по разбитому полу. Никто не движется. Никто не знает, что сказать и что делать дальше...