Улыбнись, милая.

Чарли сидела на ступеньках крыльца, обхватив голову руками, и тяжело дышала от разочарования, борясь с острым желанием вырвать из сумки папку с предложениями и разорвать её в клочья. Единственное, что её остановило, — это то, как сильно она прижала ладони к глазам. Перед внутренним взором всё ещё стояли самодовольные лица чиновников, и от жгучего сочетания бессильной ярости и слёз, грозивших вот-вот пролиться, веки нестерпимо пекло. Теплый вечерний воздух, пахнущий нагретой за день пылью и отцветающими магнолиями, казался густым и удушливым, оседая на коже липкой пленкой. — Ну! Что же прекрасная мисс Магне делает без улыбки на лице? Этот знакомый веселый голос вырвал её из тягостного оцепенения. Она резко повернула голову и увидела Аластора: он стоял, скрестив руки на верхушке невысокого деревянного забора, и его блестящие глаза, слегка прищуренные, смотрели прямо на неё с выражением любопытства и странного, почти отеческого участия. Улыбка его была, как всегда, безупречна. Чарли немедленно выпрямилась, чувствуя, как щёки заливает жгучий румянец стыда. Её хрупкой гордости совсем не пошло на пользу, что он — знаменитый Аластор Карлон, чей бархатный голос она ловила теперь каждый вечер с особым трепетом, — застал её в таком жалком виде. «Как будто я и без того не чувствовала себя полной дурой…» — с горечью подумала она, торопливо стирая с ресниц предательскую влагу тыльной стороной ладони. — Мистер Карлон! — крикнула она в ответ, заставляя губы растянуться в улыбке, слишком натянутой, чтобы кого-то обмануть. — Разве вам не следует быть на вашем модном радио-шоу, вместо того чтобы болтаться на заборе и разговаривать со мной? — Аластор, пожалуйста! Я почти уверен, что необходимость в формальностях отпала! — он рассмеялся, и смех этот прокатился по вечерней улице, как теплая волна. — И у этого джентльмена сегодня выходной. Не хотел бы, чтобы люди думали, что я практически живу на станции. — С этими словами он легко, по-хозяйски обогнул забор и направился к ней уверенными, чуть пружинящими шагами. Под его начищенными туфлями тихо поскрипывал гравий. — Итак! Что тебя гложет? Не каждый день я вижу куклу, сидящую на ступеньках своего дома с таким видом, будто она хочет оторвать себе лицо. Последние остатки достоинства окончательно испарились; Чарли ощутила, как её лицо запылало с новой силой, от самых ключиц до корней волос. — Ух, как неловко, — пробормотала она, отводя взгляд, когда он без тени стеснения опустился на ступеньку рядом с ней, так близко, что она уловила исходящий от него сложный запах: сандалового одеколона, хорошего табака и едва различимого, терпкого алкоголя. — Просто чувствую себя таким ничтожеством... Боюсь, что этот день сегодня оставил меня далеко позади. Аластор посмотрел на неё сверху вниз — он был на добрую голову выше, даже сидя, — и голову его чуть склонил набок. За стёклами очков в тонкой оправе его широко раскрытые карие глаза смотрели изучающе, а губы всё так же хранили эту вездесущую, почти загадочную улыбку. — И почему так, дорогая? Денёк наверняка был сумасшедший, если это привело тебя в такое состояние. Чарли бы, наверное, покраснела от его нежных слов где-то в другой раз, но не сейчас, когда разум её затягивало в чёрную яму отчаяния. — Ох, не буду тебя этим утомлять, — вздохнула она, негодующе махнув рукой в воздухе, рассекая вечернюю духоту. — Я бы не хотела, чтобы из-за этого исчезла твоя широкая улыбка. Аластор от души рассмеялся — глубоко, гортанно, — и она не могла не признать, что почувствовала от этого смеха крошечное, но ощутимое облегчение. — Моя дорогая, потребуется немало усилий, чтобы убрать этот жемчужно-белый цвет с этой кружки! Я никогда не буду полностью одет без улыбки, просто чтобы ты знала! — уверенно воскликнул он, кончиками пальцев поправив безупречный галстук-бабочку, и одарил её такой яркой и обезоруживающей улыбкой, что уголки её собственных губ дрогнули помимо воли. — В любом случае, моя