До дома тёмными дворами

. Пуля разносит бутылку в стеклянное крошево, и Кащей опускает пистолет — эхо взметается к заснеженным еловым верхушкам, уносится с вороньими криками за размытый горизонт. День сегодня разливается серостью и стынет бетоном — утренняя сходка в хоккейной коробке, поездка на могилу к отцу, тренировка меткости на отброшенном к лесополосе стрельбище. Зону для стрелялок Кащей организовал себе сам, выискал себе пустырь на отшибе, куда приезжает в подобные дни — недвижимые и скованные безветрием — расставляет мишени и оттачивает прицел, расшатывает тишину грохотом выстрелов, чтобы заглушали всё внутреннее-кричащее. Все мишени отстреляны, опустошённый магазин выпадает в ладонь. Перезаряжаться Кащею нравится даже больше, чем стрелять — вертеть пистолет в руках, будто перетасовывать колоду карт, слушать щелчки вставленного магазина и оттянутого затвора, пальцами ощущать рельеф рукояти. И ловко так получается, по-киношному, аж похвастаться и покрасоваться хочется, но Кащей свои опасные увлечения держит от пацанов в секрете — особенно от Вовы, который сначала занудит про уличные устои, а потом выклянчит пушку себе, чтобы поиграться. У Кащея нет цели непременно отнять чью-то жизнь. Но он убьёт без колебаний за того, чьи руки хочет всеми силами уберечь от напрасной крови. Кащей возвращается в город с темнотой — приносит сумрак на плечах вместе с кладбищенскими призрачными перешёптываниями, приносит эхо выстрелов и запах пороха, тянет за собой с вымерших окраин волчий вой. Прячет пистолет в сейф, вытряхивает окурки из пепельницы, прохаживается в гнетущих раздумьях по пустующей базе — универсамовские сегодня отплясывают на дискотеке, и пускай лучше пляшут, чем под предводительством Адидаса где-то творят беспредел, последствия которого придётся расхлёбывать Кащею. Замять конфликт — Вова же, блять, так любит конфликты — устроить разбор полётов выстроившимся по струнке пацанам, раздать пиздюлей особо безмозглым, оставить Вову на отдельный разговор в каморке, ударить в стену кулаком возле его лица и смотреть, как наглая дрянь даже не моргает. Что тебя погубит, бессмертный? То, что проросло в тебе удушьем и ядом, то, что подселяет в сны его образ и надиктовывает тебе мысли его голосом. То запретное и истинно желанное, названное тобой его именем. От ДК до Вовиного дома дойти можно тремя маршрутами, и Кащей охотничьим, почти первобытным чутьём выбирает нужный. Одинокой тенью рассекает запустенье дворов, ведомый странным выдуманным зовом, готовый издалека различить и распознать единственный живой силуэт. Вову он встречает на пустой тропинке у бесконечного зелёного забора, в затерянности безликих панелек у подножья угрюмых гаражей, находит его, будто осколок упавшей звезды среди развалин. Вова идёт с дискотеки один, чуть покачиваясь, чуть слышно мурлыча под нос что-то мелодичное — что-то, под что наверняка кружил кого-то в медляке, за вечер похитив далеко не одно девичье сердце. Кащей усмехается — своё он отдал давно, обернув в терновые стебли вместо подарочной ленты, и ни разу не попросил обратно. — Какая ночь! Я не могу, не спится мне! — Кащей раскидывает руки и идёт Вове навстречу — как под театральные софиты, как на расстрел. — Такая лунность! Ещё как будто берегу в душе утраченную юность. Вова суёт руки в карманы, не особо впечатлённый поэтичным приветствием. Он расцветает перед Кащеем как весна, заблудившаяся в подворотнях на излёте февраля, — куртка нараспашку, помадный след на щеке, в глазах искрится и плещется шальное. — Ты следил за мной? — Сдался ты мне. Просто гуляю, — Кащей чиркает спичкой о коробок и закуривает. — Но я знал, что ты пойдёшь именно этой дорогой. И один. — Нихера себе, ты уже и будущее предсказывать научился? — Вова недоверчиво прищуривается. — Ты что ли колдун какой-то? — Ну, раз