Улыбнись, милая.

Всего в одном шаге от дивана, и внезапно громкое вторжение прервало этот момент и вырвало Чарли и Энджела из темного грозового облака, окутавшей их головы, заставив их остро осознать внезапный резкий телефонный звонок. Энджел угрожающе посмотрел на него, испытывая искушение среагировать и швырнуть телефон на пол за то, что тот нарушил его мысли. Чарли могла обойтись и без сломанного аппарата, и поспешно отошла в сторону, чтобы подойти к телефонной стойке. — Да? — Шарлотта Магне. — Да, я слушаю, - ответила Чарли, слегка смущенная неожиданным использованием ее полного имени. — Кто это? — Оставим любезности в стороне. Голос на другом конце провода определенно был неизвестен среди всех, кто звонил ей домой, но когда ей удалось преодолеть почти неразборчивый звук на другом конце линии, она поняла, кто обладал этим саркастическим, насмешливым тоном - к сожалению, настолько знакомым, что Чарли сама удивилась, что не бросила трубку, услышав его. — О Боже, - простонала она громко и раздраженно. «Оставим любезности», — сказала она, и Чарли последовал ее примеру. — Послушай, Хелса, я не совсем в настроении разговаривать с тобой. — Это чувство взаимно, - резко ответила Хелса, повторяя негодование Чарли. — И как бы мне не было неудобно это делать, я бы не позвонила, если бы у меня не было для этого веской причины. — Лучше бы эта причина стоила того, чтобы тратить драгоценные минуты в расчете на доллар. Чего ты хочешь? — Я хочу, чтобы мой брат был на связи. На мгновение раздражение сменилось растерянностью. — Что? — Для того, кто жалуется на занятость, это ты говоришь о пустой трате времени, — фыркнула Хелса в ответ, прежде чем вернуться к своей главной проблеме. — Где Севиафан? Мысли Чарли метались в разные стороны, пытаясь найти хоть какой-то смысл, и неудивительно, что она просто не могла. — Я не понимаю, о чем ты говоришь. Почему ты спрашиваешь, будто твой брат должен был здесь находиться? — Потому что он должен был быть? - Ответила Хелса, констатировав очевидное, чего Чарли до сих пор не понимала. — А он сказал, зачем приехал сюда? - спросила Чарли. Вздох, за которым последовал недовольный ответ. — Он приехал в Новый Орлеан с намерением поговорить с тобою. Возможно, даже попытаться добиться твоего возвращения, если быть до конца честной с тобой. Это была не самая лучшая причина для него поехать туда, но он определенно чувствовал себя виноватым из-за того, что заставил тебя пропустить ужин. Чарли подавила дрожь, пробежавшую по ее спине, когда она услышала это оскорбительное заявление. Она бы не подумала, что у Фон Элдричов будет такая чистая совесть, если бы не перспектива наживы для себя, вот и все. Но вечно самоотверженная Чарли знала, что этот разговор на самом деле не о ней, и она не была такой эгоцентричной, как эта бедная семья, чтобы поступать подобным образом. — Тогда это определенно ошибка, - ответила она. — Я ни разу не видела, чтобы он заходил. — Чушь собачья. — Я практически живу здесь, Хелса, - многозначительно ответила Чарли. — А даже если бы я его и увидела, с чего ты взяла, что я позволю ему хотя бы переступить порог моего двора? Чарли замолчала, ожидая, что за этим последует язвительное замечание. В ожидании, она посмотрела на Энджела, который фактически перестал ходить по комнате и просто стоял позади нее, глядя в окно, как ястреб, поджидающий добычу. Конечно, оставались еще кое-какие дела, но она позаботится об этом, как только закончится этот совершенно бессмысленный разговор. Но на линии, напротив, как ни странно, воцарилась тишина. — Хелса? И Хелса снова ответила, хотя ее тон заметно отличался от первоначального. Гораздо более неуверенно. — Это… это