Лекарство от кармы

      Праздник в обители Моракса раскаляется, как доброе вино, налитое в хрустальные бокалы. Величественный зал, обычно погруженный в торжественную тишину, сейчас гудит дксятками голосов, смехом, музыкой невидимых инструментов и звоном посуды. Воздух плотный, густой, словно сотканный из ароматов жареного мяса, пряных трав, сладких вин и восковых свечей.       В центре всеобщего внимания — Босациус. Он стоит у своего импровизированного «банкетного стола» и правит им. Четыре его руки раздают порции, наполняют чаши, отламывают куски от гигантского запеченного окорока. Его темно-синий бархатный камзол слегка промят, на широком рукаве есть небольшое пятнышко от соуса, но ему плевать. Он сияет от счалия, видя, как адепты и старшие якши с наслаждением уплетают его творения.       — Вот, попробуй утку! — Он отламывает огромный, покрытый хрустящей кожей кусок в чашу очередному адепту. — Сам мариновал! Трое суток! С медом и цветами османтуса!       Адепт, поперхнувшись от такого напора, почтительно кивает и с восторгом принимает угощение.       Меногиас парит где-то на периферии, его глаза блестят. Он ловит восхищенные взгляды, брошенные в сторону Индариас в ее пламенеющем платье, и с гордостью поправляет складки на своем собственном наряде.       Индариас же — душа праздника. Она не сидит на месте. Она проносится по залу, как алая комета, ее смех звенит громче любой музыки. Она то затевает игру в кости с группой младших адептов, то помогает разливать вино, то заводит шумный спор о преимуществах разных видов пороха для фейерверков с Хранительницей Облаков. Ее платье переливается в свете тысяч огней, и кажется, что она вот-вот вспыхнет и взмоет к самому потолку.       Бонанас устроилась в уголке с Гань Юй. Они что-то живо обсуждают, заливаясь смехом, и уплетают сладости с подноса, который Бонанас предусмотрительно прихватила с собой. Она то и дело кивает в сторону Босациуса, явно хвастаясь своим братом-кулинаром.       А Сяо прислонился к холодной каменной колонне в дальнем конце зала, там, где тени от танцующих огней самые глубокие. Его руки скрещены на груди. Новый темный плащ делает его почти невидимым в полумраке. Он не пьет вино. Не пробует яства. Не участвует в беседах.       Он наблюдает.       Его золотые глаза, обычно такие острые и холодные, сейчас мягко скользят по залу. Они следят за тем, как Индариас заливается смехом, споря с кем-то. Как Меногиас с важным видом демонстрирует рукав своего камзола заинтересованному адепту. Как Бонанас, поймав его взгляд, вдруг смущенно улыбается и прячет лицо за веером. Как Босациус хлопает по плечу Владыку Лун, предлагая ему попробовать особый пельмень с начинкой из креветок и трюфелей.       Он видит, как Моракс, восседающий в кресле на небольшом возвышении, беседует с Творцом Гор. И хотя лицо Властелина Камня сохраняет привычную невозмутимость, в уголках его глаз лежат лучики одобрения. Его взгляд иногда останавливается на своих якшах, и в нем читается то самое чувство, что испытывает и Сяо — глубокое, спокойное удовлетворение.       И Сяо ловит себя на том, что на его собственной душе тепло. Все на своих местах. Его братья и сестры — счастливы, сыты, окружены восхищением. Его дом — отстроен и стал еще краше. Его архонт — доволен. Его город — празднует. А он, Сяо, стоит на своем посту. Не на стене, не в ущелье, а здесь, в тени колонны. И этот пост — тоже правильный. Он охраняет не границы от демонов, а этот миг. Этот покой. Это тепло.       Он не нуждается в том, чтобы быть в центре веселья. Ему не нужно громко смеяться или обсуждать достоинства соуса.       Его взгляд на мгновение задерживается на Мораксе. И в этот самый момент архонт поднимает глаза и встречается с ним взглядом через всю толпу, через море света и смеха. Никаких слов. Никаких кивков. Просто короткий, тяжелый, как отполированный гранит, взгляд. В нем — понимание и благодарность за это молчаливое участие.       