Улыбнись, милая.

— Прости, моя дорогая. Но ты действительно хочешь уехать? Вопрос отца прозвучал мягко, но в наступившей после него тишине повисла такая тяжесть, что, казалось, её можно было коснуться пальцами. Борясь с непреодолимым желанием поёрзать на стуле, вызванным колючим дискомфортом пополам с нервозностью, Чарли глубоко вздохнула и опустила взгляд в свой бокал. Она медленно покрутила оставшееся на дне вино, глядя, как рубиновая жидкость оставляет маслянистые следы на хрустале. Тяжелые взгляды родителей тянулись к ней через весь обеденный стол, ощутимые физически, как прикосновение к обнаженной коже. — Да, папочка. В Новый Орлеан. — Боже, зачем, дорогая? — Голос Лилит прозвучал с искренним, почти болезненным любопытством. Она опустила столовые приборы вдоль тарелки с недоеденным ужином; серебро звякнуло о фарфор, и этот звук эхом разнесся по столовой. Лилит полностью обратилась во внимание, и аромат её духов — что-то пряное, тёмное, с нотой жасмина — на мгновение стал острее. Люцифер, сидящий рядом с ней, задумчиво потягивал насыщенное красное вино. Сделав глоток, он язвительно заметил, и в его голосе прорезалась сталь: — Может быть, это как-то связано с твоим новым проектом? Этот… «реабилитационный отель» для преступников? Чарли подняла глаза, искренне удивленная. В груди что-то дрогнуло — он действительно запомнил. Прошло уже несколько недель с их последнего разговора, и она полагала, что отец давно выбросил её слова из головы, посчитав очередной блажью. — Да. — Но почему в Новый Орлеан? — Лилит склонила голову набок, и свет от люстры заиграл в её светлых волосах. — Почему не где-нибудь поближе к дому? — Новый Орлеан будет для меня хорошим местом для старта. Уровень преступности там просто ошеломляющий, и будет здорово, если я смогу снять отель без лишних… Люцифер с громким, резким звоном опустил бокал на полированную дубовую столешницу. Звук вышел такой, что Чарли вздрогнула, а вино в её собственном бокале пошло мелкой рябью. Он раздраженно выдохнул, и в воздухе повеяло запахом табака, смешанным с винными парами. — Шарлотта, сколько раз мне придётся тебе это говорить? — его тон резанул по живому. — Ты не можешь просто следовать своей прихоти и воплощать в жизнь каждую чудную идейку, которая приходит тебе в голову. Ты прекрасно знаешь, чем закончились прошлые твои попытки. Ах, да, конечно, он непременно припомнил бы ей это. Укол был точен и болезнен, как удар под дых. Как бы Чарли ни было неприятно признавать, у отца имелись веские причины насмехаться над её благотворительными планами. Все её предыдущие попытки неизменно заканчивались крахом; каждый проект, в который она вкладывала душу, рассыпался прахом прежде, чем успевал принести хоть какие-то плоды. Особенно горько было вспоминать тот случай со «свободным рынком» — открытой площадкой для бесплатных поставок свежих продуктов в городскую богадельню. Она до мельчайших деталей продумала логистику, договорилась с поставщиками, видела мысленным взором улыбки бедняков, получающих свежий хлеб и овощи… а в итоге рынок в короткие сроки разграбили мошенники, учуявшие возможность поживиться бесплатной едой. Воспоминание до сих пор отдавалось во рту привкусом желчи и жгучего стыда. Эта череда неудач превратила Чарли в посмешище в семейных кругах. За её спиной, а порой и в лицо, не стесняясь, шептались: «И это наследница Люцифера? Та, что станет во главе семьи Магне? Как отвратительно!» — слова, которые она слышала от одного из многих, кто с упоением насмехался над ней, жалили, словно осы, оставляя под сердцем ноющую боль. Но Чарли была настолько оптимистична, что никогда не останавливалась, не оглядывалась на весь тот негатив. Несмотря на то, что девушка воспитывалась светской львицей, как и её мать, она не желала сидеть сложа руки, попивая чай из тонкого фарфора, в то время как могла бы использовать свой статус для достижения большего блага. И сейчас у неё появилась цель — ясная, как пламя свечи в тёмной комнате, — положительно повлиять на жизнь тех, кто, по её мнению, отчаянно в этом нуждался. Заставить свой проект наконец-то процветать! — Но я много об этом думала! — возразила она с жаром, заставившим её голос дрогнуть. — Просто подожди! Внезапно Чарли соскочила со своего места; ножки стула проскрежетали по паркету. Она вихрем вылетела из столовой и бросилась вверх по лестнице, в свою комнату. Там, на прикроватном столике, уже несколько дней ждала своего часа толстая папка — её надежда, облечённая в картон и бумагу. Схватив её и прижав к груди, чувствуя, как гулко колотится сердце, она поспешила обратно. Остановившись рядом с отцом, Чарли протянула ему папку с документами; та была довольно увесистой, и Люцифер принял её с заметным усилием. Люцифер и Лилит переглянулись с откровенным любопытством. В столовой