Лекарство от кармы

      Босациус встает на рассвете, когда первые бледные лучи только начинают пробиваться сквозь щели ставней. Его мощное, четырехрукое тело потягивается с характерным хрустом суставов, и все четыре конечности инстинктивно тянутся к низкому потолку. Одна неуклюже задевает хрупкую лампадку, висящую на тонкой, давно не чищенной цепочке. Та резко вздрагивает и раскачивается, издавая протяжный, противный скрип ржавого металла, а ее стеклянный колпак опасно задевает взъерошенную копну его волос. Якша мгновенно реагирует: ловкая рука хватает лампадку, резко останавливая ее опасное движение, ладонь легко гасит колебания, предотвращая падение.       Он открывает покосившуюся дверь своей скромной комнаты и бесшумно проникает в полумрак узкого коридора. Уши напряжены, ловя каждый звук: из-за дверей сестер доносится ритмичный, громкий храп Инды, перемежаемый легким посапыванием Бонанас; со стороны братьев – гробовая тишина. Выходит, Алатус, как всегда неугомонный, уже на тренировке во дворе, а Меногиас погружен в свои творческие муки в мастерской. Все идет своим чередом, согласно давнему распорядку, а значит, мир в их маленькой обители пока не нарушен, и это успокаивает.       Комната Босациуса – самая первая от крутой, скрипучей лестницы, ведущей вниз, на первый этаж. Такое расположение было выбрано еще в далекие времена, когда у якш появилось пристанище. Это позволяло старшему, с его неизменными ранними подъемами, не тревожить сон остальных, не топоча своими тяжелыми шагами через весь длинный, гулкий коридор второго этажа.       Уже привычно, почти на автомате, Босациус спускается вниз и начинает готовить аппетитный, сытный завтрак. Скоро кухню наполняет густой, согревающий душу аромат свежеиспеченных лепешек и бодрящего травяного чая. Этот узнаваемый, манящий запах, словно невидимый колокол, разносится по всем уголкам обители. И как по волшебству, едва учуяв его, начинают шевелиться за своими дверями Инда и Бонанас, пробуждаясь ото сна. Все происходит точно так же, как и вчера, и позавчера, и много дней до того.       Босациус выходит во внутренний двор, глубоко вдыхая прохладную, влажную свежесть раннего утра. Воздух чист и прозрачен после ночи. Якша делает несколько уверенных шагов в сторону засыпанной мелким гравием тренировочной площадки, и громко кричит: — Алатус, завтрак готов! — Но в ответ доносится лишь короткое, отрывистое «Позже!», выкрикнутое сквозь напряженную тренировку. Босациус лишь качает головой и разворачивается, направляясь к приземистому строению мастерской.       Дверь в мастерскую плотно закрыта, почти приперта изнутри. Босациус, не церемонясь, хватает ручку и одним сильным, резким рывком распахивает ее настежь. Поток свежего воздуха врывается внутрь, немедленно вытесняя спертый, насыщенный запахами пыли, ткани, пота и металла воздух этой своеобразной берлоги Меногиаса.       — Фу! Ну и духотища же тут! — восклицает старший, сморщив широкий нос. — Как ты тут дышишь, черт возьми?       Он ловко, несмотря на габариты, маневрирует между многочисленными манекенами, заваленными обрезками тканей и незаконченными проектами, которые усеяли пол и столы. Лишь обойдя громоздкий каркас, он замечает, что сам якша мирно дремлет, склонив усталую голову на сложенные крестом на столе руки. Вокруг царит хаос – инструменты, обрезки, эскизы, клочки ткани – настоящий бардак!       