Сяо не отводит глаз. Он принимает этот взгляд, как принимает свое место в этой картине.       И тогда где-то снаружи, в ночном небе над Ли Юэ, раздается первый, пробный хлопок фейерверка. За ним — второй, третий. И вот уже окна зала озаряются вспышками ослепительного синего, алого, золотого света. Салют начинается.       Гости с восторженными возгласами устремляются к огромным окнам. Индариас, сияя, проталкивается вперед, чтобы лучше видеть свое творение. Бонанас ахает, хлопая в ладоши. Босациус, обернувшись, смотрит на небо, замирая с огромным ножом в руке.       Сяо не двигается с места. Ему не нужно смотреть в окно. Он видит отблески салюта на лицах своих братьев и сестер. Видит, как алые и золотые вспышки отражаются в их широко раскрытых от восторга глазах, в бокалах с вином, в шелковых одеждах.       И этого ему достаточно. Эти отблески праздника на лицах тех, кого он охраняет, — самый прекрасный фейерверк из всех возможных. Он стоит в своей тени, и на его строгих, бледных губах не появляется улыбка. Но в глубине золотых глаз живет тихое, ясное, абсолютное счастье. Потому что все на своих местах.       Шум праздника в обители Моракса достигает своей кульминации. Музыка, смех, звон бокалов сливаются в единый, радостный гул. Лицо Босациуса раскраснелось до цвета спелого граната, могучее телосложение слегка пошатывается, но четыре руки все так же неутомимо действуют. Одной он поднимает огромную, уже изрядно опустевшую бочку с рисовым вином, другая ищет опору на столе, третья поправляет сбившийся камзол, а четвертая… четвертая уже тянется к следующей, еще полной бочке, которую только что принесли.       — Эй, Босациус! — кто-то смеется ему из толпы. — Куда так быстро? Еще успеешь!       — Никуда я не спешу! — гремит Босациус в ответ, и его голос звучит чуть громче обычного. Он с силой хлопает ладонью по крышке новой бочки. — Праздник же! Надо отметить… как следует! За новый дом! За… за Ли Юэ! За всех вас!       Он издает что-то среднее между смехом и рыком и наливает себе очередную полную чашу, расплескивая добрую половину на пол.       Из своей тени у колонны за всем этим наблюдает Сяо. Его золотые глаза, всего мгновение назад мягкие от созерцания, снова становятся острыми, аналитическими. Он видит заплетающиеся ноги брата, слышит его утратившую четкость речь.       Патруль Босациуса в таком состоянии… невозможен.       Решение принимается мгновенно, без колебаний. Это его долг. Его естественная реакция. Он отталкивается от колонны, его фигура выпрямляется. Он не смотрит на веселящихся гостей, не прощается ни с кем. Его цель — дверь. Выйти. Исчезнуть. Заменить брата на посту. Все просто.       Он делает уже несколько шагов к выходу, его темный плащ развевается за спиной, как крыло летучей мыши. Он почти у самой двери, готовый раствориться в ночи, как вдруг…       — Сяо! Стой!       Индариас появляется перед ним словно из ниоткуда, ее алое платье вспыхивает в свете фонарей. Ее лицо раскраснелось не от вина, а от бега, глаза горят тревогой.       — Ты куда? — Она хватает его за рукав, ее пальцы обжигающе горячи даже через ткань. — Уже уходишь? Патруль? Опять один?       Сяо останавливается. Он не пытается вырвать рукав. Просто смотрит на нее холодным, недоуменным взглядом. Ответ очевиден.       — Босациус не сможет, — коротко бросает он, кивая в сторону громогласного брата, который сейчас пытается затянуть какую-то песню. — Кто-то должен.       — Но праздник же! — В голосе Инды звучит неподдельное огорчение. Она не отпускает его. — Ты только посмотри! Все вместе! Хоть немного постой с нами! Хоть пять минут!       К ним уже подбегает Бонанас, запыхавшаяся, с размазанным по щеке кремом от пирожного. —Да, Сяо, останься! — Она хлопает в ладоши, ее глаза умоляют. — Мы же… мы фонарики потом запускать будем! Все вместе! И у Босациуса такой пирог с карамелью… ты не пробовал!       