уж я тебя околдовал… Вова закатывает глаза, но не язвит — улыбается. В нём сейчас ни злобы, ни настороженности, ни ледяных стен, в которые Кащей любит побиться лбом. Сошёл то ли с дворцовых портретов, то ли с икон, то ли с ума — пронзительно юный, очаровательный и пьяный. Кащей зажимает в зубах сигарету и принимается стирать с Вовиной щеки помаду. Помада некрасиво размазывается, и Кащей трёт по щеке зачерпанным снегом — Вова шипит и уворачивается, но Кащей не отстаёт, пока не расправляется с раздражающим отпечатком. Оттёртая щека горит красным — Кащей касается её почти невесомо, на грани сакральности. Проводит осторожно пальцем, которым часами ранее вжимал курок пистолета. Отстраняется от греха подальше. Выдыхает задумчиво дым. — Как поплясали? — От души, как в последний раз, — Вова покачивается из стороны в сторону, ловит отголосками мотивы танцевальных хитов. — А ты почему никогда на дискачи не ходишь? Несолидно? — Не моё, — уклончиво отвечает Кащей. — Да ты не умеешь просто. — А чё там уметь? Два притопа, три прихлопа? — Ну вот ты походу даже так не умеешь, — дразнится, дрянь, провоцирует, как детсадовец, нарывается непонятно на что. Кащей хмыкает, смиренно молчит на Вовины насмешки. Хватает резко за руку, растерявшегося и податливого, прокручивает его, как неуклюжую одноклассницу на сцене актового зала и рывком тянет на себя, подставляет ладонь под спину и застывает лицом к лицу — только розы в зубах не хватает. Справедливости ради, Кащей обалдел сам с себя. Вове обалдеть бы ещё сильнее, ужаснуться даже, вырваться и подправить нос ударом кулака, но он только прыскает. Смешно ему, пиздюку, а Кащей уже и не знает, какие ещё фокусы выдаст под его чарами — он и мячик на носу прокрутит, и в огненное кольцо прыгнет, и под дудочку поскулит, а Вова с него лишь похихикает. — А если кто-то увидит? — А не плевать ли мне? — Кащей доволен собой как никогда. — Это мой район. Он понимает, что нагло пользуется моментом — пока Вова хмельной и дурашливый, пока без колючек и плавящийся, пока не хмурится угрюмо, выискивая всюду подвох, а сам льнёт к рукам, будто заскучавший без ласк уличный кот. Но опять же — всё по справедливости — Вова давно бы уже пресёк Кащеевы вполне считываемые подкаты, спонтанные нежности и прочие странности, если бы так уж им противился. Вова ведь тот ещё самовлюблённый говнюк, ему нравится нравиться, а уж нравиться Кащею — та ещё услада для воспалённого эго, и вот уже все предрассудки, запреты и пацанские устои загадочно отходят в сторону, неловко прошаркав ножками. Да и не цепляют, звонко хохоча, под локоток, когда что-то не устраивает или противно — Вова же постоянно цепляет под локоток. Вова всё же выбирается из Кащеевых рук, чуть пошатываясь и вяло фокусируя взгляд. Пружинит всем телом, неугомонный, то ли вот-вот закачается неваляшкой, то ли закрутится юлой и пробурит собой сугроб. — Не замёрз? — любезно интересуется Кащей, отбрасывая в снег окурок. — Нет. Но хочу домой. — Умаялся плясать? Я провожу. — К тебе. Кащей картинно изумляется, упирает руки в бока. — Вот так просто, Вов? Разок тебя прокрутили, и ты уже не у себя ночевать собрался? — Да иди ты, — Вова хрюкает, отбивая руку, потянувшуюся щипнуть его за нос. — Такие нынче нравы у молодёжи? Срамота-а-а, поглядите, люди добрые, — Кащей оглядывается по сторонам и укоризненно тычет в Вову пальцем, — вот оно, нынешнее воспитание, вот она, черноокая бессовестная блудница! Притормозить бы, а то Вова и взбрыкнуться может. Но Вова в другом настроении — открывает рот и в порыве вредности кусает Кащея за палец. Кащей на эту пиранью выходку с интересом вскидывает бровь. — А говорят ещё, что из нас двоих я самый бешеный. Ну-ка стоять, — Кащей ловит Вову за капюшон и разворачивает к себе. — Правильно говорят, — Вова задирает голову, позволяя застегнуть