Циркуль Сатурна

— Теперь я знаю, что такое любовь! — хвасталась креветочная очистка, вспоминая как прилипла к заднице портовой шлюхи, буднично отдававшейся пьяному французскому матросу. — Зато я побывала в драке, я бы сказала в драке драк, — горячилась окровавленная салфетка, бурые пятна на ней сохли, скукоживая ткань, словно бедняжку скрутил полиомиелит. — Чушь, — возразил дырявый кондом, — вот я так был в горячей точке, и даже получил инвалидность. — Знаем, знаем, — загалдели папиросные окурки, успевшие посмотреть на мир из картонной пачки, прогореть вспыхивающим огоньком в углах человеческих ртов, и наблюдавшие окончание разгула с крашенного деревянного пола. Самым почетным членом клуба был зуб, выбитый во время драки, он свысока глядел на сброд, кичливо демонстрировал кариесные пятна папиросным окуркам (они были немного знакомы), и рассказывал банановым шкуркам о морях и странах, в которых успел побывать. В его повествовании мелькали словечки, которые главный лингвист сего почтенного общества, разбитый стакан, определил, как русский мат, и с еще большим уважением собрание заглядывало в приличных размеров дупло. — У нас так много общего, — пропела креветочная очистка, прижимаясь к латексной коже кондома, она хотела поговорить о том, что ее поразило в людях, занимающихся сексом, а инвалид мог считаться экспертом в этой области. — У Зизи, так зовут девушку, огромная спелая попка, по счастливому стечению обстоятельств я оказалась в партере и наблюдала спектакль целиком, — тут она оговорилась, постеснявшись соврать кондому, — во всяком случае, большую его часть. В первом приближении было нечто воинственное… огромных размеров орудие с красным дулом, из жерла которого стекала мутноватая капля, надвигалось с невероятной скоростью, и я даже слегка испугалась за свою хозяйку. Но для нее, похоже, такой гость был делом привычным, она приняла его без жалоб — ни вздоха, ни вскрика. А вот дальше мне пришлось туговато, морячок задвигался, схватил своими ручищами сдобные половинки попки Зизи, и я забеспокоилась о своей безопасности. Уж он так сотрясал нас с хозяйкой, сопел и шлепал по белой коже, я так думаю от удовольствия, не сердился же он на нас, в самом деле? — О, нет, как вы могли такое подумать, — подал реплику кондом, слушая рассказ креветочной очистки и вспоминая свое короткое боевое прошлое. — А дальше началось совсем уж непотребное, морячок вынул орудие, оно стало еще огромней, и стал впихивать в другое местечко моей хозяйки, она сама раздвинула покрасневшие от шлепков половинки, и я наблюдала, как морская пушка начала втискиваться в глубины молодой дамы. Вот тут она голос подала, и стонала, и повизгивала, и крутила попкой, еще больше распаляя матроса. А затем... он вынул пушку, всю в коричневом креме и из ее жерла, как из брандсбойта вырвалась густая беловатая жидкость, облив меня с ног до головы. Матросик начал проявлять недовольство, схватил панталончики хозяйки и начал оттирать свое орудие, которое мельчало на глазах и стало совсем уж не воинственным и даже жалким. — О, мы с такими дела не имеем, — горделиво заметил кондом. — А хозяйка моя огрызнулась, и бросила ему вдогонку, дескать, знал куда лез. А панталончики, там и бросила, в кладовке. — Вот они мы, — грустно сказали изношенные панталончики, — и предположить не могли, что так закончится наша жизнь, все сторонятся нас, как будто мы прокаженные. Креветочная очистка и кондом прижались друг к другу, брезгливо поглядывая на испачканные панталончики, висевшие с краю мусорного бачка. «Хорошая была компания», — думал освободившийся мусорный бачок, жестко оттираемый служанкой таверны «Королевская креветка».