Он тыкает брата костлявым пальцем в мускулистое плечо. — Эй, проснись! Иди завтракать, пока все не остыло. Не встанешь – волоком потащу, честное слово!       — А? — Меногиас с трудом отрывает голову от рук, потирая слипающиеся, покрасневшие от недосыпа глаза. — Что? Кто? Что говоришь?       — Говорю, кушать идем, живо! Не то…       — А! — Меногиас вдруг оживляется и хрипло смеется, его голос еще сиплый от сна. — Только Алатусу так не грози. А то, знаешь ли, не сдобровать тебе. Он тебя одним мизинцем опрокинет!       Босациус лишь презрительно фыркает, но в уголках его строгих губ мелькает тень улыбки. — Все равно прибежит к самому обеду, как волчий аппетит нагуляет.       Меногиас встает, громко потягиваясь, его позвоночник хрустит. — Слушай, уф! — Он упирает руки в бока, оглядывая свою захламленную мастерскую оценивающим взглядом. — Раз уж ты здесь, может, примеришь кое-что на минутку? Обещаю, быстро!       Старший даже не успевает открыть рот для возражения: младший брат уже лихорадочно копается в грудах тканей на полке, его лицо приобретает сосредоточенное, вдохновенное выражение, губы беззвучно шевелятся, бормоча себе что-то под нос.       — Да не буду я твои тряпки мерить! — Босациус отступает на пару шагов назад, пытаясь создать дистанцию, и неловко задевает локтем один из стоящих позади манекенов. Тот с треском падает, задевая соседа, и конструкция начинает опасно раскачиваться. Якша молниеносно реагирует, подхватывая падающего болвана сильной рукой. — Ох, черт! Ты ведь прекрасно знаешь, что я терпеть не могу… Все это шитье и наряды!..       Меногиас оборачивается к брату, сжимая в руках пышную, переливающуюся грудку пурпурных и глубоких фиолетовых тканей.— Всего один разок! Ну пожалуйста, ради меня! — Удерживая драгоценную ношу под мышкой, якша складывает свободные руки в самом жалобном, умоляющем жесте. — Пожа-а-а-луйста!       — Тьфу ты! Ладно, черт с тобой! — ворчит Босациус, сдаваясь под напором. — Верю – иначе до вечера приставать будешь! Давай сюда свое шмотье, только быстрее.       Меногиас от радости буквально подпрыгивает и звонко хлопает в ладоши, обнажая в широкой, беззаботной улыбке все свои острые зубы. — Просто стой ровно, не двигайся! Обещаю, ты точно не пожалеешь! Это будет шедевр!       Эти несколько минут кажутся нетерпеливому Босациусу вечностью. Младший якша вертится вокруг него, как юла, ловко накидывая на мощные плечи и торс разные ткани. В душной, тесной мастерской, забитой вещами, воздух становится невыносимо тяжелым, спертым, и Босациусу начинает казаться, что он вот-вот задохнется.       — Ну ты долго еще тут со своим колдовством? — возмущается он, чувствуя, как капли пота выступают на лбу. — Я сейчас тут реально задохнусь!       — Еще чуть-чуть! Совсем чуть-чуть! — Меногиас, сосредоточенно склонившись, ставит пару изящных сандалий возле босых ног брата. — Лапы суй сюда, давай.       Босациус с неохотой, лениво переставляет ноги в предложенную обувь, а младший ловко защелкивает пряжки и ремешки. Поправляет широкий пояс на талии брата, убеждаясь, что он сидит идеально, и с торжествующим видом поворачивает большое, пыльное зеркало. — Ну-ка, подойди! Любуйся!       Старший, тяжело вздохнув, нехотя оборачивается к стеклу. Его взгляд сталкивается с отражением незнакомца, и губы невольно, выразительно складываются в немое удивленное «о», полное искреннего изумления.       