Улыбнись, милая.

Люцифер никогда не был из тех, кто отказывает себе в наслаждении хорошей вечеринкой. Лилит, безусловно, проделала блестящую работу по планированию празднования его дня рождения, и оно, без сомнения, удалось на славу — именно тот гламур и экстравагантность, к которым он стремился, имея возможность себе это позволить. Воздух в залах особняка до сих пор хранил сладковато-горький шлейф дорогого шампанского, смешанный с ароматом увядающих цветочных композиций. Но он не стал бы отрицать, что рад тому, что всё наконец закончилось поздно вечером, когда последние капли алкоголя были выпиты, последние песни спеты, а гости, отяжелевшие от выпивки и усталости, вскоре разошлись по домам. Ну, не все, учитывая, что у него ещё оставались кое-какие дела, которые нужно было решить. — Я так понимаю, у борделя дела идут в гору, — отметил он, неторопливо пересчитывая хрустящие купюры из выданного конверта. Запах типографской краски и металла, исходивший от денег, был знакомым и приятным. — Не слишком потрепанные. Ты покрыл все проценты. — Верно, босс, — Валентино улыбнулся с хищной гордостью, сверкнув золотым зубом. — Я бы не справился без моего дорогого мальчика. — Это Энджел Даст постарался? Должно быть, он очень нравится твоей аудитории. — Конечно. Он умеет произвести впечатление. Обычно Люцифер не был тем, кто напрямую занимается делами принадлежащих ему компаний, и трое его лучших партнеров редко собирались вместе; Новый Орлеан находился под бдительным присмотром Вэла, Вельветт приглядывала за Джексоном по соседству в Миссисипи, а Вокс обосновался чуть дальше, в Сан-Франциско, в Калифорнии. Но раз уж сегодняшний вечер позволил им собраться в одном месте, можно было убить двух зайцев одним выстрелом. Но это не означало, что Люцифер был заинтересован в том, чтобы затягивать воссоединение и тратить время на пустую болтовню. У него была долгая, утомительная ночь, и не было лучшего способа завершить свой день рождения на высокой ноте, чем провести время с его прекрасной Лилит, которая, без сомнения, уже ждала его в постели за последним подарком. Излишне говорить, что он был счастлив, что всё, казалось, теперь закончилось. С некоторым нетерпением он сказал им тоном, не терпящим возражений: — Ну, если больше нечего сказать, я бы сказал, что на сегодня мы закончили. Люцифер просто махнул им на дверь и занялся тем, что вынул сигарету, чтобы в последний раз выкурить перед сном. Табак был терпким и качественным. Но когда он занялся раскуриванием, трое его коллег переглянулись с той многозначительностью, что выдавала давно мучивший их вопрос. — Извините, что спрашиваю, босс, но насчет этого парня… Люциферу не нужно было уточнять, кого именно имел в виду Вэл под «этим парнем». — А что насчет него? Безразличие в его тоне, должно быть, задело Валентино за живое. Неуверенность проступила на его лице, когда он нервно почесал тыльную сторону ладони. — Ну… вы ведь знаете, кто он, не так ли? Прежде чем Люцифер успел ответить, Вельветт вмешалась, как бы желая внести ясность в разговор, её голос зазвенел от возбуждения. — Аластор Карлон! Знаменитый радиоведущий Нового Орлеана! — прощебетала она с неподдельным весельем, почти подпрыгивая на месте. — И, вероятно, самый лихой парень на всём Юге! Никто больше не обратил внимания на заискивания Вельветт, и Валентино продолжил свою часть разговора, чуть понизив голос: — Эм, да. Дело в том, что он на самом деле не обычный человек, знаете