Лекарство от кармы

      Воздух в Ли Юэ меняется. Резкий, колкий ветер с моря, несущий запах соли и далеких штормов, постепенно уступает место новым ароматам. Теперь в нем витает сладковатый дымок сожженной полыни, которым окуривают пороги домов и лавок, отгоняя злых духов уходящего года. Пахнет свежеприготовленной пастой из сладких бобов и клейкого риса, имбирем и корицей из жаровен уличных торговцев, продающих согревающийся чай и первые пробные партии сладостей. И повсюду — тонкий, едва уловимый запах свежего дерева, бумаги и краски. Ли Юэ начинает готовиться к Празднику Морских Фонарей.       Этот процесс неспешен, основателен и пронизан предвкушением, как медленно закипающий самовар. Город не суетится — настраивается.       На улицах мастера, стоя на скрипучих лестницах, аккуратно вешают на козырьки крыш и между фонарными столбами длинные гирлянды из алых бумажных фонариков. Пока они не зажжены, они качаются на прохладном ветру, словно спелые гранаты, готовые лопнуть светом. Дети носятся под ногами, их визгливый смех смешивается с окриками матерей, и повсюду разбросаны обрезки красной бумаги — кто-то уже начал вырезать сложные узоры «цзяньчжи» для окон.       В самой гавани царит особое оживление. Рыбаки приводят в порядок свои лодки, но не для выхода в море, а для будущего зрелища. Они укрепляют кормы и носы, готовя площадки для установки самых больших, самых сложных фонарей, которые в ночь праздника будут спущены на воду, чтобы унести с собой все невзгоды. Вода плещется о каменные причалы, лениво и тяжело, словно тоже с нетерпением ждет своего часа.       Адепты, обычно невидимые для простых горожан, тоже выходят из тени. Гань Юй появляется на самых высоких точках города, откуда открывается вид на все улицы. Она не говорит ни с кем, но ее присутствие ощущается в неожиданно подмороженных лужах. Творец Гор неспешно обходит площади, и под его незаметным взглядом каменная кладка мостовых и фонтанов кажется еще прочнее, а резные узоры на них — четче, готовясь выдержать толпы людей. Хранительница Облаков парит высоко в небе, ее силуэт едва виден, и кажется, что именно она своими легкими касаниями разгоняет самые тяжелые тучи, даря городу редкие зимние лучики солнца.       Их работа невидима, но она — тот самый фундамент, на котором держится безмятежность праздника. Они следят, чтобы подготовка шла гладко, чтобы стихии не бушевали, чтобы ничто не омрачало ожидание чуда.       А в обители якш… там подготовка приобретает свой, особый, шумный и слегка хаотичный характер. И эпицентром этого безумия становится кухня, где безраздельно властвует Босациус.       Он орудует всеми четырьмя руками. Одна взбивает соус для маринования птицы в огромном керамическом горшке, вторая — подрумянивает на раскаленной сковороде имбирь и чеснок, третья — помешивает бульон в котле размером с небольшой таз, а четвертая — в это же время точными движениями лепит пельмени «цзяоцзы», придавая каждому идеальную форму. От него не ускользает ни одна деталь. Его могучая фигура, обычно ассоциирующаяся с грубой силой, на кухне обретает удивительную грацию. Движения резкие, но выверенные, экономные. Ни одного лишнего жеста.       Воздух на кухне густой, как бульон, и насыщен до предела: тут и душистый пар от варящихся на пару рыбных паровых булочек, и тяжелый, сладковатый аромат тушеной в красном соусе свиной грудинки «хуншао жоу», и острый запах перца чили, щекочущий ноздри. Босациус управляет этим хаосом с невозмутимостью полководца. Он не суетится. Он издает короткие, отрывистые приказы:       — Инда! Больше огня под утку! Не томи, а жарь! Меногиас! Не крутись под ногами! Протри стол, крошки повсюду!       