На нем – пурпурная рубаха из мягкой, струящейся ткани, длинная и свободного кроя, ниспадающая почти до пола. Глубокий v-образный вырез смело открывает мощную грудь и даже намекает на рельефные кубики пресса. Длинные рукава, предназначенные лишь для основной пары рук, украшены изящным вышитым сиреневым орнаментом, напоминающим ветви. Вторая пара рук облачена в элегантные, плотно сидящие темно-фиолетовые наручи из тонкой кожи. На талии широкий пояс небесно-голубого цвета с крупной декоративной пряжкой, от которой ниспадают две длинные, свободно развевающиеся пурпурные ленты. Нижняя часть – свободные штаны того же нежного сиреневого оттенка, что и орнамент на рукавах. Подол рубахи длинный, но с аккуратными боковыми разрезами до бедер, очевидно для свободы широких шагов. На ногах сандалии, искусно выполненные из переплетенных ремешков пурпурной и фиолетовой кожи, идеально дополняющие общий стиль.       — Ну? — с волнением в голосе, глядя на брата через отражение, спрашивает Меногиас. — Как? Нравится? Это... эскиз старый, из моих запасников. Я его немного доработал, упростил, и сшил буквально на скорую руку. Деталей минимум – как ты и любишь. И движениям, клянусь, не мешает. И ткань дышащая... И... Ты чего такой? — Он замолкает, видя необычное выражение лица брата.       Босациус, вопреки обыкновению, не отворачивается. Он впервые, кажется, всерьез и подолгу разглядывает свое отражение. Медленно поворачивается, пытаясь рассмотреть костюм со спины, сгибает и разгибает руки – все четыре – проверяя свободу движений, делает пробный шаг.       — Удобно... и... ничего не жмет, не трет. Подол, конечно, длинноват, мог быть и покороче... Но... В целом... — Он запинается, подбирая слова. — Ничего, наверное? Твой прошлый наряд, помнишь, сковывал верхние руки, а здесь... Полная свобода. И в грудь – не давит! И пояс этот широкий... Тоже сидит отлично, не жмет! И... Ну... — Он замолкает, снова оглядывая себя.       Меногиас в миг засиял, его глаза блестят от восторга. — Ты хочешь сказать, что тебе... Правда нравится? Вот честно-честно? Не шутишь?       — Ну, — Босациус откашливается, — если это можно так назвать... то, наверное, да. Нравится. Только потому что удобно и не стесняет. В остальном, в этих ваших фасонах и цветах, я, как знаешь, не очень разбираюсь, — отвечает он с привычной прямотой, избегая восторгов. — Это на какое-то особое мероприятие задумано? Праздник там, прием?       — Ну вообще-то... — Меногиас слегка смущается, — это был эскиз для повседневного образа… Он же... Довольно простой, без излишеств. Но не суть. Носи, когда и куда хочешь. Я просто... Я невероятно рад, что хоть раз смог тебе угодить! Ты даже не представляешь, как я рад! — Его голос дрожит от искреннего счастья.       — На патрули только носить не буду, — быстро добавляет Босациус, нахмурившись. — Вдруг что-то зацепится или порвется в драке, да и грязью замараю... Я так... В другое время, может, и надену. В обители.       Меногиас тут же поднимает руки в знак полной капитуляции, его улыбка не сходит с лица. — Конечно, конечно! Без вопросов! Я просто... Я действительно безмерно счастлив, что хотя бы этот один наряд пришелся тебе по душе! Это большая победа!       — А теперь хватит болтать, — рявкает Босациус, но беззлобно, — есть идем. Сейчас помру с голоду на этом самом месте, и некому будет красоваться в твоих нарядах!       — А как же сестры? — гутит Меногиас, собирая свои инструменты.       — Так я ведь помру! — парирует старший, уже направляясь к выходу. — Им некому будет вкусно готовить. Помрут следом.

