ангелу хочется падения

Воля многочисленных небесных тел переплетается в единый узел. Их глаза широко раскрыты, на их лицах застывают жуткие улыбки, они смотрят друг на друга с одинаковым, туповато-бессмысленным выражением лица. Он содрогается всем телом, чувствуя, как трепещут маленькие крылья, издавая тихий, жалобный шелест. Он был рожден, чтобы стать частью этого момента. Теперь все взгляды устремляются на него. — Добро пожаловать. Добро пожаловать на Пенаконию. Семья позаботится о вас.

***

Он как будто неживой: не в том смысле, что мертвый, а в том смысле, что он как будто не из этого мира, не часть этой реальности. Об этом думает мужчина, ребром ладони нежно касаясь холодной мраморной щеки. Воскресенье смотрит в сторону, его точеный профиль завораживает взгляд: остывший, его кожа будто покрыта инеем. Его тонкие бледные губы слегка приоткрыты. Сверкающее золото глаз плавит: пустое, оно так притягательно. Из всего, что Авантюрину удавалось заполучить, помимо своей свободы, этот — самый драгоценный трофей, это — самое красивое из всего, что ему довелось увидеть. Галовианцы, все до одного, знаменитости вселенной. Рожденные привлекать внимание своим завораживающим голосом и проникновенной, таинственной улыбкой, они, должно быть, никогда не знали ни нужды, ни потерь, ни голода, ни крови, ни страха. Счастливчики судьбы, вряд ли они когда-либо испытывали на себе ее несправедливость. Он предполагал, что, увидев его, будет испытывать чувство сродне презрению, но, просчитывающий все шаги наперед, никогда еще не промахивался так сильно. То, что украшает уши галовианцев, называется просто перьями. То, что украшает этого мужчину, можно назвать только крыльями, настоящими, маленькими крыльями. Ангелоподобный, богоподобный, он встретил его в вестибюле с вежливой, обворожительной улыбкой. Он стоял, застыв в нелепо-вычурно-элегантной позе: заложив одну руку за спину, жестом другой руки, облаченной в белую перчатку, он обводил рукой холл, демонстрируя прелести отеля, напоминающего большой муравейник. Отвечая ему такой же вызубренной, обаятельной улыбкой, Авантюрин думал о предстоящей сделке — и о том, как ему хочется сорвать перчатки с рук и прикоснуться к его обнаженной коже. Он почти не слушал его, только кивал с кровожадной улыбкой, способной сбить с толку любого, но только не этого выхолощенного, элегантного мужчину. Его голос очаровывал, трогал что-то внутри, дергая за какие-то невидимые струны… Интересно, какие секреты скрывал этот мягкий, отсутствующий взгляд? — Добро пожаловать на Пенаконию, — говорил Воскресенье, лично сопровождая его в номер. — Семья позаботится о вас. «Не сомневайтесь, — думал Авантюрин, положив пальцы на ручку двери и задержав взгляд на красивом, холодном лице. — КММ тоже позаботится о вас». Уголок рта Воскресенья вдруг отчего-то дернулся вниз. Он отвел глаза, посмотрев в сторону, и Авантюрину показалось, что он побледнел, посерел еще больше. Он открыл для себя в этом маленьком странном мгновении неестественную безжизненность чужих рук, наделенных такой большой властью. Любопытно. Любопытнейший из всех. — О, я не сомневаюсь, — губы растянула очередная фальшивая, сладкая улыбка. — Пожалуйста, позаботьтесь обо мне… Господин Воскресенье. ㅤ ㅤ ㅤ Воля многочисленных небесных тел переплетается в единый узел. Их глаза широко раскрыты, на их лицах застывают жуткие улыбки, они смотрят друг на друга с одинаковым, туповато-бессмысленным выражением лица. Он содрогается всем телом, чувствуя, как трепещут маленькие крылья, издавая тихий, жалобный шелест. Он был рожден, чтобы стать частью этого момента. Он не хотел этого, но он должен был это сделать. Ради сестры. Чтобы она могла улыбаться… И петь. Исполнить свою мечту. Теперь все взгляды устремляются на него. И он чувствует, что тоже улыбается. Это конец для него. ㅤ Добро пожаловать на Пенаконию. Семья позаботится о вас.