Он — дирижер, а кухня — его оркестр. Ему ассистирует Бонанас, которая то и дело норовит стащить кусочек только что приготовленного, за что неизменно получает легкий шлепок поварешкой по руке, но тут же получает задание — нашинковать зеленый лук или перебрать рис. Она смеется, ее лицо раскраснелось от жара печи.       Меногиас завален заказом совершенно иного рода. Его мастерская, едва оправившаяся от пошива формы миллелитов, теперь похожа на логово алхимика. Повсюду — рулоны алого, золотого, изумрудного шелка. Он не шьет броню. Он создает наряды. Для Индариас он мастерит платье цвета пламени с золотой вышивкой в виде фениксов. Для Бонанас — нечто струящееся и элегантное в оттенках морской волны с перламутровыми вставками. Даже для Босациуса он придумал нечто — не пурпурное и вычурное, а строгий камзол из темно-синего бархата с серебряной отстрочкой, подчеркивающей мощь его фигуры, но не сковывающей движений. Сам он постоянно что-то бормочет, прикладывая куски ткани к манекенам, его глаза горят одержимостью.       Индариас, конечно же, занимается огнями для праздника. Она экспериментирует с составами для фейерверков и хлопушек, выходя на пустырь за обителью. Взрывы разной силы и цветовой гаммы то и дело озаряют небо над Ли Юэ короткими вспышками — то ослепительно-белыми, то переливающимися всеми цветами радуги. Иногда раздается негромкое «фууух» и столб искристого серебра бьет в небо, чтобы через мгновение рассыпаться тысячей блесток. Она смеется, ее лицо испачкано сажей, но глаза сияют от восторга. Она оживляет фейверки, чтобы в праздничную ночь они плясали в небе особенным, магическим образом.       Их обитель, еще недавно пахнущая пеплом и болью, теперь наполнена ароматами еды, краски и ожидания. Хаос здесь творческий, шумный, полный жизни.       А Сяо? Сяо наблюдает.       Он вернулся к своим патрулям, его график выверен до секунды. Но даже в его маршрутах появляются признаки праздника. Он видит, как город внизу постепенно окрашивается в красный и золотой цвета. Видит, как с каждым днем зажигается все больше огней. Его острый слух улавливает доносящиеся с земли обрывки праздничных песен, смех детей, готовящих фонарики.       Он не участвует в общей суете. Не помогает Босациусу и Бонанас на кухне (ему уже раз и навсегда вежливо, но твердо указали на дверь). Не обсуждает с Меногиасом фасоны одежды. Не тестирует с Индой фейерверки. Он — молчаливый страж, наблюдающий за приготовлениями со стороны.       Как-то раз, вернувшись с ночного патруля, он обнаруживает на своем табурете в комнате аккуратно сложенную ткань. Это не его обычная униформа. Это простой, но качественный плащ из темно-серой, почти черной ткани, подбитый изнутри мягким мехом для тепла. На плече едва заметно вышит маленький, стилизованный символ птицы — неброский, но узнаваемый. Рядом лежит новая пара перчаток, защищающих ладони от зимнего холода.       Никакой записки. Никаких объяснений. Просто подарок. Возможно, от Меногиаса. Возможно, от кого-то другого…       Сяо берет плащ в руки. Ткань теплая, практичная. Он не примеряет его. Просто кладет обратно на табурет. Но на следующий вылет он уже не в своей легкой безрукавке. На нем этот плащ. И новые перчатки.       Он продолжает патрулировать. Но теперь, в предпраздничном небе Ли Юэ, его одинокая фигура выглядит не так отчужденно. Теплый плащ, развевающийся на ветру за его спиной, словно связывает его с тем теплом и суетой, что кипят внизу, в городе, в гавани, в его собственной обители. Он все так же молчалив, так же сосредоточен на долге. Но в его движениях, когда он пролетает над гирляндами алых фонариков, есть та же самая, невысказанная вслух, но ощутимая готовность. Готовность к празднику. К тому, чтобы в нужную ночь тоже отпустить свой фонарь в темные воды и наблюдать, как он уплывает, унося с собой тихую грусть и тени прошлого.