***

             В просторной, но уютной столовой обители царит непривычная, почти звенящая тишина. Это странно, ведь обычно сестры, Индариас и Бонанас, переговариваются так громко и оживленно за завтраком, что, кажется, могут разбудить весь спящий регион. Сейчас же стоит лишь тихая мелодия ложечки, осторожно помешивавшей бульон в миске Инды.       — А где Бон-Бон? — спрашивает Меногиас, едва переступив порог и заметив за длинным, потертым от времени столом лишь старшую сестру. Его взгляд скользит по пустому месту Бонанас.       — Так на рыбалку опять убежала, бестолковая! — фыркает Инда, откладывая ложку. Ее голос, обычно звонкий, сейчас звучит с досадой. — Как какая-нибудь птичка: поклевала крошки да и улетела. Мол, «Сейчас отличный клев, не жди!»       Меногиас лишь хмыкает, усаживаясь напротив Босациуса, уже поглощавшего свою порцию. — Видишь, братец, — с едва уловимой усмешкой обращается он к старшему, — если ты вдруг возьмешь да помрешь, то Бонанас нас не оставит! Обязательно накормит!       — Сырой рыбой что ли? — Босациус поднимает голову, капля бульона замирает у него на губе. — Вот уж милость!       Инда резко вскакивает со стула, деревянные ножки громко скрипят по каменному полу. — В смысле «если умрешь»? — Ее глаза расширяются от внезапной паники. — Босациус умирает?! Что с ним?!       — Архонты, да никто не умирает! — ворчит Босациус, с раздражением махнув свободной рукой. — Успокойся! Вы чего, меня хоронить собрались? Я хоть и старший, а еще, поди, всех вас переживу!       — Ты-то? — Индариас фыркает, снова плюхаясь на стул с преувеличенным недоверием. — Да не смеши мои тапки! — Ее взгляд вдруг скользит по фигуре брата и задерживается. — Кстати, с каких это пор ты одежду носишь? Да еще такую… яркую? — Она щурится, изучая пурпурные тона наряда.       — Ох, неужели ты заметила! — радуется Меногиас, его лицо сразу озаряется гордостью. — Ну как тебе, Инда? Скажи честно! Я, кажется, смог вылепить из нашего медведя настоящего красавчика! — Он сиял, ожидая вердикта.       Сестра демонстративно хмурит брови, приняв вид строгого критика. Она медленно, с ног до головы, мерит Босациуса оценивающим, придирчивым взглядом. — Неплохо, — наконец изрекает она с важным видом. — Довольно… стильно. Но не лучше моего праздничного платья на Фестиваль Фонарей. Я бы добавила пару деталей. Вышивку на рукавах, может… или бисер на пояс.       — Эти самые «детали» только мешаются под рукой, да цепляются! — тут же отрезает Босациус, с недовольством поправляя широкий пояс, с которого свисают пурпурные ленты. — Я бы и так убрал эти болтающиеся ленты, потому что они вечно норовят куда-нибудь влезть, но, так уж и быть, — он тяжело вздыхает, — готов их потерпеть. Ради вашей так называемой «красоты». — Он тянется к глиняному горшку с бульоном и начинает разливать ароматную жидкость по деревянным чеплашкам. Первую ставит перед сияющим Меногиасом, вторую – перед собой. — А теперь я реально умираю с голоду! Давно пора!       — Только ради всех архонтов, не изгваздайся! — чуть ли не умоляет Меногиас, его гордость мгновенно сменяется тревогой. Он смотрит на брата, как на ходячую катастрофу для своего творения. — Не хочу, чтобы мои лучшие ткани осквернили жирные пятна от супа или крошки!       — Ох, архонты! Да как это тогда вообще носить-то?! Сидеть как истукан и не дышать?!       — Аккуратно! И с достоинством! — отвечает Меногиас. — Ты же воспитанный якша, в конце концов? — Он роется в складках своего одеяния и извлекает две небольшие льняные салфетки. Одну протягивает брату. — Вот, постели на колени. — Затем протягивает вторую. — А этой… прикрой грудь. Хотя там, по правде, ткани и так кот наплакал… Но все равно! Лучше перестраховаться!       — Кошмар! Какие сложности! — ворчит Босациус, но все же неохотно принимает салфетки. Он неуклюже располагает одну на коленях, другую пытается пристроить на открытую грудь, но та норовит соскользнуть. — Я так еще больше вспотею, чем если бы просто ел!       — Эй-эй! — испуганно вскидывает руку Меногиас. — Потеть тоже нельзя! Пятна пота – это ужасно!       — Мне, может, вообще не двигаться? Не дышать? — саркастически спрашивает старший, отставив чеплашку. — Я же не в парадном облачении для аудиенции у Моракса, ей-богу! Да я даже к нему так не хожу! Тем более, ты сам говорил, что это повседневная одежда!       — Так пусть она хотя бы один день останется в первозданной чистоте! — парирует Меногиас, уже почти умоляюще. — Ладно, ладно… Ешь уже. — Он с обреченным видом погружает свою ложку в бульон и осторожно отправляет ее содержимое в рот. — Приятного аппетита, — бормочет он сквозь еду.       — Не подавись, — фыркает Босациус, прежде чем схватить свою чеплашку. Горячий (или уже не очень) бульон исчезает за пару глотков. Он вытирает каплю супа с подбородка тыльной стороной ладони, не глядя на салфетки. — Вот видишь? Уже все остыло, пока я с твоими церемониями возился!       — Значит, нужно меньше спорить и больше есть! — ворчливо отвечает Меногиас, снова погружая ложку в миску. Он осторожно обдувает ее. — Вкусно, кстати. Как всегда.       Старший брат лишь выразительно закатывает глаза к потолку, встает, отодвинув стул с грохотом, и, не удостоив больше никого взглядом, тяжелой походкой направляется к выходу из столовой, пурпурные ленты на поясе развеваются за ним.