мать, безусловно, воспитывала меня не для того, чтобы я игнорировал нуждающуюся даму. Я весь во внимании, милая! У меня сегодня выходной, так почему бы мне не послушать твою историю? Чарли нерешительно закусила губу, ощутив солоноватый привкус помады, смешанный с горечью сомнения. Она не знала, хочет ли вновь пережить то унизительное испытание, с которым столкнулась сегодня утром на заседании совета, но выжидающий, почти ласковый взгляд Аластора странным образом успокоил её. И она начала говорить. Она рассказала о своём проекте, о том, как хочет дать преступникам второй шанс. Аластор слушал с неподдельным, как ей показалось, удивлением, узнав, что эта утонченная красавица из высшего южного общества планирует работать с отбросами. Конечной целью, по её словам, было вернуть их к добру, сделать полноценными членами общества. Но, конечно, такой проект не сможет даже пустить корни без соответствующей поддержки со стороны властей. Чарли выросла в семье, где деньги никогда не были проблемой: её отец Люцифер мудро играл с акциями и имел тесные деловые партнерские отношения с высшей элитой, что позволяло им владеть несколькими домами. Именно он помог ей приобрести старую ночлежку в деревне у ручья — под будущий отель, — и даже открыл бизнес-счет, вложив чуть более двадцати крупных сумм в качестве первоначального финансирования. Но, даже помня совет отца «не принимать дерьмо от других мужчин», она сочла разумным попытаться получить помощь в управлении проектом и намеревалась сделать его некоммерческим, чтобы он оставался таким же честным, как и её миссия. Конечно, она ожидала трудностей, но не осознавала до конца, насколько эти чиновники воспримут её идею как шутку. Реабилитировать преступника? Какой порядочный человек захочет потратить на это свои кровно заработанные деньги? К травме добавилось оскорбление: ей сказали, что она всего лишь хорошенькая юная особа, «витающая в облаках и думающая, что всё хорошее приходит в виде радуги и щенков». — Ты можешь поверить этим придуркам! — громко воскликнула она, раздраженно вскидывая руки, так что сумочка соскользнула с колен. — Смеялись над моим предложением в четвертый раз, хотя я много раз переделывала его для них! Аластор продолжал наблюдать за ней с любопытством, а она фыркнула и упёрла руки в бока, прищурившись. — Дай угадаю, ты тоже собираешься смеяться и говорить мне, что преступников невозможно реабилитировать? Он поднял руки в знак откровенной честности, и тень от его пальцев упала на лицо. — Что ж, я действительно нахожу твое блаженное неведение довольно забавным, милая! Сердце Чарли болезненно сжалось. Она сразу же пожалела о том, что выложила ему всю эту историю — только для того, чтобы услышать такое язвительное замечание. Как будто было недостаточно жалко, что он застал её в таком разобранном состоянии; теперь она получила подтверждение, что и он, вероятно, думает о ней как о неразумной девчонке. Это было уже слишком. Её гордость не позволяла ей заплакать перед ним, и она уже собиралась схватить сумочку, буркнуть «хорошего дня» и сбежать в дом, когда внезапно почувствовала, как тяжелая, теплая рука мягко легла на её плечи. Быстрый взгляд вниз — и она увидела длинные пальцы Аластора, легко, но уверенно сжимающие её плечо. Он притянул её ближе, и если бы она не была так взволнована этим жестом, всё её лицо, вероятно, вспыхнуло бы огнём от осознания, что он прикасается к ней. Он, казалось, понял её намерение сбежать, и удержал, приблизив почти вплотную, так что их бока соприкоснулись, и она ощутила жар его тела сквозь тонкую ткань рубашки. — Позволь мне пролить немного света на этих грешников, которым ты так отчаянно пытаешься помочь, — заявил он, многозначительно подняв палец. Его голос зазвучал ниже, интимнее. — Да, среди них есть мелкие воришки. Но почему они поступили именно так? Кто знает? Возможно, чтобы прокормить свою семью, обеспечить их хлебом? Или, может быть, чтобы расплатиться с долгами, сделав