ли. Репутация и всё такое… почти все в Ноулинсе знают, кто он такой. За его спиной послышалась насмешка, и Вокс с гримасой лениво взболтал подтаявший лед в своем пустом стакане. Стекло звякнуло в тишине. — Ну, я никогда о нем не слышал. Не думаю, что он такой уж большой олух, этот радиоублюдок. — Это, наверное, потому, что ты слишком занят выпуском дурацкого шоу с этими коробками с картинками во Фриско, чтобы иметь возможность наслаждаться хорошим радио на Юге! — поддразнила Вельветт с детским ликованием, что вызвало лишь недовольную усмешку Вокса. — Хочешь, чтобы твое тявканье было таким же дерьмовым, как у этого ублюдка? — почти прорычал он, и воздух между ними наэлектризовался. Высунув язык, она парировала с невозмутимой улыбкой: — По крайней мере, дерьмо, выходящее из твоей задницы, звучит как чистое золото! — Эй, а не закрыть бы вам всем рты? — раздраженно рявкнул Вэл. — Я здесь вообще-то разговариваю! Но не громкая команда Валентино, а безмолвный, тяжелый, как свинец, раздраженный взгляд Люцифера заставил их обоих заткнуться. В комнате воцарилась звенящая тишина, и Вэл продолжил с того места, на котором прервался: — Итак… да, босс. Что это за история с привлечением Аластора Карлона? Затягиваясь, Люцифер задумался, выпуская струйку сизого дыма, которая лениво поплыла к потолку. Он не был сосредоточен на обдумывании ответа, поскольку уже принял решение. Он предполагал, что мог бы рассказать им, но дело было слишком деликатным, чтобы раскрывать его кому-либо сейчас. После ночного открытия — неприятного «сюрприза на день рождения», если так можно выразиться, — он, несомненно, понял, что ситуация значительно усложнилась. Его дорогая дочь невольно связалась не с тем человеком. Учитывая, что он сам стал свидетелем его впечатляющих «навыков», отношения улыбчивого человека с Чарли определенно вызывали у него острую, колющую тревогу. И, как бы сильно он ни стремился увидеть, чем это обернется, ему придется действовать осторожно, словно саперу на минном поле. На данный момент Люцифер будет держать эту ситуацию строго между собой и Аластором Карлоном. Они узнают в своё время, но только не сейчас. Кроме того, с его стороны это не составило бы особых хлопот. Люцифер не был из тех, кто часто раскрывает причины своих действий, и именно это держало в постоянном напряжении всех его подчинённых — неспособность предсказать его следующий шаг, понять, что он замышляет; то, как в его непредсказуемости таилось опасное намерение. То, которое он исключительно хорошо скрывал за широкой, зубастой улыбкой. — У меня, конечно, есть на то свои причины. И он оставил всё как есть, с такой ледяной окончательностью в тоне, которая предотвратила дальнейшие вопросы. Зная, что в их присутствии больше нет необходимости, они втроем завершили последние дела с большим боссом, прежде чем начать расходиться. Вельветт продолжала дразнить Вокса, который отвечал только молчаливыми, полными яда взглядами, и Вэл начал раздражаться из-за их легкой перебранки, которая эхом разносилась по коридору. Они оставили Люцифера курить в одиночестве, зная, что он обратится к ним снова, если ему понадобятся их услуги. Но пока что… — Эй, Вэл. Валентино, уходивший последним, быстро повернулся обратно к своему боссу, его силуэт застыл в дверном проеме. Люцифер выпустил еще одну струйку дыма, прежде чем строго проинструктировать ледяным голосом: — Держи меня в курсе, если в городе произойдет что-нибудь… интересное.