***

      Конечно же, наряд Босациуса не продерживается в первозданном виде и дня. Едва закончился завтрак, старший якша, забыв про все предостережения Меногиаса, направляется прямиком на тренировочную площадку. Алатус, полностью погруженный в разминку, лишь мельком скользит взглядом по пурпурному силуэту брата, даже не задержавшись на непривычном покрое. Новый образ для него не существует – лишь еще одна помеха на пути к совершенству.       Но настоящим испытанием для одежды становится запланированный спарринг с Сяо. Младший, как всегда, не знает пощады и не собирается уступать. Их поединок превращается в стремительный танец стали и ударов, где каждый блок, каждый выпад требует предельной отдачи. Босациус выкладывается полностью, и вскоре его новая рубаха пропитывается потом, становясь липкой и тяжелой. Пыль, поднятая стремительными перемещениями по площадке, оседает мутным налетом на сиреневых штанах, а в роскошные пурпурно-фиолетовые сандалии набивается мелкий песок, мгновенно превращая их из изящных в утилитарные и пыльные. Менее чем за два часа интенсивной работы одежда теряет вид: на ней проступают темные разводы грязи у пояса и на локтях, а пятна пота расползаются по спине и груди.       Именно в этот момент, когда Босациус, тяжело дыша и вытирая рукавом лоб (оставив новый сомнительный след), осматривает повреждения, мимо проходит Индариас. Увидев старшего брата в таком плачевном, с ее точки зрения, состоянии, она не может удержаться от едкого замечания.       Остановившись, она демонстративно прикрывает рот рукой, ее глаза сверкают насмешливым огоньком: — Ох, братец, родной! Только взгляни на себя! Главное – не попадись сейчас на глаза Меногиасу в таком виде! — Она делает выразительную паузу, наслаждаясь его недовольной гримасой. — Он тебе не то что голову оторвет – кишки выпустит за порчу такого шедевра!       Босациус, разгоряченный и раздраженный, конечно же, не оценивает ее юмора. Он лишь угрюмо хмыкает, разглядывая пятно на рукаве. Однако его внимание привлекает Алатус, который, закончив свой комплекс, наконец-то по-настоящему увидел брата. Его острый взгляд оценивающе скользит по запачканной пурпурной ткани, по пыльным сандалиям.       — Попроси Бонанас, — говорит он просто, подходя к бочке с водой и окуная в нее лицо. — Она же у реки постоянно время проводит. Постирает. Заодно и научит, как это делается, если сам не умеешь. — Он вытирается, бросая на брата спокойный, практичный взгляд.       Предложение звучит на удивление логично. До дня общей стирки, остается еще целая неделя. А в таком состоянии – с въевшимся потом, грязью и песком – наряд просто не доживет до этого срока. Иначе такими темпами, думает старший якша с мрачной усмешкой, глядя на очередное темное пятно, к назначенному дню от «повседневного шедевра» Меногиаса останутся одни лохмотья да неприятные воспоминания.