Со стороны к группе присоединяется Меногиас. Он выглядит более сдержанным, но его обычно сосредоточенное лицо тоже смягчено праздником. — Она права, — говорит он, поправляя свой шелковый воротник. — Патруль… его можно немного сдвинуть. Или я могу послать кого-то из младших… Они справятся с простым маршрутом. Одна ночь ничего не изменит.       Сяо стоит, окруженный ими. Он чувствует их взгляды — умоляющие, обеспокоенные, полные искреннего желания, чтобы он остался. Это не просто просьба. Это — приглашение. Попытка втянуть его в свой круг, в свое тепло, хоть ненадолго.       Он молчит. Его взгляд снова скользит к Босациусу, который теперь обнимает за плечи Владыку Лун и что-то громко рассказывает ему, размахивая пиалой. Патруль… Да, младшие справятся. Или он выйдет попозже. На час. Это не катастрофа.       — Вот именно! — подхватывает Индариас, видя его колебание. Она уже тянет его за рукав обратно, в гущу праздника. — Никуда ты не денешься! Хоть один бокал вина выпей! Или… или просто посиди! Посмотри на салют с нами!       Бонанас с другой стороны берет его под локоть, ее прикосновение осторожное, но настойчивое. — Пойдем, я тебе пирог принесу, — шепчет она. — Самый краешек, с карамелькой.       Меногиас просто идет рядом, создавая незримый заслон между Сяо и выходом.       Сяо позволяет им вести себя. Его шаги замедляются. Он не сопротивляется. Он смотрит на их лица — на сияющие глаза Инды, на полные надежды глаза Бонанас, на сдержанно-участливое выражение Меногиаса. Он слышит громовой хохот Босациуса, который даже не подозревает, что его ночная смена только что была на волоске от переноса.       И он… сдается.       Сяо позволяет Бонанас усадить себя на свободный стул. Он молча принимает из ее рук небольшую фарфоровую тарелочку с кусочком золотистого пирога, залитого темной, блестящей карамелью. Он не ест. Просто держит ее в руках, чувствуя исходящий от десерта теплый, сладкий пар.       Индариас плюхается на стул рядом, ее платье вспыхивает алым заревом. —Вот видишь! Лучше, да? — говорит она, и ее улыбка такая широкая, что кажется, вот-вот разделит ее лицо пополам.       Меногиас занимает позицию рядом, опираясь на спинку его стула, создавая нечто вроде тыловой защиты.       Сяо не отвечает. Он сидит с прямой спиной, его лицо все так же непроницаемо. Но он не уходит. Он смотрит на пирог. На своих братьев и сестер, окруживших его плотным, шумным, пахнущим вином и сладостями кольцом. Он слушает, как Бонанас что-то оживленно рассказывает, как Инда подхватывает, как Меногиас вставляет реплику.       Он все так же на посту. Но теперь его пост — этот стул. Его миссия — быть здесь. Позволить этому теплу, этой заботе, этому настойчивому, немного нелепому вниманию омыть и его. Хотя бы на «еще чуть-чуть».       Шум праздника катится волной, но для Сяо он внезапно становится далеким, приглушенным, словно кто-то опустил его в густую, вязкую воду. Он сидит с прямой спиной, фарфоровая тарелка с нетронутым пирогом все так же зажата в его пальцах. Индариас что-то громко и весело рассказывает, размахивая руками, Бонанас смеется, Меногиас улыбается своей обычно сдержанной улыбкой. А Сяо… Сяо просто кивает. Механически. Его золотые глаза смотрят сквозь них, в какую-то точку на ковре.       Именно в этот момент и подходит Моракс. Его появление негромкое, но пространство вокруг немедленно уплотняется, наполняется незримой тяжестью и спокойствием. Он останавливается рядом, его темные одежды из дорогого шелка поглощают блики фонарей.       — Праздник удался, — произносит архонт, и его низкий, бархатный голос, кажется, обращен ко всем сразу, но его взгляд, тяжелый и всевидящий, скользит по лицам, останавливаясь на Сяо. — Босациус, как всегда, превзошел себя. А ваши наряды, Меногиас, вызывают всеобщее восхищение.       