не может быть правдой, - вопросительно ответила она. — Он должен был приехать всего несколько дней назад, но он ни разу не позвонил домой, и мои родители очень обеспокоены. Поэтому я была бы очень признательна, если бы ты дала мне полезную информацию о его местонахождении и сэкономила бы свои драгоценные минуты. Несмотря на то, что терпение Хелсы было на исходе, как и у Чарли, в ее тоне все еще слышалось беспокойство, что давало Чарли настоящую причину для беспокойства. — Я правда не знаю, чего еще ты от меня хочешь, но мне больше нечего тебе сказать, - вздохнула она. А затем последовало заверение, возможно, чтобы успокоить Хелсу – к удивлению Чарли, она согласилась. — Я уверена, что он, вероятно, где-то в городе. Наслаждается достопримечательностями или чем-то еще. В конце концов, он взрослый мужчина, который обычно делает то, что хочет. И в этом утверждении была доля правды, поскольку Чарли слишком хорошо помнила поведение своего бывшего парня, чтобы знать его привычки. — Что ж, это, безусловно, было полезно, - без особого энтузиазма съязвила Хелса. Это показало, насколько тщетной, по ее мнению, была попытка Чарли успокоить ее, учитывая, что было слишком много поводов для беспокойства из-за весьма сомнительной идеи о том, что кто-то не будет держать семью в курсе даже больше, чем несколько часов. Чарли знала это и ничего не сказала, потому что ей больше нечего было сказать. Видя, что продолжать этот бессмысленный разговор не было смысла, Хелса решила закончить его раздраженным вздохом. — Если ты когда-нибудь столкнешься с ним, не могла бы ты хотя бы сказать ему, чтобы он позвонил моей матери и постарался как можно скорее уехать из этого штата ближайшим поездом? Я слышала, что на тебя надвигается буря, и это причиняет еще большую боль хрупкому сердцу моей матери. — Конечно, - ответила Чарли, предлагая то немногое, что у нее осталось, чтобы помочь. И это настолько удовлетворило Хелсу, что она повесила трубку и завершила разговор, вытаскивая Чарли из очередной неловкой ситуации, но она все еще смущенно смотрела на устройство в своей руке. Она была искренне озадачена: откуда она могла знать, что Севиафан должен был приехать сюда несколько дней назад, если с тех пор она его никогда не видела? Она была уверена, что Севиафан определенно был бы немного более настойчив в своих визитах, если бы решил поговорить с ней - и добиться ее расположения, как бы ей не хотелось в этом признаваться. Но к сожалению, он не появлялся здесь, если вообще появлялся. Возможно, она была права, когда сказала, что он сейчас где-то в городе. Если бы он и приходил, то, возможно, это было бы в то время, когда ее не было. Последние несколько дней она была слишком занята, чтобы оставаться дома надолго, и теперь она вспомнила, что утро длится недолго, и возвращалась она только тогда, когда небо темнело и наступало время отправляться прямиком в постель. Да, это звучало вполне разумно. Кроме того, она была уверена, что Севиафан, несмотря на все его высокомерное элитарное тщеславие, даже не был тем человеком, который будет просто ждать весь день на ее крыльце в обычном районе Нового Орлеана. Тем временем он, вероятно, был бы готов заняться чем-то другим, что лучше соответствовало бы его интересам. И все же... Действительно ли это отвлекает его настолько, что он не тратит несколько секунд на то, чтобы позвонить семье, которая явно за него очень переживает? Даже для такого человека, как он, в глазах Чарли это было очень необычно. Он как будто притворялся, что исчез. Однако остается неясным, был ли этот инцидент возможен или реален, поскольку его вообще никто не видел. Итак, в тот момент Чарли мало что могла для себя