на себе куртку. Смотрит на Кащея со странным предвкушением, будто тот не собачку прокатывает по молнии, а остриём лезвия ведёт в миллиметре от его горла. — Боятся все тебя. Не проеби. Кащей смотрит, как дёргается над замком кадык, смотрит в Вовины глаза и усмехается. Когда Вова говорит такое, то именно таким и хочется быть — устрашающим и смертоносным, отмороженным в крайней степени и невменяемым до состояния ублюдочности. Одному встать против толпы, усадить Вову на лучшее зрительское место, мол, наблюдай, как я разорву их всех в клочья — для тебя. Они идут мимо забора детского садика — погасшие окна и заметённые снегом качели, вырезанные в деревянных столбах зверята-уродцы гробят детям психику, облезлые веранды украшены гирляндами из цветных флажков, неподвижных в стылом безветрии. Затишье и безлюдье, единственный в округе фонарь заменяет луну — светит как лампочка над настольным городком, собранным и склеенным наспех из бесполезного хлама. — Я хочу сделать кое-что внезапное, — говорит вдруг Вова, резко остановившись прямо перед Кащеем — ярко, будто вспышка фар по глазам. Кащей застывает настороженно, смотрит на Вову внимательно, ждёт совсем не того. Думает, что вот Вова сейчас потянется совсем близко к лицу, коснётся выдохом губ, но тот наоборот — расставляет в стороны руки, улыбается и падает спиной назад. Кащей отмирает. Вова лежит в мягком сугробе в позе морской звезды, ворошит вокруг себя снег, радуется беспричинно, но так по-дурному искренне — смешной капитошка посреди угрюмости, весёлая капелька летнего дождя и разноцветье радуги. Растрёпывается башкой и улыбается — ослепительно, как он умеет, чтобы Кащею раздробило по каждому ребру. — Жопу застудишь, балбес. — Падай ко мне, — Вова подманивает рукой, приглашая. — Воздержусь. — Да ты заебал! На танцы со мной не ходишь, в сугробе не лежишь, — Вова раскидывает вокруг себя снег, капризничает, как ребёнок на полу магазина игрушек. — Не поддерживаешь никак моё увеселительное настроение! Я, блин, танцую, а ты стоишь столбом, я падаю, а ты… — А я ловлю, — спокойно договаривает Кащей, протягивая руку. Вова вздыхает, как маятником качая согнутым коленом. Ловит Кащееву руку и кряхтит, нехотя отрываясь от земли. Кащей поднимает его одним рывком, и сегодня именно такое настроение — ловить его, буйного, и тянуть к себе, чтобы не сорвался и не улетел воздушным змеем в небо. Вова от таких вывертов гравитации едва не валится в сугроб теперь уже носом, но Кащей вовремя подцепляет его за капюшон и возвращает в равновесие — подумывает уже просто закинуть его себе на плечо и так с ним идти до дома, хоть целее будет. Вова деловито отряхивает штаны, растирает намокший из-за снега затылок. По-мартышечьи подвижный и вертлявый — то ли от выпитого, то ли от плясок, то ли в нём и правда вовсю гудит весна, хоть до неё ещё неполные две недели. Но Кащей от него взгляд отвести не может, так глупо об него разбивается среди раздолбанности дворов и непроходимости троп, что даже неприлично. — Никогда не гасни, Вов, — говорит он в странном порыве. Сам не понимает, с чего оно вдруг вырвалось — почти завет, почти мольба. Как в том самом мультике про светлячка из морских глубин — свети, свети, свети. Вова склоняет голову набок, хмурится. Подцепляет на Кащее шарф, накидывает один конец поверх другого. — Ты какой-то грустный сегодня. — Разве? — Кащей усмехается. — Не будешь со мной дружить, когда я грустный? Вова серьёзным держится пару секунд, и вот уже улыбка ползёт до ушей. Похлопывает Кащея по плечу — вот это правильно, это по-пацански. Не то что Кащей, которому позорно и нестерпимо хочется целоваться. — Пойдём домой, — от Вовы это звучит так, будто у них с Кащеем всегда был один дом на двоих — нора с вечным бардаком и проделками барабашек, с забитыми ватой окнами и грохочущей балконной