вдруг стало очень тихо, слышно было лишь, как потрескивают дрова в камине. — Что это? — спросил отец, беря папку и открывая первую страницу. Его острый взгляд тут же впился в красочный, любовно выведенный заголовок. — Мое письменное предложение по отелю! — радостно воскликнула Чарли, чуть ли не подпрыгивая на месте, наблюдая за тем, как отец переворачивает страницу за страницей. Шелест бумаги был для неё сейчас слаще любой музыки. — Сладкое яблочко, ты написала всё это сама? — изумленно спросила Лилит, наклоняясь ближе, так что аромат её духов смешался с запахом старого пергамента. Её длинные пальцы с идеальным маникюром коснулись уголка страницы, пытаясь разобрать хоть пару строк. — Да! Всё! Слово за словом! Услышав это, Люцифер и Лилит еще более удивлённо взглянули на дочь, а затем повернулись друг к другу. Между ними завязался немой диалог — обмен мимолетными взглядами, микродвижениями бровей, легким поджатием губ, который Чарли никак не могла расшифровать. Секунды тянулись бесконечно, воздух в столовой, казалось, сгустился до состояния сиропа. Наконец, спустя эту маленькую вечность, родители вновь обратили взоры на папку. Люцифер еще раз наспех пролистал каждый пергамент, его кольца тускло блеснули в свете ламп. — Я… Кхм, думаю, я смогу разобраться с этим, — произнес он, захлопывая папку с глухим, каким-то обреченным звуком, и передал её стоящему рядом Даззлу, взмахом руки выпроваживая дворецкого из зала. Чарли этот жест больно уколол прямо в сердце. Она сразу ощутила себя побеждённой, лишённой последней надежды; слова протеста уже готовы были сорваться с губ, но застряли в горле, горькие и тяжелые. В итоге она так и не смогла заставить себя произнести ни звука, молча выскользнув из помещения. Лишь запах ужина, оставшийся в воздухе, и эхо собственных шагов провожали её.

***

Чарли сидела за туалетным столиком, ощущая, как щётка Вэгги мягко, ритмично скользит по волосам, распутывая пряди и успокаивая кожу головы. Это было их вечерним ритуалом, маленьким островком уюта перед сном. В комнате пахло лавандовой водой и чистым постельным бельём, когда в дверь негромко постучали. Вошедший слуга сообщил, что отец приглашает её в свой личный кабинет. Сердце Чарли пропустило удар. Она плотнее запахнула на груди прохладную рубашку, защищаясь от ночной прохлады, сквозившей из коридоров, и устало поплелась по длинным, слабо освещенным переходам, гадая, что же такого важного случилось, что отец позвал её в столь поздний час. Каждый шаг отдавался гулким эхом от каменных плит, а в висках пульсировал один и тот же вопрос: «Неужели всё настолько плохо?» Раззл несколько раз постучал в массивные дубовые двери. Услышав изнутри строгое «войдите», он распахнул их, пропуская Чарли вперед. Дождавшись, пока юная хозяйка переступит порог, он плотно закрыл створки за её спиной, и звук задвинутого засова показался ей оглушительным. Она осталась наедине с отцом. Люцифер полулежал в глубоком кожаном кресле за столом красного дерева; в его руке, словно прирученный зверек, тлела сигарета, наполняя воздух горьковато-сладким, пряным дымом. Кабинет утопал в полумраке; единственным источником света была лампа на столе, выхватывающая из тьмы разбросанные повсюду бумаги. Сизые завитки дыма лениво тянулись к потолку. — Садись, дорогая, — подозвал он, указывая свободной рукой на стул напротив. Чарли молча повиновалась, ощутив холод кожаной обивки даже сквозь ночную рубашку. Она опустилась на самый край, выпрямив спину, как подобает изысканной леди, и сложила руки на коленях. Люцифер сделал ещё одну глубокую затяжку, и кончик сигареты вспыхнул оранжевым. Чарли уже было собралась спросить, зачем он позвал её в такой час, как вдруг заметила на столе — свою папку, ту самую, и хаотично разбросанные вокруг листы, которые явно кто-то пересматривал. «О Боже, неужели он всё прочитал?» — тревога гулко зазвенела в голове, но в глубине души что-то забурлило, горячее и трепетное, заставляя надеяться на лучшее. Люцифер выдохнул ровную струю дыма, затушил сигарету в тяжелой хрустальной пепельнице с глухим шипением и поднял взгляд на дочь. Он переплёл ладони в замок на уровне лица, и его глаза, холодные и острые, как осколки льда, впились в её растерянные, широко распахнутые глаза. — Скажи мне ещё раз, почему ты так одержима этим? — спросил он, и что-то внутри Чарли болезненно сжалось. И всё же, несмотря на всю суровость вида отца, она не могла не отметить проскользнувший в его голосе намек на любопытство — словно лучик света, пробившийся сквозь плотные шторы. «Преступники тоже люди», — считала она, невзирая на общественное мнение. Она часто размышляла об этом, и от этих мыслей на душе становилось тягостно. Время, проведённое в тюрьме, превращало их в изгоев, которых общество отвергало с порога, будто на их