***

Духи?.. Его глаза тут же распахнулись, и Аластор быстро оглядел незнакомую обстановку, чувствуя, как дезориентация накатывает волнами. Он быстро осознал, что это не его потолки, не его стены и не его занавески, за которыми пробивался тусклый утренний свет. Что это не его комната. И что это определенно не его кровать. Но прежде чем он смог погрузиться в замешательство, он тут же замер, когда понял, что был не один. Вид копны спутанных светлых кудрей на затылке и гладкой бледной обнаженной спины заставил его замереть, дыхание перехватило. Вся тяжесть сна немедленно исчезла, когда внимание Аластора обострилось до предела, и он начал лихорадочно вспоминать, где именно находится. Кроме того, он так же быстро осознал, что абсолютно голый, и не было никаких сомнений, что Чарли тоже. Глядя на неё, Аластор медленно сел, но даже это осторожное, почти бесшумное движение вызвало у него глухую пульсацию в висках, представлявшую собой гремучую смесь головокружения и последствий похмелья. Во рту было мерзко и сухо, словно он жевал вату. Он определенно был наполовину сбит с толку тем, сколько выпил той ночью, а пульсация только усиливалась, когда он двигался, поэтому он просто застыл в тишине, пытаясь унять сердцебиение. И, собирая свои разбегающиеся мысли, его глаза начали блуждать по каждой частичке Чарли, которая не была прикрыта простынями. Её взъерошенные солнечные локоны, разметавшиеся по подушке, изящный изгиб плеч, то, как её спина плавно поднималась и опускалась с каждым мягким, безмятежным дыханием спящей девушки. В этой вязкой истоме всё это начало заполнять разум Аластора; каждая эмоция и чувство, которые он испытывал, были на пике. Ему было трудно осознать это хотя бы на минуту, поэтому он продолжал сидеть молча, чувствуя себя потерянным в незнакомой комнате, пропитанной запахом лаванды и их тел. Он ни в коем случае не предполагал, что вчерашний вечер зайдет так далеко, но так и случилось, и если это не было самой удачной вещью, которую он совершил, он не был уверен, что могло случиться. Аластор не мог толком объяснить это, но в Чарли было что-то такое, что вывело всё на совершенно новый уровень, и это была не просто эмоциональная песня. Это зашло намного дальше — то, как её мягкие губы захватывали дух, как её прикосновения заставляли его кожу покалывать от удовольствия, как аромат её кожи, сладкий и пьянящий, пронизал его и наполнил его чувства головокружением, от которого его разум терялся в блаженстве. Вспоминая тот момент, он вспомнил, что ничто так не разжигало в нем жгучее желание, как вид того, как мило выглядела Чарли — полностью обнаженная, лежащая на смятых простынях, с красивыми глазами лани, смотрящими на него так похотливо, соблазнительно и уязвимо… И, несмотря на возбуждение, которое она подарила ему прошлой ночью, это единственное напоминание в его мыслях, когда он смотрел на неё сейчас, заставило его вспомнить только одно. Не было другого экстаза, которому он когда-либо мог предаваться, кроме как удовольствия от убийства. В этот момент зародилось желание, но совсем другого рода. Эта знакомая, ни с чем не сравнимая жажда убийства, ожидающая удовлетворения, запульсировала в кончиках пальцев. И на этот раз момент казался слишком идеальным. Аластор просто не мог поверить, насколько легко Чарли всё для него устроила. Она впустила его в свой дом. Она впустила его в свою комнату. Она впустила его в свою постель! И вот она здесь, уютно лежит рядом с ним, совершенно не осознавая и не подозревая о том, насколько она была неосторожна, что, казалось, почти давало ему разрешение делать всё, что он, черт возьми, захочет! Тогда Аластора захлестнул порыв — прилив адреналина и страстного желания, которые были так непохожи на то, что он испытал прошлой ночью, но всё ещё заставляли его сердце биться сильнее в предвкушении. Без колебаний он провел рукой по её кудрям, ощущая шелковистость прядей, и остановился на её затылке, наслаждаясь ощущением мягкой и гладкой кожи, когда положил ладонь ей на шею. Она была такой тонкой, почти