Меногиас просиял, готовый разразиться благодарственной речью. Индариас тут же начала показывать Мораксу складки своего платья, объясняя, как ловко оно движется. Бонанас скромно потупила взгляд, краснея.       Сяо поднимает глаза. Встречает взгляд Моракса. Кивает. Снова. Односложно. — Да, — произносит он. Голос звучит ровно, но как-то пусто, отстраненно.       Моракс не отводит взгляда. Он замечает все. Замечает неестественную скованность Сяо. Замечает невидящий взгляд, устремленный куда-то вглубь, а не на окружающее веселье. Замечает идеально неподвижные пальцы, сжимающие края тарелки.       — На землях все спокойно, — продолжает Моракс, словно отвечая на невысказанный вопрос. Его слова — попытка вернуть Сяо в настоящее, предложить ему логическое объяснение его тихой тревоге. — Границы надежно закрыты. Ничто не нарушает покой этой ночи.       Сяо снова кивает. — Хорошо, — говорит он. И снова это звучит как автоматический ответ. Его брови, обычно гладкие, чуть сходятся на переносице, образуя легкую, едва заметную вертикальную складку. Он не осознает этого. Но Моракс видит.       Именно в этот момент внутри Сяо что-то сдвигается. Тепло пирога в руках, смех сестер, голос архонта — все это вдруг отдаляется, становится фоновым шумом. А на первый план выходит что-то иное. Что-то липкое. Тяжелое. Нехорошее.       Это не страх. Не конкретная угроза. Это — предчувствие. Туманное, неоформленное, но оттого не менее сильное. Оно ползет из самых глубин его существа, из тех темных уголков памяти, где хранятся боль и ужасы столетий. Оно не имеет формы, не имеет голоса. Оно просто есть. Как гнилостный запах, который чуют лишь самые чуткие, задолго до того, как ветер донесет его до остальных.       Он чувствует легкий, ледяной озноб у основания позвоночника, несмотря на тепло в зале. Его сердце, обычно бьющееся ровно и медленно, вдруг делает один странный, сбивчивый удар, а затем снова замирает. Пальцы на тарелке непроизвольно сжимаются чуть сильнее.       «Что это?» — проносится в его сознании быстрая мысль. Он анализирует молниеносно: Угроза? Нет. Никаких признаков. Боль? Рана? Нет. Крылья в порядке. Тогда что?       Но ответа нет. Есть только это давящее, неприятное ощущение надвигающейся беды. Беды, источник которой неизвестен, невидим, неосязаем. От этого становится еще хуже. Он привык сражаться с реальными врагами. Чем сражаться против этого холодного, липкого ужаса, ползущего изнутри?       Его лицо становится еще непроницаемее. Маска застывает. Но для Моракса, знающего его столетия, эта маска становится прозрачной. Он видит напряжение в уголках губ Сяо. Видит, как взгляд, всего минуту назад отсутствующий, теперь становится сфокусированным, но смотрит не вовне, а внутрь себя, в попытке найти, идентифицировать источник тревоги.       — Сяо? — Голос Моракса звучит тише, но весомее. Он обращается теперь лично к нему, игнорируя остальных. — Что-то не так?       Сяо медленно переводит на него взгляд. Его золотые зрачки сужены, словно он всматривается в густой туман. — Нет, — отвечает он после паузы, слишком долгой для его обычных лаконичных ответов. Его голос звучит приглушенно, будто через силу. — Все… нормально.       Но он лжет. И Моракс это знает. Знает по едва уловимому дрожанию воздуха вокруг якши, по той самой легкой складке между бровей, по абсолютной, неестественной неподвижности его тела.       Праздник вокруг них продолжается. Смех льется рекой, фейерверки рвут небо за окнами.       А Сяо остается один на один со своим предчувствием. С этим холодком за спиной и липким, нехорошим чувством в груди, которое отравляет самый сладкий пирог и гасит самый яркий фейерверк. Он снова отворачивается, его взгляд снова уходит в себя, в бесплодные попытки понять, что же именно, какой призрак из прошлого или тень из будущего, посылает ему этот безмолвный, но такой отчетливый сигнал тревоги. И тишина внутри него становится громче любого праздника.       