сделать, и она оказалась перед очередным тупиком в череде тупиков, которые, казалось, были предназначены ей судьбой в столь неудачное время. — Боже, как будто этого недостаточно... - уныло пробормотала она, без всякой причины, просто чтобы выговориться. И вообще, она вообще не ожидала никакого ответа. Но когда тишина затянулась, она поняла, что она кажется... слишком тихой. — Энджел? - спросила Чарли. Ответа не последовало. Чарли наконец повесила трубку, когда она снова произнесла его имя. И снова не было ответа. Повернувшись в свою сторону, она увидела, что Энджел исчез с того места, где она видела его в последний раз, пустым, как будто его там никогда и не было. — Энджел? Энджел, где ты? Она знала, что сейчас они не в очень хороших отношениях, но надеялась получить хоть какой-то ответ, даже если это было что-то, вызванное ее непрекращающимися звонками. Но в доме было слишком тихо, и ее голос эхом отдавался, указывая на то, что она действительно могла быть одна во всем доме в данный момент. Это осознание встревожило ее еще больше, и она уже отходила от телефона в другие комнаты, надеясь, что хоть где-нибудь в тишине найдет Энджела. Однако ей достаточно было выйти в коридор, чтобы понять, что что-то действительно не так. Дверь была открыта. ...О, нет... Она немедленно вышла на крыльцо, надеясь, что он, возможно, не зашел достаточно далеко, чтобы оправдать новую погоню за ним. К счастью, ей не пришлось слишком усердно его искать. Но к сожалению, ей пришлось найти его чуть дальше по улице, на тротуаре, с Аластором, прижатым прямо под ним. — О боже, Энджел! ЭНДЖЕЛ!!! В тот момент, когда он наблюдал за происходящим из окна, как верный наблюдатель, Энджел заметил, как Аластор выходит из дома, и воспользовался возможностью, пока она была отвлечена, чтобы выскользнуть за дверь и последовать за ним. Итак, Чарли почувствовала, что это она сама была виновата в том, что не проявила большей осторожности, и теперь она кричала как сумасшедшая и неуклюже бежала по ступенькам крыльца и через двор к двум мужчинам, которые дрались на обочине дороги. Чем ближе она подбегала, тем больше понимала, что это была односторонняя драка, в котором Энджел наносил удары, а Аластору приходилось лежать под ним и закрывать лицо руками, чтобы избежать ударов. Энджел был по-настоящему беспощаден, отражая удары с той же яростью, что и пули, выпущенные тяжелой артиллерией, а звук твердых, крепких костяшек пальцев, поражающих мягкую кожу при ударе, был громким. С каждым броском гнев вспыхивал внутри него адским пламенем, рождая намерение, подобное желанию снова убивать. И она просто не могла этого допустить. Ни в коем случае. Ни одной йоты. Не существует такой формы правосудия, которую можно было бы объяснить шквалом ударов. Энджел явно не мог сдерживаться, поэтому ей пришлось это сделать. А это означало, что ей самой придётся вступить в драку. Боже, как она этого не хотела. Пацифистка по натуре, Чарли никогда бы не захотела драться. Несмотря на это, она была не из тех, кто будет стоять сложа руки и наблюдать, как разворачивается драка, особенно между двумя людьми, которые ей небезразличны, как какой-то бесполезный и равнодушный зритель. Она не была такой. Так что, если бы ей пришлось полностью посвятить себя делу, она бы это сделала. Возможно, ей хотелось бы проявить милосердие, но даже она знала, где провести черту, если ситуация выйдет из-под контроля, как сейчас. Ей не доставило удовольствия схватить Энджела и изо всех сил оттолкнуть его от Аластора. Наблюдая, как он пошатывается, сбивается с шага и падает на землю, (кому захочется причинять физическую боль в любой форме?) Но это было просто необходимо для