***

      Бонанас носится по кухне, как угорелая. Она то подбрасывает в топку дров, то моет гору посуды, то пытается утащить только что обжаренный во фритюре пончик. Ее ловят на месте преступления.       — Опять! — рычит Босациус, не отрываясь от соуса, который он снимает с огня ровно в тот момент, когда он достигает нужной консистенции. — Положи на место! Это для вечера!       — Я просто проверяю, достаточно ли он хрустит! — оправдывается она, с набитым ртом, и получает легкий шлепок по затылку половником. — Ой!       — Проверяй ушами, а не ртом! — парирует он, но в его ворчании нет злобы. Он тут же сует ей в руки миску с начиненными фаршем перцами. — Вот, проверь, хорошо ли они завязаны.       Она смеется и принимается за работу, облизывая пальцы.       Тем временем Меногиас переживает творческую агонию в своей мастерской. Он стоит перед тремя манекенами, на каждом из которых — уже почти законченный наряд. На одном — платье для Индариас, алый шелк, по которому золотом сируится хвост феникса. На другом — одеяние для Бонанас, переливающееся сине-зелеными оттенками, напоминающее морскую пучину. На третьем — тот самый темно-синий бархатный камзол для Босациуса.       — Нет-нет-нет! — бормочет он себе под нос, срывая с камзола только что пришитую серебряную петлицу. — Это слишком вычурно! Он убьет меня! Простота! Элегантность! Функциональность! — Он хватает другой моток ниток, более темного оттенка. Его пальцы дрожат от усталости. Вокруг него на полу лежат десятки отвергнутых образцов ткани, обрезки кружева и сломанные иглы.       Внезапно он замирает, его взгляд падает на рулон простого, но дорогого черного шелка с едва заметным серебряным отливом. Идея озаряет его, как молния. — Сяо… — шепчет он. И бросается к полкам, сметая все на своем пути.       На пустыре за обителью Индариас устроила свой собственный фестиваль. Она не просто тестирует фейерверки — она творит искусство. Перед ней выстроились в ряд несколько самодельных пусковых установок, сработанных из бамбука и металлолома.       — Так… этот должен взлететь по спирали… — Она что-то прикидывает на глаз, засыпая в трубку пороховую смесь собственного изобретения. — А этот… чтобы взрыв был не круглым, а в виде цветка! — Она щелкает пальцами.       ФШУУУХ-БАБАХ!       Вместо цветка небо озаряется гигантским, чуть кривоватым зеленым овалом, нароминающим кактус, который с громким треском разваливается на части.       Инда смотрит на это, поджав губы. —Хм… Недостаточно оксида меди… Или слишком много? — Она чешет затылок, вся в зеленой пыли, и принимается колдовать над следующей трубкой.       Из окна кухни высовывается разгневанная физиономия Босациуса. —Инда! Если твой следующий «цветочек» долетит до моей пароварки, я тебя саму запущу вместо фонаря в море!       — Не волнуйся! — кричит она в ответ, не оборачиваясь. — Следующий будет синим! Как твоя утка! — И снова раздается взрыв, на этот раз ослепительно-голубой, окрашивающий все вокруг в цвет ультрамарина.       Бонанас, закончив с перцами, решает проявить инициативу. Она видит, как Меногиас в отчаянии рвет на себе волосы, и решает помочь с украшениями для зала. Она находит корзину с только что принесенными мандаринами и решает не просто разложить их, а создать «художественную инсталляцию». Через пятнадцать минут в центре зала вырастает нечто, отдаленно напоминающее пагоду из цитрусовых. Она шаткая, кривая, и от нее сильно пахнет цитрусовым соком, потому что Бонанас для устойчивости проткнула несколько фруктов палками.       Входит Меногиас с горящими глазами и новым рулоном ткани. Он видит «творение» и замирает на пороге. —Это… что?       — Это пагода процветания! — с гордостью объявляет Бонанас, пытаясь водрузить на верхушку еще один мандарин. Тот срывается и с глухим стуком катится по полу.       