хрупкой, что он знал: ему не потребуется слишком много сил, чтобы сломать её одним резким движением. Но нет, хватка была слишком быстрой. Нет, это убийство было бы слишком драгоценным, и к нему следовало бы подойти с величайшей осторожностью. Ему нужно было вызвать у себя тот трепет, то предвкушение, чтобы иметь возможность должным образом испытать восторг от безжалостной жестокости. Он хотел медленно выжимать из неё жизнь, чтобы она проснулась в приступе животного страха и паники, чтобы потеряла свой последний шанс на выживание из-за неспособности сопротивляться, в которой можно было винить только её собственное решение впустить его. Ему бы понадобилось всего несколько секунд. Но нескольких секунд было достаточно, чтобы Чарли пошевелилась во сне. При звуке внезапного, тихого вздоха Аластор замер, всё ещё держа руку на её шее, ощущая под ладонью ровное биение её пульса, и мог только наблюдать, как её голова повернулась на подушках, а её светлые кудри сдвинулись, обнажив её всё ещё спящее лицо. В этот момент в её лице было что-то такое, что приковало его взгляд намертво. Даже когда его рука лежала на её горле, она не пошевелилась, продолжая тихо дышать, её ресницы даже не дрогнули, а глаза оставались закрытыми в безмятежном сне. И Аластор мог только наблюдать за ней, пока его разум начал заполняться противоречивыми мыслями. О том, как она выглядела такой невинной и похожей на ангела. Она выглядела такой умиротворенной. Как она была красива… Какая она была милая… … Черт… Это… Что он делал? Нет… Что, черт возьми, он только что хотел сделать? Вчера у него был шанс. Она не сводила с него глаз, когда лежала обнаженная на мягких белых простынях, выглядя такой ненасытно аппетитной. Его рука лежала на её тонкой шее, лаская чувствительную плоть и ощущая тепло яремной вены. Но почему он забрал её тело, а не жизнь? Почему он позволил себе поддаться ей, как будто был таким чертовски слабым? И почему, блядь, у него не хватило духу даже подумать о том, чтобы снова поднять на неё руку?! Аластор немедленно почувствовал тошнотворный спазм в животе, и его рука предательски задрожала, когда он резко убрал её с её шеи, словно обжегшись. На её спящем лице всё ещё не было никаких признаков пробуждения, но чем дольше он смотрел на неё, тем больше его разум начинал трястись от приступов растерянности, паники и гнева. А в сочетании с усиливающейся головной болью от похмелья это было просто… слишком много для него, чтобы понять. Ему нужно было уйти прямо сейчас. Аластору потребовался весь его самоконтроль, чтобы тихо выскользнуть из её постели и встать на ноги, которые всё ещё подкашивались от выпитого алкоголя и их бурной «супружеской активности» ночью. Он демонстративно проигнорировал пульсирующую головную боль, которая молотом била в висках, и просто сосредоточился на том, чтобы поднять с пола свои боксеры и привести себя в приличный вид. Ткань неприятно липла к коже. С ремнем на брюках было сложнее, и ему пришлось призвать всё своё терпение, чтобы застегнуть его, бросая нервные взгляды на Чарли, чтобы убедиться, что она не проснулась от звяканья пряжки. По мере того, как шли секунды, неприятные мысли в его голове росли, словно снежный ком. Напряжение в комнате становилось удушающим, и он знал, что ему нужно убраться отсюда немедленно. Надев носки и туфли, он схватил рубашку и решил, что не стоит тратить драгоценное время на её надевание. Он огляделся, чтобы убедиться, что ничего не забыл, но если что и упустил, то это не пришло ему в голову, поскольку сейчас он был слишком занят тем, чтобы немедленно направиться к двери. Но как только ему удалось открыть её без особого скрипа, он услышал шорох простыней. Это был просто чертовски приятный звук — тихое шуршание хлопка, — но как он мог так сильно повлиять на него сейчас, что он застыл в нерешительности и не смог найти в себе сил не взглянуть ещё раз на спящую красавицу в постели? Если не считать этого легкого шевеления простыней, она всё ещё ни разу не пошевелилась с тех пор, как он встал, всё