того, чтобы Энджел не причинил еще больше вреда Аластору, не дав ему возможности снова напасть на своего возлюбленного. Аластор, казалось, все еще не осознавал, что он повернулся к своей помощнице, его руки все еще были подняты в попытке защититься, и он добросовестно закрывал лицо. Неважно. Он может это сделать, а она послужит щитом от любого нового удара, который может постигнуть его. И такая потребность в защите возникла, когда она оглянулась через плечо и посмотрела на Энджела усталыми, расширенными, похожими на блюдца глазами, давая ему грозное предупреждение не подходить ближе. Любые заботы по поводу установки сцены теперь были излишними, поскольку сцена уже была готова, привлекая внимание зрителей, которые ожидали, что их день начнется вполне нормально, но теперь было на что посмотреть. Но Энджел не обращал внимания, его глаза были прикованы ко всем, кроме Чарли, он смотрел, как она смотрит на него, и все еще пытался понять, что только что произошло. Все было как в тумане с того момента, как он вышел из ее дома, и теперь он сидел на мокром тротуаре, его костяшки пальцев покраснели и были в синяках от бесчисленных ударов, которые он только что нанес радиоведущему. Такая боль напомнила ему, почему он это сделал, и она должна была принести ему удовлетворение от того, что он больше не позволяет себя сдерживать и может дать этому ублюдку именно то, что он заслуживает. Вот только удовлетворения не последовало. Энджел не был уверен, произошло ли это потому, что Аластор Карлон был все еще жив и дышал всего в нескольких футах от него, или потому, что Чарли смотрела на него с таким разочарованием и ужасом, что у него упало сердце. Как будто это он был не прав и ему должно быть стыдно. И это сломило его больше, чем он когда-либо ожидал. Внезапно резкое дыхание Энджела сменилось с прерывистого на учащенное. Он втянул воздух, как будто он стал густым, как масло, и вдохнуть его было слишком сложной задачей. Он стал глух к окружающему миру, слеп к взгляду своей подруги и всех тех, кто собрался на почтительном расстоянии, чтобы понаблюдать за происходящим. Всего этого было более чем достаточно, чтобы он немедленно покинул ту жесткую позицию, которая давала ему больше, чем он просил изначально. И теперь, не зная, что еще делать, Энджел нашел в себе достаточно сил – как душевных, так и физических – и осознанности, чтобы встать и убежать со сцены. — Энджел! Он проигнорировал крик Чарли, который должен был заставить его замереть, поэтому она могла только с тревогой наблюдать, как подошвы его ног подняли брызги воды из лужи на улице, прежде чем повернуть за угол и исчезнуть из ее поля зрения. Она надеялась, что больше не будет участвовать в этой погоне. Но сейчас были более важные дела, требующие внимания. Аластор все еще лежал на боку и стонал от боли от полученного удара. Было ясно, что он не ожидал только что произошедшего нападения, и, будучи застигнутым врасплох, он был измотан и беззащитен при подготовке. — ...Аластор, давай... Позволь мне отвести тебя внутрь и позаботиться о тебе... Но когда она попыталась взять его за руку, он в конечном итоге раскрыл свои защитные руки и ударил ее резким и быстрым ударом. Чарли ахнула, тут же отдёрнула руку и оборонительно прижала ее к груди, наблюдая, как он разжимает руки, открывая лицо. Услышав это, она застыла в шоке и посмотрела на него. Удары не были разрушительными вплоть до разрыва кожи, но покраснение, покрывавшее его лицо, предвещало появление последующих поверхностных ран, украшенных распространяющимися пурпурными и желтыми пятнами. Значит, Энджел все-таки причинил ущерб. Однако настоящий ущерб можно было увидеть в его глазах. Гнев, отражавший