дверью, с подтекающим краном в раковине и лаем соседской собаки, с тянущейся по полу полосой света, красящего в рыжий нестиранную тюль под первые птичьи трели. Странно думать о таком, но Кащей давно уже шагнул за черту дозволенного, мысленно надевает на Вову венок из полевых цветов, а на себя — любовно связанную петлю. Они уходят, оставляя на снегу вереницу переплетённых следов. Единственный зажжённый фонарь гаснет прямо над их головами. // Есть нечто завораживающее в том, насколько Кащею привычны подобные вещи: обаятельно улыбаться, пока пальцы поглаживают рукоять спрятанного в кармане ножа; на разговорах с главарями незаметно переглядываться с Вовой, одновременно с ним считав неуклюжий пиздёж в чьих-то словах; всегда думать на два шага вперёд, припасать компроматы для смуты и стравливания, выжидать из темноты угла, улавливая малейшие шевеления сплетённой им паутины; всегда отшучиваться, разбавлять хохмой накал, даже держа руку на чужом горле; всегда класть Вову к стенке и самому ложиться рядом — будто отгораживать от края, чтобы вдруг никуда не делся, оберегая всю ночь от чего-то незримого. Кащей смотрит в потолок — белёсый отсвет от окна наползает на стыки и трещины, в неровностях и плясках теней, если прищуриться, можно вообразить движения мёртвых планет. Вова спит под боком — по дороге так и не проветрился, в квартиру завалился только ещё больше захмелевший, задорно что-то напевал и зачем-то чуть не оборвал в ванной бельевую верёвку, выклянчил чай, ушёл в комнату раздеваться и, пока Кащей ставил на плиту чайник и искал по зачуханным кулькам съедобное печенье, бесцеремонно влез под одеяло и беззаботно уснул. Чайник свистел, а Кащей стоял в дверном проёме и смотрел на спящего Вову, и что-то внутри ломалось, со скрипом чинилось и ломалось вновь. Сторожить чей-то сон Кащею странно. Обычно в его постели никто надолго не остаётся, да и Кащей никого не задерживает — вытравливает сигаретным дымом и грубостью фраз, порой даже не выходит провожать и не чувствует себя мудаком, слыша оскорблённый удар входной двери. Кащей не таит в себе трепета к картинке, в которой чьё-то тело греет половину его ложа до самого утра, но только лежащий рядом Вова кажется чем-то правильным, пускай и раздетый не им и нецелованный, вместо своей кровати и любой другой уютной хаты с какого-то перепугу выбравший Кащеев прокуренный хламовник — цени и не проеби, как говорится. От сраного потолка отвлекает глухой стук — Вова во сне ударяется коленями о стену, издаёт то ли стон, то ли рык, вскидывает руку и переворачивается на спину. Снова сдавленно рычит и мечется по подушке, выбивается дыханием из ритма и выгибает шею — на бледной коже проступает испарина, вдоль россыпи родинок бьётся взбухшая вена. Кащей приподнимается на локте, всматривается в болезненно сомкнутые веки и цепляет Вову за плечо, удерживает паучьей хваткой и чуть встряхивает. — Вов? — зовёт он, тряся всё сильнее. — Вова! Ну-ка выныривай ко мне. И он правда будто выдёргивает его из ледяных вод — Вова просыпается резко, распахивает глаза на оборванном вдохе, подскакивает и сжимает в кулаке край одеяла. Пытается отдышаться, пока Кащей держит его крепко за взмокшее плечо. — Блять, — выдыхает шумно и закрывает руками лицо. — Воды принести? — Ага, и валидол под язык, — Вова морщится, отворачивается стыдливо. — Я ж не бабка тебе. — Кряхтишь именно как бабка. Вова пихает Кащея локтем, взбивает подушку и ложится к нему спиной — сжимается весь, умудряется стать совсем каким-то мелким, сворачивается в клубок не котёнком, а затаившимся змеёнышем. И он же во всём такой — всполошить, перепугать и поднять на уши, а потом сныкаться, будто ничего и не стряслось. Кащей молча пристраивается рядом, подперев рукой голову. Нависает, чтобы наблюдать, чтобы не упустить ни единой ложной тени на