роковую ошибку, взяв взаймы? А может, ради каких-то запрещённых удовольствий? Как я уже сказал — кто сможет сказать точно? Но послушай, дорогая… Его вторая рука внезапно легла на её другое плечо, замыкая объятие. Чарли замерла, чувствуя себя пойманной в ловушку из бархата и тепла. Он наклонился, и его глаза пристально посмотрели в её, зрачки за стёклами очков расширились. Улыбка стала ещё шире, обнажая ряд безупречных зубов. — Среди них есть и убийцы, движимые не чем иным, как болезненным любопытством. Может быть, ими руководит глубокий плотский порыв? Или просто желание понять, какой властью они обладают — способностью забрать жизнь так же легко, как задуть свечу? — Его пальцы чуть сильнее сжали её плечи, и голос понизился до завораживающего, почти мурлыкающего шёпота. — Они, конечно, без колебаний раскроили бы твое милое личико! От этих болезненных мыслей невозможно избавиться! Чарли могла только смотреть на него, нахмурив брови, отчего на лице её застыло выражение тревожного беспокойства. Его слова вызвали у неё дрожь по спине, но совсем не ту, что она обычно чувствовала, слушая его чарующий голос по радио или обмениваясь вежливыми «добрыми днями». Нет, от этой конкретной дрожи у неё мурашки побежали по коже — такими живыми, такими образными были его слова. Слишком живыми. Она почувствовала, как пересохло во рту. — Ты... неприятно проницателен в этом, — неуверенно пробормотала она, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то у горла. Аластор только рассмеялся — тем же легким, беззаботным смехом, будто она сказала что-то невероятно забавное. Он убрал руки с её плеч и небрежно махнул ладонью в воздухе. — Всего лишь предположение, дорогая! Ты получишь много таких криминальных историй о гризли, когда будешь радиоведущей, вот и все! Особенно легендарны те, что про Дровосека! Услышав это, Чарли прерывисто вздохнула, даже не осознавая, что всё это время задерживала дыхание, и нервно рассмеялась в ответ, хотя смех её прозвучал глухо и неубедительно. — Ах, да. Может быть. Между ними повисло молчание, наполненное лишь стрекотом первых сверчков. Но Чарли не могла избавиться от ощущения липкой нервозности после короткой речи Аластора. Конечно, это было просто что-то, что он придумал самостоятельно, но его воображение, несомненно, было слишком живым для обычного радиоведущего. Она подняла взгляд на небо и заметила, что оно из ярко-оранжевого у горизонта становится глубоко-синим в зените. — Ах, уже вечер. Я не должна тебя здесь больше задерживать, — сказала она, торопливо вставая и отряхивая юбку от налипших пылинок. Сумочка привычно легла на сгиб локтя. Он тоже поднялся, неторопливо, с кошачьей грацией, поправил очки на переносице и прежде чем она успела отстраниться, бережно взял её руку в свою. Его пальцы были сухими и теплыми. Наклонившись, он поднес её ладонь к губам и оставил на коже невесомый, сухой поцелуй. — Мне понравился наш небольшой разговор, куколка. Надеюсь, с твоим маленьким проектом всё получится. Вспоминая их «разговор», Чарли сразу почувствовала, как у неё кровь застыла в жилах от этого эха его недавних, пугающих слов. Но она проигнорировала это, заставив себя слегка улыбнуться. — Тогда буду надеяться. И спасибо, что выслушал, Аластор. Я действительно ценю это. Обменявшись прощальным взмахом и натянутыми улыбками, Чарли исчезла в своем доме, дверь за ней закрылась с мягким, обреченным стуком. Аластор остался стоять на дорожке, провожая взглядом силуэт в окне. Возвращаясь к себе и тяжело вздыхая при воспоминании о безжизненном теле молодой женщины в его подвале — мясе, которое ему ещё предстояло разделать на ужин, — он почувствовал легкое разочарование. Он знал наверняка, что этого будет недостаточно, чтобы подавить растущую, пульсирующую в висках тягу, которую он в настоящее время испытывал к своей милой соседке. О, как этот испуганный взгляд на её лице, этот трепет ресниц и приоткрытые в тревоге губы творили чудеса с его аппетитом.