***

Он как будто неживой: не в том смысле, что мертвый, а в том смысле, что он как будто не из этого мира, не часть этой реальности. Об этом думает мужчина, ребром ладони нежно касаясь холодной мраморной щеки. Воскресенье смотрит в сторону, его точеный профиль завораживает взгляд: остывший, его кожа будто покрыта инеем. Его тонкие бледные губы слегка приоткрыты. Сверкающее золото глаз плавит: пустое, оно так притягательно. Его хочется испить до дна, словно самое дорогое, изысканное шампанское во всей галактике. Его ледяное тело не прижимается к нему, он сам его к себе прижимает, но чем он ближе, тем горячее ощущаются эти прикосновения. Авантюрин рвано выдыхает ему в самое ухо, крепче, нахальнее сжимая холеные пальцы на белых одеждах, словно проверяя, как далеко он может зайти… А Воскресенье ему позволяет, снова и снова. Шаг в сторону — потерявшись в полутьме, в плотном жаре чужих кружащихся рядом тел, они пробираются в самую глубь зала, — и он поднимает дрожащую от переполнявшего его кровь экстаза руку, опускает ладонь на мягкий затылок и давит, вынуждая прижаться к себе. Его талия восхитительно узка, но он не кажется хрупким; его худое, но сильное тело так напряжено, что кажется каменным. Как изысканный фарфоровый сервиз с золотой росписью, как сияющая жемчужина, только что выпавшая из морской раковины. — Вы самый приятный выигрыш за этот вечер, — томно шепчет Авантюрин на самое ухо и прикусывает нежную мочку, посылая ощутимый, болезненный импульс по всему его телу. Мужчина в его руках — ничье имя ему еще не хотелось так узнать — вздрагивает, крылья дергаются, слабо трепыхнувшись в ответ на прикосновение, и Воскресенье вскидывает голову, глядя на него блестящими в полумраке зала глазами. — Не смотрите на меня так. — Как? — Звон джазовой музыки непростительно громкий, почти заглушающий мягкий тембр его красивого, стелющегося кругом голоса. — Как будто вы ничего не знали, — Авантюрин толкает его, крепко держа за запястье, и поворачивает спиной, опуская ладонь на живот и как будто вдавливая в себя этой хваткой. Он со свистом выдыхает, чувствуя, как кружится голова. — Вы осознавали все риски. Они продолжают импровизированный танец. Рука Авантюрина скользит ниже — это хамоватое движение, пожалуй, даже грубо, но он не может остановиться, буквально не может себя контролировать, потому что все его тело охватывает мучительным огнем. Это игра, это риск, в котором он так отчаянно нуждается. Это все равно что крутить барабан, приставлять к своей к груди пистолет и спускать курок. Осечка или выстрелит? Как далеко он сможет зайти? — Я не азартный игрок. Какая-то