ещё тихо дыша во сне, такая умиротворенная и довольная. И в эту минуту он как будто снова остолбенел, не в силах оторвать от неё глаз, рассматривая её красивое лицо, обрамленное взлохмаченными светлыми локонами, изгиб её гладких бледных плеч и спины, и думая, что она — такое видение, от которого у него перехватывало дыхание, и это почему-то заставляло его сердце учащенно биться. И его внутренности снова сжал ледяной спазм при напоминании о том, какой должна была быть эта картина: он должен был смотреть не на неё, а на красивую стопку белых простыней, беспорядочно покрытых мокрым красным. Помня об этом, желая вывести себя из оцепенения, Аластор резко оторвал взгляд от этой сцены, заставив себя не смотреть ни на что другое, и вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь, отрезав себя от неё. Застегивая рубашку, он поспешил, но бесшумно, вниз по лестнице. Когда он увидел входную дверь, его желудок снова свело, поскольку воспоминание о том, как он вжимал её в эту самую дверь, затопило его мысли. И всё же он почувствовал острое облегчение оттого, что выход был прямо там. Но, добравшись до подножия лестницы, он споткнулся. Боже милостивый, насколько же он был сбит с толку, что даже спотыкался при ходьбе?! Ему пришлось закусить губу до металлического привкуса крови, чтобы подавить сердитое рычание, которое грозило вырваться из него, когда его голова резко дернулась вниз, к чертовой штуке на полу, которая оказалась его пиджаком. Увидев его там, он вспомнил, что он был у неё на плечах, прежде чем они поднялись в её комнату. Он поднял его, и запах её духов, пропитавший ткань, донесся до его ноздрей — сладкий, ванильный, тошнотворно опьяняющий аромат, который заставил его заскрежетать зубами от желания проклясть всё на свете. Но затем что-то выпало из складок его пиджака и с тихим стуком приземлилось у его ног. Его внимание привлек блеск металла, но он, конечно, пожалел об этом, когда увидел золотую карточку с одиноким, зловеще блестящим малиново-красным яблоком. Если бы желудок Аластора ещё не опустился достаточно, он должен был бы достичь дна, осознав, что он, вероятно, совершил худшее из того, что мог совершить в той ситуации, в которой оказался прошлой ночью. У него только что был секс с единственной дочерью Большого Яблока. Было ещё достаточно рано, и большая часть соседей в это время еще не проснулась, что позволило ему безопасно пройти от её крыльца обратно к своему дому, не привлекая внимания соседских сплетников, которые бы размышляли о том, какие скандальные поступки он совершил в доме симпатичной блондинки. Но он не хотел рисковать и ускорил шаг, чувствуя спиной возможные взгляды из-за занавесок, чтобы быстрее добраться до своей входной двери и быстрее попасть внутрь. Оказавшись в убежище своего дома, Аластор почувствовал, как его накрыло чувство спокойствия, исходившее от знакомой, безопасной обстановки. Здесь пахло старой бумагой, деревом и чем-то только его. Стоя в коридоре, он заставил себя дышать медленно и ровно, стараясь не думать слишком много о том факте, что он только что трахнул дочь своего самого большого противника на данный момент. И по мере того, как он это делал, он начинал всё больше осознавать, насколько горячим было его тело, почти как будто у него была лихорадка, сжигающая его изнутри. Он не был уверен, была ли это кульминация эмоций, охвативших его в тот момент, или просто мысль о том, что он так извращенно отомстил ублюдку за то, что тот направлял револьвер ему прямо в лицо. Но до последнего дошло, что он был грязным. Да, он был совершенно грязным, липким и пропахшим ею. Приняв решение о первом действии, Аластор поднялся по лестнице и направился в свою ванную. Он сбросил свою одежду так быстро, что не удивился бы, если бы мог её разорвать, и, отказавшись от своей обычной привычки аккуратно складывать вещи в корзину для белья, он небрежно швырнул её на пол, не обращая на это внимания и решив разобраться с этим вопросом, как только отмоется от этого унижения. На него брызнула ледяная