Меногиас закрывает лицо руками. —Нет-нет-нет… Эстетика… Пропорции… Ты все разрушаешь! — Он бросается к корзине, спасая уцелевшие мандарины. — Иди лучше… не знаю… проверь, как у Босациуса там с соусом для лапши!       Именно в этот момент в обитель возвращается Сяо. Он замирает на пороге, его острый взгляд скользит по царящему хаосу: Босациус, покрытый мукой, орет на Инду за окном; Бонанас пытается поймать убегающий мандарин; Меногиас прижимает к груди спасенные цитрусы и бормочет что-то; с пустыря доносится очередной хлопок и радостное «Ура! На этот раз почти получился дракон!».       Сяо стоит секунду, затем безмолвно поворачивается и направляется к своей комнате, явно предпочитая тишину этому творческому безумию.       Но его останавливает голос Босациуса: — Алатус! Стоять!       Сяо замирает, как вкопанный.       — Помоги Бонанас отнести эти горшки в кладовку, — командует он, указывая ложкой на стопку огромных пустых котлов. — Руки заняты. А ты ничего не делаешь.       Это не совсем справедливо — Сяо только что вернулся с патруля. Но возражать Босациусу на его кухне — смерти подобно. Сяо молча кивает. Он ловко подхватывает два самых больших котла — легко, несмотря на их размер, — и следует за Бонанас, которая тащит третий, неуклюже спотыкаясь.       Так они и двигаются по коридору: Бонанас, весело болтая о том, какой пирог она хочет испечь завтра, и Сяо — молчаливый, невозмутимый, с котлами в руках, его новый темный плащ контрастирует с блестящей медью посуды. Это нелепое зрелище, но в нем есть странная, почти домашняя гармония.       Подготовка продолжается. Каждый вносит свой вклад в общую суматоху. Каждый по-своему слегка безумен. По кухне уже вовсю разливается аромат готового соуса «хуншао» — густого, сладковатого, с нотками имбиря и звездочки аниса. Босациус смазывает им лапшу и сует его в рот Бонанас.       — Ну как? — спрашивает он, сверля ее взглядом.       Она жует, закатывая глаза от блаженства. — Идеально!       И Босациус, суровый маршал, на мгновение позволяет себе улыбнуться. Широко и искренне. Потому что даже на поле кулинарной битвы должна быть своя маленькая победа.       Последние лучи заходящего солнца окрашивают небо над Ли Юэ в оттенки огня и золота. В обители якшей царит финальный, предпраздничный хаос. Пришло время выдвигаться.       Босациус стоит в центре кухни, четыре его руки упаковывают готовые яства в сундуки. Он не просто кладет еду — он расставляет ее с стратегической точностью. Самые нежные пироги занимают верхние ярусы, чтобы не помяться, тяжелые керамические горшки с тушеной свининой — надежно фиксируются внизу. Каждая крышка проверена на герметичность. Его лицо сосредоточено, брови сведены. Он издает последние приказы:       — Бонанас! Пакет с закусками! Тот, что с красной лентой! Да, этот! Прижми его к сундуку, чтобы не болтался! Меногиас! Неси свой золотой шелк, накрой им сверху! Чтобы вид был! Инда! Отойди от сундука с фейерверками!       Меногиас появляется из своей мастерской. Он выглядит изможденным, но счастливым. В руках он держит корзинку с украшениями для зала. Он уже завернул каждое в тончайшую рисовую бумагу, а затем аккуратно, с придыханием, уложил в отдельную плоскую корзину из бамбука.       — Осторожно! — вскрикивает он, когда Бонанас по неосторожности задевает корзинку локтем.       — Да ладно тебе, — фыркает Бонанас, но все же поправляет корзину. Она сама уже наряжена в наряд от брата и постоянно вертится перед зеркалом в прихожей, поправляя цветок в волосах.       Индариас то и дело подбегает к окну, чтобы проверить, не стемнело ли окончательно, готова ли она запустить свой первый салют в небо над обителью Моракса.       — Может, я пойду вперед? — предлагает она, подпрыгивая на месте. — Разведу огонь в каминах, подготовлю площадку для салюта…       — Никуда ты не идешь одна! — рявкает Босациус, захлопывая последний сундук с едой с таким грохотом, что вздрагивают стены. — Соберемся и идем все вместе. Как цивилизованные люди. А не как стая диких хиличурлов, несущаяся на запах жареного мяса.       Наконец, все готово. Сундуки упакованы и запечатаны. Корзины с нарядами бережно взяты в руки. Сяо появляется в дверях своей комнаты. Он уже в своем новом темном плаще. Его взгляд скользит по оживленной группе, оценивая, все ли на месте, все ли готово к выдвижению.       — Ну что, — выдыхает Босациус, снимая запачканный мукой фартук и накидывая на плечи тот самый темно-синий бархатный камзол, который сшил для него Меногиас. Ткань ложится идеально, подчеркивая его мощь, но не сковывая движений. Он выглядит как настоящий маршал, отправляющийся на пир после победы. — Все взяли, что нужно? Фонарики? Угощения? Настроение?       — Настроение есть! — кричит Индариас, подбрасывая в воздух маленький фонтан искр.       — Терпение тоже не помешало бы, — ворчит Меногиас, поправляя свою собственную, изысканную одежду из темно-коричневого шелка.       Бонанас в последний раз хватает с полки маленький мешочек с запасными леденцами и сует его в карман. — Все! Готовы!       Они выходят из обители. Вечерний воздух уже прохладен, но он полон ожидания. Улицы Ли Юэ почти пусты — все уже собрались в домах. Только алеющие повсюду фонарики горят, как сотни наблюдающих глаз, провожая их.       Их маленькая процессия движется по пустынным улочкам в сторону обители Моракса. Босациус несет тяжелые сундуки с едой. Меногиас бережно несет свои корзины с украшениями. Индариас идет впереди, и кажется, что дорога перед ней освещается не только фонарями, но и ее собственным нетерпением. Бонанас скачет рядом, комментируя каждое украшение на домах. Сяо замыкает шествие, его темный плащ сливается с наступающими сумерками, а зоркие глаза следят за окружением по привычке.       Они подходят к обители Моракса. Высокие ворота уже распахнуты. Изнутри льется теплый, золотистый свет и доносятся приглушенные голоса других адептов. Запах полыни и ладана смешивается с ароматами еды, что они несут с собой.       На пороге их встречает Владыка Лун. — Входите, — говорит он, и его низкий голос звучит гостеприимно. — Ждем не дождемся. Особенно твоих кулинарных творений, Босациус. Разнесите, пожалуйста, угощения в большой зал.       И вот они переступают порог. Хаос подготовки остается снаружи. Их встречает атмосфера торжественного, но уютного ожидания. Зал уже полон. Гань Юй что-то тихо рассказывает Творцу Гор, жестикулируя руками. Хранительница Облаков парит у самого потолка, украшая его гирляндами. И в центре зала, окруженный другими адептами, стоит Моракс. Он облачен в одежды из темно-золотого шелка, простые, но невероятно величественные. Его взгляд встречается с входящими, и он слегка кивает, приветствуя их.       Босациус с гордым видом начинает распаковывать сундуки, и аромат тушеной свинины с пряностями заставляет несколько голов обернуться в его сторону. Меногиас с облегчением ставит свои драгоценные корзины в безопасный уголок. Индариас уже куда-то исчезает — вероятно, договариваться о месте для запуска фейерверков. Бонанас, завороженная, разглядывает роскошь зала.       А Сяо останавливается у входа, в тени колоннады. Теперь он может наблюдать. Он снимает плащ, вешает его на ближайшую вешалку и занимает свою привычную позицию — спиной к стене, с идеальным обзором. Его праздник начинается не с еды и не с разговоров. Он начинается с тихого наблюдения за тем, как его шумная, нелепая, непредсказуемая семья вливается в величественный праздник, внося в него свой собственный, уникальный и такой необходимый вклад. И в его золотых глазах, отражающих огни сотен фонарей, на мгновение вспыхивает нечто теплое.