пышно разодетая пара эрудроидов толкает их, поспешно бормочет извинения, и продолжает танцевать, даже не глядя вокруг. Авантюрин провожает их покачивающиеся в такт мелодии спины искрящимся взглядом, а затем опускает ладони на плечи мужчины, притягивая к себе с новой силой. Выстрел — осечка. Осечка — выстрел. — Однако вы сыграли со мной. Скажите, господин Воскресенье… — Авантюрин медленно, как будто незаметно ведет их в сторону, к выходу из роскошного бального зала, и улыбка его становится все шире и шире. — Сколько стоят, — он запускает проворные пальцы под белые одежды и издает тихий, протяжный звук, ощущая наконец чужую обнаженную кожу. Холодная, гладкая, она напоминает поверхность драгоценного камня. Это пьянящее прикосновение — еще одно откровение. Вау, это снова осечка. — Сколько стоят ваши секреты? Воскресенье наклоняет голову, длинные, мягкие пряди волос падают на его лицо, но пальцы вдруг резко цепляются за запястье руки, зашедшей так далеко. Он сжимает их, но не пытается отстранить. Это больше напоминает попытку контроля, как будто он думает, что если сделает так, то может представить себе, что он сам заставил его к себе прикоснуться. Похоже, даже в такой ситуации Воскресенье все еще пытается контролировать все происходящее вокруг. Авантюрин прижимается к нему сзади, жарко выдыхает куда-то в район шеи… — Сколько стоят ваши секреты? — напирает он, замечая впереди за мраморными колоннами дверь, ведущую в боковой коридор для прислуг. — Господин Авантюрин, — с улыбкой отвечает Воскресенье, и Авантюрин удивляется тому, как ровно и невозмутимо звучит его голос. — Ни ваших, ни чьих-либо еще средств не хватит, чтобы выведать тайны Семьи. Он чувствует, что дрожит, но снова делает ставку, когда сжимает пальцами острый подбородок. Опрометчивый импульс, но он упивается этим мгновением вседозволенности — до чего сладкая, наивная греза. — Этой ночью мне нужны только вы, — ухмыляется Авантюрин, усиливая хватку. ㅤ ㅤ ㅤ Воля многочисленных небесных тел переплелась в единый узел. Их глаза широко раскрылись, на их лицах застыли жуткие улыбки, они смотрели друг на друга с одинаковым, туповато-бессмысленным выражением лица. Он содрогнулся всем телом, чувствуя, как затрепетали маленькие крылья, издавая тихий, жалобный шелест. Он хотел убежать и спрятаться, но мог только заплакать от обескураживающего ужаса. Продолжая улыбаться, они тоже заплакали. Но вместо слез по их лицам скатились горячие капли крови. У него не было выхода, и поэтому он улыбнулся. Теперь он часть этой воли. Это единственный его секрет. ㅤ Добро пожаловать на Пенаконию. Семья позаботится о тебе. ㅤ