вода, от которой мороз пробрал до самых костей, но Аластор был рад этому ощущению — тому, как она рассеивает лихорадочный жар, полыхавший во всем теле. С закрытыми глазами он сосредоточился ни на чем, кроме стука тугих капель воды по телу, прилипания мокрых волос к голове и смывания грязи и липкости, покрывавших его кожу после ночи. Но, вероятно, для него было плохой идеей держать глаза закрытыми, потому что образы, которые преследовали его из её дома, снова начали появляться на внутренней стороне век. Отголоски были настолько наглядны и четки, насколько свежи были воспоминания. Образы прекрасного лица Чарли в экстазе, румянец на её бледной коже от прилива крови, сладость её губ, когда он пробовал на вкус бутоны её роз, её тепло, обволакивающее его и утопающее в удовольствии… Отвращение снова охватило Аластора с огромной, удушающей силой, и когда он распахнул глаза, то с явным потрясением обнаружил, что он действительно перешел все границы. Он не знал, что на него нашло тогда, но он был настолько встревожен отвращением и страхом, что в попытке хотя бы на мгновение не видеть эти образы, импульс заставил его внезапно ударить крепко сжатым кулаком по холодной кафельной стене. Глухой, влажный звук удара эхом разнесся по ванной. Боль, возникшая от удара, была острой и пульсирующей, и он знал, что костяшки его пальцев начинают кровоточить, и всё же в тот момент это казалось таким заслуженным напоминанием о той непростительной ошибке, которую он совершил по отношению к самому себе. И именно в этом болезненном осознании, стоя под струями ледяной воды, Аластор понял, что не знает, что теперь делать.

***

Наполовину проснувшись, Чарли медленно открыла глаза, потянулась и устало застонала, когда её тело начало медленно просыпаться, мышцы приятно ныли. Но, почувствовав холодную пустоту рядом с собой, её глаза широко раскрылись, и она резко оторвала голову от подушки, осознав, что вторая половина кровати пуста. — Аластор? Ответа не последовало. Только тишина и утренний свет. Сев, Чарли оглядела комнату и поняла, что в ней была только она. Бросив быстрый взгляд на пол, она поняла, что его одежды нет, и это подтвердило то, что она уже начала подозревать. — О… Её начало охватывать горькое разочарование, холодное и липкое. Со вздохом она села, прислонившись к изголовью, и провела пальцами по своим растрепанным волосам, ожидая несколько секунд, пока её разум и тело привыкнут к пробуждению, а мысли придут в порядок. Но она отвлеклась, когда в памяти начали всплывать обрывки прошлой ночи — жар, прикосновения, его голос. Боже мой… Прошлая ночь действительно была бурной. Как такая простая вещь, как посещение вечеринки по случаю дня рождения её отца, привела к тому, что она от души распевала песни в прокуренном баре, и как это каким-то образом привело к тому, что она поцеловала его и затащила в свою постель? Но очевидно, что ей не следует сейчас слишком распаляться, учитывая то, что, похоже, он просто сбежал от неё на рассвете. От ужасной мысли об этом у Чарли перехватило горло, а желудок скрутило тугим узлом. Она предположила, что немного воды поможет справиться с этой горечью, и поэтому повернулась к прикроватному столику, чтобы найти обычный стакан воды. Только тогда она поняла, что прошлой ночью его там не было, но все мысли об этом были забыты, когда она увидела, что лежало на его месте. Монокль Аластора. Нежными, слегка дрожащими руками она взяла его и повертела в пальцах, коснувшись подушечкой пальца холодного, гладкого стекла. Это была такая странная вещь, этот монокль. Он заставил её немного рассмеяться над тем, как, по её мнению, это выглядело на нём довольно забавно, хотя она всё ещё считала, что прошлой ночью в этом монокле и с этой его улыбкой он выглядел очень впечатляющим. Она предполагала, что скоро ей придется вернуть ему это, но, возможно, не сейчас. Пока нет. На данный момент Чарли просто хотела восстановить самообладание после всего, что произошло, пытаясь отогнать уныние из-за того, что всё закончилось не так, как она думала.