Праздник продолжает свой бег, но для Сяо он уже давно превратился в размытое, звуковое пятно. Слова Моракса, смех сестер, музыка — всё это доносится до него сквозь толщу воды, глухо и невнятно. Его сознание целиком поглощено внутренней битвой с невидимым врагом — тем липким, холодным предчувствием, что сжимает внутренности в ледяной ком.       Он сидит, застывший, уставившись в кусок пирога. Пальцы на фарфоровой тарелке побелели от напряжения. Он больше не кивает. По спине, под тканью нового плаща, бегут мурашки. Воздух в зале, еще секунду назад наполненный теплом и ароматами, вдруг стал тяжелым, спертым, словно перед грозой. Он не видит угрозы. Не слышит ее. Он ощущает ее нутром, древним инстинктом, который никогда не обманывал.       Внезапно он вздрагивает всем телом. Резко, конвульсивно, как от удара током. Это было необъяснимо. Никакого внешнего раздражителя. Просто внутренний щелчок, триггер, сработавший в глубинах его подсознания.       Сяо вскакивает с места. Резко, порывисто, с такой силой, что стул с грохотом опрокидывается назад. Его рука инстинктивно рванулась к поясу, к тому месту, где под одеждой обычно висит его маска, но находит лишь ткань. Вместо этого его пальцы впиваются в край стола, чтобы удержать равновесие. Фарфоровая тарелка с пирогом падает на пол и разбивается с чистым, звенящим звуком, таким неестественным среди общего гула.       — Сяо? — Голос Моракса звучит мгновенно, настойчиво. Он делает шаг вперед, его собственное спокойствие сменяется мгновенной концентрацией. Он видит не просто дискомфорт — он видит панику в глазах своего якши. Редкую, животную, неконтролируемую. — Что с тобой?       В этот самый миг, будто нарочно подстроенный безжалостным режиссером, происходит это.       Широкие двери в зал с грохотом распахиваются. В проеме, озаренном алым светом фейерверков, которые как раз в эту секунду вспыхнули в небе, стоит фигура. Сгорбленная, шатающаяся. Это один из младших якш из отряда Сяо. Его обычно аккуратный мундир разорван в клочья и пропитан кровью, темной и липкой в отблесках праздничных огней. Лицо его — белое как мел, испачкано сажей и кровоподтеками. Глаза, дикие и невидящие, метаются по залу, пока не находят Сяо.       За его спиной, в открытой двери, вовсю гремит празднество — ослепительные вспышки салютов рвут небо, слышатся восторженные крики толпы. Но в зал вместе с окровавленным гонцом врывается не праздничная музыка, а тишина. Гробовая, давящая.       Якша делает шаг вперед, но его нога тут же подкашивается. Он падает на одно колено, тяжело дыша, из его горла вырывается хриплый, прерывистый звук. Он поднимает голову, его взгляд, полный ужаса и боли, впивается в Сяо.       — Генерал… Он… он…       Младший задыхается, не в силах выговорить. Кровь сочится из угла его рта, капая на отполированный каменный пол, образуя маленькие, темные лужицы.       — …погиб. Младший… Погиб.       Последнее слово повисает в воздухе, тяжелое, окончательное, перекрывая собой грохот праздничных салютов. Оно звучит как приговор.       Тишина в зале становится абсолютной. Музыка умолкает. Смех застывает на устах. Даже Индариас замирает с поднятым бокалом, ее лицо вытягивается от шока. Бонанас вскрикивает и прижимает руки ко рту. Меногиас бдледнеет.       И только Сяо стоит неподвижно. Его рука все еще впивается в стол. Но теперь в его глазах нет паники. Туманная угроза обрела форму. Смерть.       Моракс медленно поворачивает голову от Сяо к раненому гонцу. Его лицо становится каменной маской. Ни тени праздника, ни следа снисходительности.       — Как? — Слово прерывает тишину, как удар клинка.       Но глаза якши уже глаза закатились, тело обмякло. Он падает на пол без сознания, оставляя за собой кровавый след.       Ответа на вопрос «как?» нет. Только тишина. И громкий, безжалостный грохот фейерверков за спиной, звучащий теперь как насмешка.