***

      Бонанас врывается в обитель как раз к обеду, едва удерживая огромное, потрескавшееся ведро, доверху наполненное серебристой рыбой. Улов настолько богат, что бедные пленницы едва умещаются в тесном пространстве, их хвосты и плавники беспомощно бьются о стенки, когда ведро с оглушительным грохотом приземляется прямо на кухонный стол. Вода, переливаясь через край, широкими лужами расползается по потемневшей от времени деревянной поверхности, моментально впитываясь в рыхлую древесину.       — Вот! Наловила! — объявляет сестра, с торжеством упирая мокрые руки в бока. Ее быстрый, любопытный взгляд тут же скользит по фигуре старшего брата, задержавшись на его пурпурном наряде, который теперь представляет собой печальное зрелище: ткань пропитана потом, покрыта разводами грязи и пыли, местами прилипает к телу. — Ого! — Бонанас широко раскрывает глаза. — Сегодня что, какой-то особый праздник? Ты так нарядился! — искренне удивляется она, тыча пальцем в его запачканную рубаху.       — Ага! — раздается ехидный голос с порога. Там, прислонившись к косяку, стоит Индариас, ее глаза сверкают насмешкой. — Как раз праздник под названием «Не-давайте-Босациусу-одежду-иначе-через-час-она-превратится-в-это». Слыхала о таком? — Она изящно машет рукой в сторону старшего брата.       — Свали! — рявкает Босациус, раздраженно хватая тяжелое ведро и перетаскивая его на свободный край столешницы рядом с разделочным ножом. Не глядя, он швыряет в сторону Инды мокрую тряпку, пропитанную рыбьей слизью. Сестра, громко и звонко хохоча, ловко уворачивается и скрывается за дверью, ее смех еще долго доносится из коридора.       Бонанас тоже смеется. — Ерунда какая! — она машет рукой. — Одежда для того и существует, чтобы ее носили и, естественно, марали! Сестрица-то сама не чистюля, а я свою так вообще каждый день стираю у реки. И ничего, жива!       Босациус тяжело вздыхает и чешет затылок. — Слушай, Бон, — начинает он, понизив голос, — а меня... можешь научить? Этому... стиральному делу? — Он нервно оглядывается, словно ожидая появления разгневанного брата из-за угла. — А то Меногиас... он мне покоя не даст, если увидит... это... — Он кивает на свое испачканное одеяние.       — Конечно, научу! — охотно соглашается Бонанас, ее глаза сияют от предвкушения совместного занятия. — Только учти, идти нужно днем, когда солнце в зените. Чтобы все успело просохнуть до вечера, иначе ткань задохнется и будет пахнуть болотом. Да и ночная сырость ни к чему.       — Хорошо, — кивает старший, уже мысленно планируя время. Затем, сделав шаг к двери, он говорит громовым голосом, способным разбудить мертвых: — Инда! Вернись, бездельница! Огонь в печи разведи, живо! Рыба ждет!       Ближайший час кухня оглашается хаотичной симфонией звуков: шумным плеском воды, скрежетом ножа о чешую, возмущенным ворчанием Босациуса и периодическими взрывами хохота Бонанас, наблюдающей за его неуклюжими попытками не запачкаться еще больше (что, разумеется, проваливаливается с треском). Липучая чешуя, рыбья слизь и брызги от промывки добавляют к пурпурному полотну новые, живописные, но малоприятные узоры. Когда вода в большом котле наконец закипает, выпуская клубы ароматного пара, старший, с облегчением вытирая лоб (и оставляя очередной след), передает бразды правления готовкой Индариас.       — Ладно, теперь твоя очередь, — буркает он, указывая на кипящий котел и подготовленную рыбу. — Только смотри, не спали все до углей, как в прошлый раз! Огонь под котлом контролируй, а не любуйся на свое отражение в ложке!       Сестра лишь презрительно фыркает, но, к его удивлению, послушно подходит к печи и начинает аккуратно регулировать пламя, подбрасывая небольшие поленья. Старшему остается лишь надеяться, что его просьба будет услышана, и обитель благополучно дождется его возвращения со стирки, не превратившись в дымящиеся руины. Он бросает последний взгляд на Инду, увлеченно пробующую бульон, на весело напевающую Бонанас, и, тяжело вздохнув, направляется к выходу, пурпурные ленты егвыбились уже безнадежно выбились из-под запятнанной ткани, волочась по полу. Удушливая влажность кухни и запах рыбы теперь кажутся меньшим злом, чем предстоящее объяснение с Меногиасом.