лице. Вслушивается хищно в то, как выравнивается в темноте шаткое дыхание, кладёт руку на плечо, оглаживает до острого локтя, усмиряя и успокаивая понемногу. — Что тебе снилось? — Да так, — бурчит Вова в подушку. — Пусть там оно и остаётся, чего рассказывать о нём. Кащей смотрит, как утраченная безмятежность пытается коснуться заострённых черт. Снова гладит по плечу, наклоняется и прижимается губами к виску, запечатывая и плавя, своей же нежностью проходится по себе надрезом. Казалось бы, есть возможность отыграть всё назад, но Кащей даже не шевелится. Секунда, чтобы отшатнуться и сделать вид, будто губы сошли с ума и удумали жить своей жизнью. Две секунды, чтобы убрать уже руку с плеча, зевнуть для большей беззаботности, почесать задумчиво ляжку под одеялом. Три секунды, чтобы его выгнали к хуям из его же квартиры — какой зрелищный спектакль они бы устроили на лестничной площадке, аплодировал бы весь подъезд и пригнанный среди ночи участковый. Может, им просто подраться хоть раз по-человечески? Вова же от Кащея даже по лицу никогда не получал, удивительное дело, все возраста в воспитательных целях хоть разок познавали Кащеев кулак — и только Вова познал свою избранность и нагло, зараза, ею пользуется. — Прости, что разбудил, — вдруг говорит Вова, и, чтобы у Кащея совсем уж в голове сирена взвыла, кладёт руку поверх его руки. Держит совсем немного — у них всё на секундах, господи, никакой долговечности — и убирает обратно под подушку, будто померещилось. Ну и как тут быть? Как с ним драться, когда хочется спрятать от всех в кольцо рук и излечивать кошмары поцелуями в висок? — Да я и не спал. — Я храпел? — Да нет, кстати. Ты вообще очень тихо лежишь. Как труп. — А чего не спал тогда? — Ну вот так. Лежал на тебя смотрел. — Жуть какая. — Сон твой оберегал. Херово справился, как видишь. — Открой форточку на чуть-чуть, жарко. Кащей отлипает от Вовы неохотно, целует в плечо и поднимается с дивана. Подходит к окну, одёргивает штору и открывает форточку. Обрамлённый чёрный квадрат неба прячет звёзды под ядовитым дымом, ночь пахнет гарью, кислятиной и жжёнными покрышками. — Вот суки, навоняли заводом опять, — гаркает Кащей в пустоту спящего двора. Втягивает носом загаженный воздух и мычит с наигранным удовольствием. — М-м-м, ну что за диво сраное. Мы дышим отравой, Вов, вдыхай полной грудью. — Красота же, — отзывается Вова, развалившись поперёк дивана. — Пахнет домом. Кащей мог бы смотреть на него хоть вечность. Вова лежит, закинув голову и изогнув шею, видит комнату и Кащея у окна вверх ногами — как иронично, у него же весь мир вверх тормашками, будто он выкручивает на качелях солнышко или болтается подвязанный за ноги под потолком. И он так неправильно красив для их убогой реальности, для прожжённого кровью пацанства и для темноты этой комнаты — глаза как лезвия, даже когда он улыбается, чёрные и жгучие, прям как в песне пелось, чтобы вцепилось страшной напастью и не отпускало, сколько себя ни терзай, сколько ни подмешивай в кровь кратковременное небытие. Невыносимо, Вова, ты и глаза твои, пшеница волос и искусанная линия губ. Иди нахуй, Вова, вот что хочется сказать, но Кащей слишком гостеприимен. — Спать-то будешь, красота? — Без тебя — нет. Эти слова Кащей мысленно гравирует себе на надгробье. Улыбается, позволив себе нечаянную мысль о том, что взлелеянную нежность необязательно втаптывать с окурком в асфальт. И город, наверное, правда травит их чем-то губительным, путаницей исхоженных троп подводит к необратимому, по ночам закладывает под решётку рёбер часовой механизм. Наверное, Кащей всё-таки не умеет предсказывать будущее, иначе знал бы цену моментам, когда до Вовы — всего-то несколько шагов по скрипучему полу. До неизбежности — одно неслучайное касание. До дома — сквозь темень дворов по его следам на снегу. .