внутри него испуганного ребенка – ребенка, которого учили драться и который жаждал любви, которую он должен был получить. Боль, таившаяся в этих глазах, превосходила мгновение физической боли, страдания всей жизни, сформировавшие в его душе образ хладнокровия и безразличия, который до сих пор оставался нетронутым. — Отойди от меня. Ошеломленный гневом в его взгляде, Чарли едва могла говорить. — Ч-что? - Выпалила она, не понимая, что только что было сказано, и осознавая только то, насколько ядовито это звучало. Большая ошибка с ее стороны, поскольку это заставило его волноваться. — Ты что, глухая?! Отойди от меня! - Аластор хрипло кипел, его золотой голос не был похож ни на что, что Чарли когда-либо слышала раньше. Точно так же, как и головокружительная скорость, с которой он двигался, поднимаясь, как свернувшаяся пружина, готовящиеся к прыжку – и даже если бы ее рука не болела после того, как ее так бесцеремонно отшвырнули, как надоедливую и совершенно бесполезную муху, один взгляд на его фигуру было бы достаточным предупреждением, чтобы держаться подальше. И Чарли так и сделала, Аластор добился того, чего хотел, когда он тут же вскочил на задние лапы, убегая от человека, которого она защищала всеми силами, в которого она верила изо всех сил, и который с каждым проходящим мимо момент, казалось, подтвердил всю распространявшуюся о нем клевету. Что он жестокий. Что он опасен. Что он способен на величайшие грехи, какие только может совершить человек, имя которых застревает в горле, не имея возможности сойти с языка. Но даже видя его таким, Чарли не могла не заметить его реакцию, как у раненого животного, его агрессию, как реакцию на всю перенесенную боль. Это была не его вина – и на следующий день он, вероятно, пожалел бы, что так резко отреагировал на простое предложение помощи. — Аластор, мне жаль... — Я не хочу слышать твое бесконечное бормотание, - резко огрызнулся он в ответ, и то, как он снова оскалил зубы, выглядело более по-звериному, чем Чарли хотелось бы признать. Тем не менее, она старалась игнорировать эти слова, хотя они ранили ее больше, чем любая физическая травма. Она не могла помочь ему сейчас, когда он кипел от гнева и ярости, которые можно было выплеснуть не только быстрым, но и болезненным взмахом руки, поэтому она не сопротивлялась, иначе ей пришлось бы нелегко. Лучшее, что она могла предложить сейчас, это держать рот на замке и оставаться там, где она была, как он и просил, притворяясь воплощением бесполезного сочувствия на земле. Аластор лишь еще раз взглянул на нее, прежде чем повернуться и уйти, оставив ее стоять там, где она была, на тротуаре, как послушный щенок, которому велели сидеть и держать голову опущенной. Он позволил ей выставить себя на посмешище перед людьми, которые неловко проходили мимо нее, обмениваясь не очень тонким шепотом о произошедшей драке и споре. Это заставило Чарли пожелать, чтобы ее кожа не была настолько бледной, чтобы никто не мог видеть, как она быстро краснеет от стыда, чтобы у нее была хоть какая-то способность сохранить лицо и держать свои эмоции при себе. Увы, теперь все могли видеть ее смущение, как если бы оно было объявлено в виде плаката на всеобщее обозрение. Но она все равно осталась. Она осталась, потому что ее мозг не мог понять, что делать правильно. И постепенно жалостливые взгляды превратились в неодобрительные покачивания головой, жалобы на то, как она раздражает, вызывает столько замешательства в такой ранний час дня, затем уход со сцены и игнорирование ее, как если бы она была всего лишь сломанной вещью, брошенной на обочину дороги для утилизации. Если бы только они все знали, насколько она была сломлена.