***

      Узкая тропинка приводит их к знакомому изгибу реки, где вода, отяжелевшая от солнца, лениво переливается через каменистую гряду. Здесь, на отмели, Бонанас разворачивает свою импровизированную прачечную. Под ее бдительным оком Босациус, стоя по колено в прохладной воде, с нехарактерным усердием трет пурпурную ткань о рифленую поверхность большого плоского камня. Каждое его движение сопровождается энергичными указаниями сестры:       — Сильнее дави! — командует она, присев на корточки на берегу и наблюдая, как мускулы его спины напрягаются под мокрой от пота майкой. — Нет-нет, стоп! — вдруг вскрикивает она, увидев, как ткань натянулась под его мощной ладонью. — Так только дыру протрешь! Аккуратнее! Видишь, нитка вылезла? А вот здесь, — она подскакивает и тычет пальцем в жирное пятно у пояса, оставшееся от кухонных трудов, — тут нужно побольше мыльной пены! И вон того желтого средства – оно жир отлично выводит! Лей смелее! ...А тут, смотри, мыло плохо смылось! Поласкай лучше, промокни ткань еще раз, видишь – разводы!       Старшему остается лишь покорно вздыхать и повиноваться, периодически вытирая пот, струящийся по вискам и шее, тыльной стороной ладони. Сегодня солнце палит нещадно, разогревая воздух до дрожащего марева над водой. Босациусу кажется, что жара исходит не только от небесного светила, но и от его собственных усилий – он трет так яростно, что уже снова взмок насквозь, словно только что вышел из реки. Капли воды и пота смешиваются на его мощных плечах.       — Ладно, хватит! — наконец говорит Бонанас, осматривая почти чистый наряд, разложенный на камне. — Теперь оставь сушиться. Во-о-он на той веревке, между столбами. — Она указывает на два крепких деревянных столба, вбитых в землю у кромки воды. Между ними натянута толстая веревка, на которой уже висит, колыхаясь от легкого речного ветерка, ее рыболовная сеть. Места для его одежд хватает с запасом. — Пока она будет сушиться, давай искупаемся! Жарковато сегодня! — Не дожидаясь ответа, она, как стремительная серебристая рыбка, ныряет в глубь реки.       От того места, где она исчезла, по темной глади воды расходятся широкие, ровные круги. Они медленно добираются до берега, толкаясь в камни и корни деревьев бледной, почти невидимой пенкой от мыла, которое еще не до конца смылась с камня.       Босациус, оставшийся один, с неожиданной для его мощной фигуры тщательностью развешивает драгоценный наряд. Он аккуратно расправляет каждый рукав, каждую складку на пурпурной рубахе, старательно разглаживает сиреневые штаны, ровняет свисающие ленты пояса, чтобы они не перекрутились. Мокрая ткань тяжело повисает на веревке, отягощенная водой, но уже ловит ласковый ветерок и тепло солнечных лучей.       Отойдя на пару шагов в тень старой ивы, он скрещивает руки на груди и с минуту молча любуется своей работой. Пятна исчезли, грязь отмылась, ткань, хоть и мокрая, снова выглядит... достойно. В уголке его обычно строгих губ появляется подобие улыбки. Как оказалось, стирать – занятие хоть и хлопотное, но не такое уж адски сложное, как он себе представлял. Может, и вправду стоит делать это почаще? Хотя бы ради того, чтобы не видеть этот ужас в глазах Меногиаса...