***

Звонил телефон. Его резкая трель разнеслась по тихому особняку. Обычно отвечать на звонки было обязанностью дворецких, но, учитывая, что почти все они ещё были заняты уборкой после грандиозной вечеринки прошлой ночи, а Лилит оказалась ближе всех к телефону, когда раздался звонок, она грациозно сняла трубку. Он прозвонил ещё несколько раз, пока хозяйка дома медленно приближалась к нему. Для этого времени это был довольно надоедливый звук; кто именно мог звонить в такую рань? — Алло? Резиденция Магне. На другом конце провода повисла напряженная пауза, а затем внезапно раздалось торопливое, чуть сбивчивое: — Э-э-э… здравствуйте, мадам. Это Вагата. Глаза Лилит загорелись при звуке знакомого голоса. — О, Вэгги! — любезно поздоровалась она, и её голос потеплел. — Я давно о тебе ничего не слышала! Как твои дела? — У меня всё хорошо, спасибо, что спросили. — Девушка казалась застенчивой, но неизменно уважительной к своему работодателю, какой она всегда была. — И я надеюсь, у вас тоже всё хорошо? — Просто великолепно! — весело ответила Лилит, поправляя волосы свободной рукой. — Правда, немного устала. Вечеринка, которую мы устроили прошлой ночью, была такой потрясающей! Удивительно, что я всё ещё могу бодрствовать в это время! — Я рада слышать, что вечеринка была веселой, мэм. — О, это определенно было! Итак, что заставило тебя позвонить? Что-нибудь важное? — Нет, не совсем! Я просто хотела попросить разрешения поговорить с Чарли. Воодушевление Лилит немедленно прервалось, отражая её искреннее замешательство от вопроса. — Чарли? Зачем ей здесь быть? — размышляла она вслух, нахмурив бровь. — Разве она не дома? Но, похоже, не она одна была в замешательстве. — Простите? — Вэгги ответила неуверенно, её голос дрогнул. — Разве Чарли нет дома? — повторила Лилит с нажимом. — Она вернулась прошлой ночью. Ты её не видела? — Ээм… в данный момент я не в Новом Орлеане, — сообщила Вэгги своей хозяйке, и в трубке послышался легкий треск помех. — Я в Калифорнии, навещаю семью. Для Лилит это, безусловно, было неожиданностью. — О, понятно! Чарли ничего об этом не упоминала. Опять же, для этого изначально не было причин. Вэгги была горничной Чарли, поэтому, что бы они ни делали, Лилит могла и не знать. Но всё же было довольно запутанно, что девушка звонила домой, чтобы спросить о своей подруге, которая должна была быть там. Ещё больше сбивало с толку то, что, казалось, она сама не понимала, что происходит. — Мэм, вы сказали, Чарли уехала домой прошлой ночью? — спросила Вэгги, и в её голосе послышалось напряжение. — Да, она это сделала. — О, это странно… она не сказала мне, что уедет из Батон-Руж пораньше. Услышав последнюю фразу, Лилит только усилила замешательство. — Что ты имеешь в виду? После ответа Лилит последовала долгая пауза, наполненная лишь тихим шипением эфира, и несколько секунд спустя Вэгги ответила, тщательно подбирая слова: — Она сказала мне, что остановится в Батон-Руж, пока меня не будет. Чарли должна была остановиться в Батон-Руж? Её дочь определенно не упоминала о таком плане до вчерашнего вечера. Теперь это определенно становилось странным. — Нет, Чарли вернулась не для того, чтобы остановиться здесь, — пояснила Лилит, и её тон стал более серьезным. — Она не говорила мне, что собирается. Она приехала только на вечеринку, а потом уехала. Затем последовала