***

Движение без боли определенно было для него чем-то само собой разумеющимся так долго. Прошло много времени с тех пор, когда он был ребенком, которому приходилось ходить в школу с новыми синяками, портившими его фигуру, и каждый удар был напоминанием о хороших побоях, которые ему приходилось терпеть, заставляя его сжимать челюсти в ожидании и смирении с дискомфортом, который последует за этим. Аластор шел так, как будто его конечности на самом деле ему не принадлежали. Каждый его шаг был сигналом к ​​действию, а не командой мозга двигаться дальше. Его ноги постоянно говорили ему отдохнуть, найти место, где можно сесть и восстановить силы, просто оставаться там, пока его мозг не перестанет медленно перекачивать кровь слишком сильно и слишком быстро, чтобы пульсация просто прекратилась. Все эти мышечные боли и летаргический голод были непреодолимы. Как ужасно было, что даже он не мог контролировать свою форму. Может быть, был виноват недостаток сна — его мозг был притуплен и недостаточно остр, чтобы воспринимать окружающую обстановку, иначе он бы в первую очередь сделал все, чтобы предотвратить это нападение с самого начала. Тем не менее, не было времени для сопереживания таким вещам. Он не мог позволить себе заботиться обо всех этих вещах, даже если это было нехорошо по отношению к его телу. Его уязвленная гордость не позволяла этого. Это было так ослепительно. Чтобы расшифровать то, что было важнее, ему просто пришлось полностью сосредоточиться на своем более примитивном чувстве собственного достоинства, заставляя все остальное проходить через его голову, наполненную горьким высокомерием. Не то чтобы он не мог дать отпор этому жалкому мальчику-шлюхе. Двух хулиганов той ночью возле Лафайета было недостаточно, чтобы встряхнуть его, равно как и высокомерную Мимзи или раздражительного Вокса. Эту суку Вэгги даже не стоило упоминать. Не было никаких сомнений, что он мог бы легко справиться с «Энджелом Дастом», но он был слишком измотан, чтобы что-либо сделать. Он был совершенно измотан и не чувствовал себя лучше, и даже не стало лучше от того, что он еще не ел никакой действительно здоровой пищи, которая давала бы ему хоть немного энергии. Из-за этого теперь всё болело. Не только его лицо, которое пострадало больше всего, но и его гордость, которая была полностью уязвлена. Буквально все, черт возьми. Он вздрагивал при каждом своем шаге, его тело говорило ему остановиться и отдохнуть. Но это не отвлекало его от взглядов, направленных в его сторону. Он знал, о чем они спрашивали. Это Аластор Карлон? Почему он так ходит? Почему он выглядит немного потрепанным? Боже мой, какое впечатление он, должно быть, производит сейчас на широкую публику. Как подобает лучшему радиоведущему Нового Орлеана разгуливать вот так после хорошего избиения, которого он не заслуживает. Поэтому при каждом взгляде, падающем на него, он ожидал, что его ткнут в рану на лице. Но убийственный блеск в его глазах сдерживал их, избавляя его от необходимости изгонять внутреннего монстра, который просто хотел убить любого, кто осмелился спросить. Как и прошлой ночью, панцирной дракон сравнил это с огнём, горящим глубоко внутри его внутренностей, бушующим в каждом нерве его тела. Подобно демону, пытающемуся вырваться из своей формы, он хотел вырваться на свободу и вызвать любой хаос и разрушения, которые он пожелает. И этот гнев вызывал настойчивое желание убить всякого, кто посмел приблизиться к нему, ведь казалось, что любой, кто вставал у него на пути в последнее время, не приносил ему ничего, кроме неприятностей. Так было бы проще - просто убить их, ни секунды не колеблясь, и избавить себя от еще одного неприятного врага. Он был лучше их. Всех их. Кто они такие, чтобы на них смотреть? Он мог убить их, пока они спали. Дайте ему любой предмет с подобием острого края — его собственные зубы и ногти вполне сгодились бы, если бы не было возможности их использовать — и он выпил бы их кровь за считанные минуты. Он был выше их. Пусть осознание того, что они всего лишь жалкие насекомые, задевает их самолюбие и гордость. Если бы он захотел, он мог бы растоптать их сапогом. А если бы он это сделал, несомненно, на этот раз никто не смог бы его остановить.