лицах было выжжено неизгладимое клеймо, делающее их недостойными даже призрачной надежды на шанс прожить честную жизнь. Неважно, сколько они отсутствовали на свободе — месяцы или годы, — не имело значения, даже если они только готовились отправиться за решетку: с того самого момента, как человек оступался, жизнь больше никогда не была к нему справедлива. Сердце Чарли болезненно сжималось при мысли об этих бедных душах, которые словно будут навечно прокляты в этом мире, пока теплящаяся в их телах жизнь не оборвётся окончательно, превратившись в холодный прах. Однако назвать проект «реабилитационным центром» было бы в корне неправильно — слишком унизительно для тех, кто изо всех сил цеплялся за остатки гордости и эго, которые так и норовило растоптать безжалостное общество. Пребывание в месте с подобной вывеской лишь сильнее запятнало бы их репутацию, ничуть не меньше, чем само тюремное заключение. Поэтому она остановилась на концепции отеля. Она представляла весь процесс как «временный отдых» для потенциальных клиентов — убежище, где можно работать над собой, приобретать новые навыки и специализации, не чувствуя при этом клейма заключённого. Это позволило бы им достичь так называемой «точки искупления», после которой они снова смогли бы чувствовать себя комфортно и непринужденно в обществе, что впоследствии помогло бы минимизировать риск рецидива. Пока Чарли обосновывала свои взгляды, её голос то взлетал от воодушевления, то опускался до проникновенного шепота. Люцифер молчал, слушая очень внимательно, ни разу не перебив её, лишь в определённые моменты задумчиво хмыкал, и от этого хмыканья у Чарли каждый раз ёкало сердце. Когда она закончила, в кабинете на мгновение воцарилась глубокая, вязкая тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем напольных часов. Мужчина неотрывно смотрел на неё нечитаемым взглядом, от которого по спине бежали мурашки, явно раздумывая над словами дочери, прежде чем заговорить: — Ты знаешь, я всё ещё не уверен, действительно ли этот твой новый проект может… кхм, понравиться всем восьмеркам. И особенно меня беспокоят бандиты из гетто. От слов отца всякое чувство уверенности, возникшее у Чарли во время её страстной речи, моментально испарилось, словно капля воды на раскаленной сковороде. Ей захотелось съёжиться, опуститься обратно в кресло и поскорее выслушать стандартную разочаровывающую до предела речь о глупости и бесполезности её намерений. Однако Люцифер не спешил начинать нравоучения. Вместо этого он лишь издал протяжный, задумчивый вздох, смешанный с остатками табачного дыма. — Но я полагаю, что это первое, о чём ты так много и досконально раздумывала. — Его голос смягчился, и Чарли замерла, боясь дышать. — Мы с твоей мамой впечатлены твоим предложением. Ты подготовила всё даже лучше, чем все те дураки, с которыми я когда-либо работал, это точно. Полагаю, тебе понадобится недвижимость где-нибудь в Новом Орлеане? … Что? Постой. ПОДОЖДИ МИНУТКУ! Комната на мгновение поплыла перед глазами, сердце забилось где-то в горле, а в ушах зашумело. — Ты согласен с моим предложением? — с недоверием прошептала Чарли, голос её сорвался. Она сомневалась, не послышалось ли ей это, не было ли это игрой воображения, рожденной от отчаяния и усталости. Она никак не могла поверить, что её отец мог не просто отпустить её, но даже согласиться помочь! Приподняв бровь и ухмыльнувшись той самой знакомой, чуть циничной ухмылкой, Люцифер тут же сбавил её пыл: — Не пойми меня неправильно, сладкое яблочко. Я делаю это не потому, что искренне верю в это дело. Черт возьми, я бы вообще сказал, что затея — полнейшая чушь. — Его слова кольнули, но уже не так больно, потому что внутри Чарли уже разгорался настоящий пожар ликования. — Но твоя мать, по-видимому, действительно заинтересована в твоей задумке и желает понаблюдать, как будет продвигаться эта затея. Насколько твой план в действительности жизнеспособен и имеет ли хоть какие-то шансы на долгосрочную реализацию. И думаю, я мог бы попробовать помочь тебе начать в этом деле. Несмотря на то, что Люцифер всё ещё не принял до конца её идею, Чарли взвизгнула от радости. Звук получился пронзительным и чистым, как звон колокольчика в тишине ночного дома. Она вскочила со стула и, подавшись вперёд всем телом, навалилась на стол, чтобы стиснуть отца в крепких объятиях. От него пахло сигаретным дымом, дорогим парфюмом и чем-то родным, знакомым с детства. Её порыв застиг его врасплох; Люцифер на мгновение замер, но не смог удержаться от легкой, едва заметной улыбки и завел руку ей за спину, чтобы несколько раз ободряюще похлопать по спине. Ладонь у него была тёплая и надежная. — Только один совет, дорогая, — произнёс он ей в макушку, и его голос завибрировал у неё в волосах. — Не принимай дерьмо от других мужчин.