гораздо более длительная, звенящая пауза, и Лилит оставалось только терпеливо ждать ответа от горничной. Но в тишине, которая повисла между ними во время разговора, она не знала о том, что, должно быть, крутилось в голове девушки всю дорогу в далекой Калифорнии, но по какой-то причине это не казалось чем-то хорошим. И её предположение, похоже, было правильным, потому что, когда Вэгги заговорила снова, её голос звучал так, словно она с большим трудом выдавила из себя вопрос: — Мэм… с кем она была на вечеринке? Ответ Лилит пришел быстро и просто, но прозвучал зловеще: — Её друг, Аластор. Она не могла понять, в чем дело, но по какой-то причине Лилит почувствовала такое сильное, почти осязаемое напряжение, что последовало ещё одно многозначительное молчание. Оно становилось довольно тревожным, и странность, окружающая тему Чарли, только усиливала напряжение, пока тон Лилит не стал почти ледяным, когда она спросила: — Вэгги? Есть ли что-нибудь, что мне следует знать? Тишина продолжалась, и Лилит пришлось повторить имя девушки, чтобы убедиться, что она всё ещё на линии. Ответа не последовало, но она почувствовала лишь дрожь от напряженного, сдерживаемого дыхания на другом конце линии. Увы, вскоре в трубке снова раздался голос Вэгги, но было легко заметить, что он звучал куда более устало и глухо, чем во время первого разговора. — Ничего, мэм. В этом нет ничего важного. — Её ответ прозвучал фальшиво, словно заученная реплика, и в него нелегко было поверить из-за тона её голоса. Это прозвучало ещё более фальшиво, когда она вдруг быстро выпалила: — Мне действительно жаль, но мне нужно идти. Хорошего дня, мэм. Внезапный поворот в разговоре заставил глаза Лилит удивленно расшириться. — О, конечно, — мягко сказала она, скрывая тревогу. — И тебе хорошего дня, Вэгги. Именно Вэгги повесила трубку первой, и в этом жесте чувствовалась паника, а Лилит медленно положила трубку на рычаг, всё ещё пытаясь осознать странный разговор. Так много вопросов всё ещё оставалось без ответа, и воздух вокруг неё, казалось, сгустился. Она не заметила, что её муж тихо стоял поблизости, прислонившись к дверному косяку, и подслушивал разговор. — Вэгги? Лилит кивнула, нахмурившись. — Она сказала мне очень странную вещь, дорогой. Видимо, она думала, что Чарли останется с нами на неделю? — О? — Люцифер выглядел таким же растерянным, как и его жена. — Она сказала что-нибудь об этом перед тем, как уехать домой? — Нет, — подтвердила Лилит, решительно покачав головой. — Она мне ничего не говорила. Но, похоже, именно это она сказала Вэгги? Всё, казалось, становилось все более подозрительным, и Магнесов это начинало тревожить не на шутку, заставив Люцифера с любопытством приподнять бровь и побудив Лилит вслух поинтересоваться с оттенком холодной стали в голосе: — Мы здесь что-то упускаем? Люцифер ответил не сразу, переваривая услышанное; от этой информации в его глазах также появилось смятение. Но он тут же отмахнулся от этого, пожав плечами с напускной легкостью: — Похоже на то, дорогая. Я вообще понятия не имею. И да, он понятия не имел, что только сильнее нервировало его, поскольку он задавался вопросом, было ли что-то ещё между его драгоценной дочерью и сомнительным улыбчивым мужчиной, с которым она решила себя связать. О, дорогое, сладкое яблочко… что же ты делаешь с Аластором Карлоном?