***

Если бы кто-нибудь поблизости стал свидетелем того, как Чарли рыдала в постели в течение последних нескольких часов, они бы сравнили ее с молодым существом, страдающим от первого горя. Это было жалкое зрелище: лежать, свернувшись калачиком на матрасе, уткнувшись лицом в подушки и пачкая простыни слезами. Так что с ее стороны было любезно оставить одну, чтобы разобраться с последствиями слишком большого количества событий, происходящих вокруг нее. Она не могла вспомнить случая, когда чувствовала себя настолько подавленной. Она сомневалась, что когда-либо был момент, который мог бы сравниться с бременем, которое сейчас давило на ее сердце. Даже когда ей наконец удалось встать с мокрого тротуара и отряхнуть руки от юбки, она помнила, как пыталась не обращать внимания на то, как они дрожали на ткани. Как ее руки причиняли легкую физическую боль там, где она этого не хотела, и жгли там, где Аластор их оттолкнул. Как это только усугубляло ее постоянные проблемы, и теперь ей было больно, и ее эмоции были похожи на дрожь: она не хотела быть одна и хотела, чтобы кто-то ее поддержал, она хотела быть с кем-то рядом, чтобы она не страдала так же или даже хуже, чем ссора или драка. Конфликт бушевал в ее мыслях и сердце, не давая возможности эмоциональной стабильности установиться и стать ее безопасной гаванью. Она поняла, что устала быть взрослой. Для нее было стрессом чувствовать, что она несет единоличную ответственность за исправление допущенных ошибок, хотя ничего подобного никогда раньше не случалось, и это не ее обязанность. И все же она бы это сделала. Она будет зрелой, даже если это убьет ее. Такова была решимость той, кто поставил перед собой задачу быть безопасной гаванью для других, испытывающих боль, предоставить им убежище во время штормов, которые были ничем по сравнению с теми, которые сейчас бушуют в небе над ее головой. И теперь, здесь, в своем доме, она не чувствовала себя в безопасности и отдалась своим мыслям, которые постоянно преследовали ее и оставляли ее в замешательстве, поскольку слезы продолжали течь, ее голова продолжала стучать, а сердце продолжало разбиваться. Ей нужно было прогуляться. Не для того, чтобы искать Энджела, Вэгги или даже Аластора, и не для того, чтобы идти в отель. Нет, ей просто нужно было прогуляться. И все. Поэтому Чарли заставила себя встать с кровати и направилась вниз, игнорируя необходимость надеть хорошее пальто и подходящую обувь, чтобы просто выйти из дома в одной ночной рубашке, которую она еще не сняла прошлой ночью, и тапочках, чтобы защитить свои нежные ножки, не сосредотачиваясь ни на чем большем, чем она хочет сейчас. На улице шел проливной дождь, и завывал ветер, сигнализируя о приближающейся буре, которая вот-вот разразится. Он с силой ударял по всем возможным поверхностям, создавая громкий ритм, который мог соперничать с громким громом в небесах. Это было постоянное предупреждение держаться подальше от улиц и оставаться в безопасности в своих домах, где им комфортно, тепло и сухо, чтобы избежать шторма, который еще не обрушился на них. Но все, что она видела под дождем, было предложением безмятежности, обещанием мира, который пришел с каплями, падавшими на ее кожу и смывающими все, что отягощало ее разум и тело, предлагая медитацию, чтобы почувствовать свободу. Так что ее не волновала приближающаяся буря, потому что промокнуть и замерзнуть на несколько минут не казалось таким уж плохим, если это обещало вывести ее из настоящего, хотя бы на мгновение, в другую преходящую форму реальности. Поэтому все, чего она сейчас хотела, — это быть прогуливающейся девушкой, пытающейся чувствовать себя самой собой и ходить по улицам так, как будто они понимали ее потребности и давали ей прочную опору, которая была более чем готова поддержать ее в ее начинаниях. Ей хотелось вдохнуть холодный ночной воздух, обжигающий ее легкие, и обрести столь необходимое чувство спокойствия, которое заставляло ее казаться ясной и безмятежной душой, а не уставшей от неразрешенных мыслей. Она хотела ясно выражать свои мысли, используя свои чувства, а не глаза, и думать без слов. И она надеялась, что с каждым шагом ее разум станет более решительным, увеличивая расстояние между ней и ее эмоциональной пропастью. Напоминая себе, что она была и сможет формировать, творить и направлять себя, чтобы чувствовать себя более ответственной.. Это было бы прекрасное зрелище - девушка, способная противостоять трудностям и двигаться вперед, не останавливаясь ни перед каким препятствием. Но, вопреки здравому смыслу, Чарли это сделала. И какая жестокая ирония в том, что она остановилась точно в том же месте, что и сегодня утром. У судьбы, очевидно, были другие планы, кроме того, чтобы позволить ей задерживаться на аспектах, которые могли бы принести исцеление, и она решила обратить свое внимание на то, что находилось неподалеку, на клочке травы, граничащем с тротуаром. Боже мой, Судьбе просто нужно было заставить ее осознать, что Аластор уронил ключ от дома. Забудь об этом, – подумала она про себя. Это напомнило ей о том, что произошло раньше, вернув ее в жестокую реальность, которая наполнила ее ужасом и заставила болеть ноги от желания развернуться и вернуться в свой уютный дом. Забудь об этом, – это звучало в ее мыслях все громче. Внутри было безопаснее, вдали от суровой жестокости, которую преподнесла ей жизнь, где она могла защитить себя от боли того, что должно было случиться, когда она наклонилась, чтобы поднять ключ. Забудь об этом, – снова кричало ее подсознание, протестуя против каждого шага, который она делала по пути к дому Аластора, холодная медь обжигала ее кожу, как лед, что добавляло холода ее и без того замерзшему и мокрому от дождя телу. Забудь об этом, – и на этот раз ее решимость укрепилась, когда она наконец очутилась на крыльце пустого дома, где отсутствовал хозяин, чей зловещий взгляд потряс ее до глубины души, покинувший свое жилище, чтобы придать ему зловещий вид, который сказал ей, что ей здесь не рады. Забудь об этом, – твердил ей разум, брось ключ на пол и уходи, не теряй ни минуты, стоя в тоске у двери и надеясь, что это не последний раз, когда она видит это, видит человека, которого любит и которого причинил ей боль в порыве гнева, надеясь, что, возможно, еще будет шанс. Увы, она задержалась на минуту слишком долго, достаточно, чтобы заметить, что что-то не так... совершенно не так. Было что-то не так с тем, как теперь выглядела его дверь. Конечно, это было странно замечать, и определенно нелепо с ее стороны уделять столько внимания такой конструкции дома, которую постоянно упускают из виду. Любой, проходящий сейчас мимо, вероятно, глянул бы на нее еще более странно, недоумевая, почему эта девушка задержалась на крыльце и просто смотрела на дерево, как будто пытаясь определить, сколько древесных волокон было срублено, чтобы сделать такую ​​дверь. Однако она бывала у его двери более чем достаточно раз, чтобы прекрасно знать, чего там не должно быть. Чарли наклонилась, чтобы рассмотреть ее поближе, пока ее лицо не оказалось совсем близко, и внимательно изучила то немногое, что она могла видеть из-за своего слабого зрения и плохого освещения, которое было единственным, что мог предложить окружающий свет поблизости. Конечно, она была права. На деревянном дверном косяке, несомненно, были царапины. Почему там были царапины? Они выглядели свежими, судя по стружке, покрывающей края каждой неровной линии. А говоря о неправильных линиях, достаточно было сказать, что ни одним инструментом невозможно создать такие узоры, напоминающие когти. Самое близкое, с чем она могла это сравнить, — это когти, но если не когти, то ногти. Ногти, которые ясно говорили ей о том, что прямо за этой дверью была борьба. Уставший мозг Чарли сразу решил, что пора отключиться, но это не значило, что ее тело перестанет функционировать. Во всяком случае, ее тело как будто решило взять бразды правления в свои руки и начать двигаться самостоятельно. А из-за отсутствия функций мозга, которые позволили бы ей мысленно осмыслить то, что она только что сделала, она уже вставила ключ в щель и повернула его, чтобы отпереть дверь, позволившую ей войти внутрь.