***

Обнаженная форма азарта, свобода и вседозволенность, кружащие голову. Птица, загнанная в угол клетки и птица, закованная в ошейник и цепи… Недосягаемый, недоступный, он кажется таким соблазнительным, что прикосновения к нему ощущаются, как прыжок в бездну. Самая высокая ставка. Самый грязный секрет. Самая отчаянная попытка. Руки Воскресенья безвольно повисают вдоль тела, пока его прижимают к стене, но он поднимает подбородок, приоткрывает рот, как будто ему не хватает воздуха, и неотрывно смотрит из-под длинных ресниц. Этот взгляд гипнотизирует, от него подкашиваются колени, и Авантюрин отвечает ему таким же, скользя руками, лишенными всякой совести, по запретным местам скованного в белые, чопорные одежды тела. Это похоже на то, что игра продолжается, и в Мире грёз они оба в выигрышном положении, потому что достаточно только проснуться, выйти из мягкого чрева роскошной раковины, и от этого развязного, странно-ненормально-лихорадочного момента ничего не останется: только зыбкие, несуществующие воспоминания о проведенной ночи. После пробуждения их будет связывать только эта незримая красная нить. Ложная память. Прикосновения, которых не было в реальности, слова, которые не были сказаны, тайны, которые не были показаны. Как удобно. Нужно только сделать вид, и ничего из этого попросту не будет существовать… Ничего. Только клейкая пустота. Тело наполняется иллюзорным жаром. Он сжимает пальцы вокруг тонкой шеи, давит, наблюдая, как жадно глотает воздух запрокинувший голову мужчина губами, растянутыми жуткой, до невозможного красивой улыбкой. О чем он думает? Почему улыбается? Ему хочется знать о нем все. Глава Семьи, голос всей Пенаконии, Воскресенье тает, сжимается в его руках, беспрерывно дергает крыльями, как будто и правда ему отдается. И хотя Авантюрин знает, что это ложь, он все равно наполняется чувством глубокого удовлетворения, то ослабляя, то усиливая хватку, лаская чужое тело, дергая за края одежд и срывая с губ тихие вздохи. — А я вам действительно нравлюсь, — повторяет Авантюрин сказанное ранее, прижимаясь к нему всем телом. Они соприкасаются лбами. — Это вы пришли сюда за мной, — слабо двигается Воскресенье, уходя от особо настойчивого прикосновения. — Нам обоим этом выгодно. Его паучьи пальцы цепляются за ремень брюк и бесцеремонно дергают, отрывая Воскресенье от стены. О стены пустого, длинного коридора разбивается эхо тихих, сорванных вздохов. — Это игра, господин Воскресенье. Я не люблю проигрывать, но слишком легкая победа не принесет мне никакого удовольствия. Так что, вы позволите мне? Молчание безудержно трепещущего сердца. Он выжидает несколько мгновений, прежде чем пустить руку глубже. — Продолжайте смотреть на меня, — Авантюрин улыбается. Эта улыбка — вечный отпечаток боли на его губах. И Воскресенье смотрит — все тем же нечитаемым, сторонним взглядом наблюдателя. Как будто не здесь, как будто не отсюда. Он даже не краснеет, его бледная кожа только отражает лунный свет, бьющий в витражные окна. Ангел во плоти. Не человек, а как будто эманатор. — Вы проиграете, — выдыхает Воскресенье, и вновь вежливо улыбается, как будто не позволил чужим рукам забраться так глубоко, не позволил дергать на себе одежды, не позволил этих наглых, обжигающих ласк, не позволил подобраться опасно близко. — Ваше падение неизбежно. Авантюрин цепляет взглядом очаровательный излом его тонких бровей и почти нежно, но не без лукавства, целует место, где пролегла как будто удрученная складка, а потом толкается вперед, с неутихающей жаждой наблюдая за дрожащими от сдерживаемого удовольствия губами. — О, разумеется. Вы ведь пообещали позаботиться обо мне, господин Воскресенье. Его движения становятся все более частыми, судорожные прикосновения ощущаются даже болезненными, и он не может сдержать удовлетворенного стона, когда пальцы Воскресенья все же слабо смыкаются вокруг его запястья, а сам он запрокидывает голову, разрывая зрительный контакт. Ещё одно откровение — он изумительно, так вкусно пахнет, как и подобает галовианцу… Ему не требуется никаких дорогих парфюмов, это его естественный, восхитительно терпкий аромат. Как непростительно он красив, и как упивается Авантюрин его слегка растрепанным видом, доводя их обоих до этой точки невозврата, импровизированной свободой, развязавшей им обоим руки. — Ну же, смотрите на меня. Знаете, мне ведь известен один ваш секрет… Хотите, расскажу его вам? Авантюрин проводит языком по губам, вновь встречая его замораживающий на месте взгляд. Он тянется к нему, не в силах бороться с гипнотизирующим притяжением, проводит губами вдоль щеки, вдруг ощущая соленый вкус. Воскресенье вздрагивает всем телом, его пальцы сдавливают его запястье сильнее, а он ведет влажную дорожку выше, до самого уголка глаза, чтобы узнать больше. И он узнает, стоит губам коснуться влажных, потяжелевших ресниц. И, прежде чем его руки испачкаются вязко-липким, а губы сцелуют крохотную соленую каплю, он слышит странный, неественный звук. Воскресенье смеется — тихо, но так заливисто, как будто на грани. Колени подкашиваются от пронзительного всплеска удовольствия, ощутившегося как холостой выстрел. Авантюрин падает на него, цепляясь одной рукой за шею. — Нет, — шепчет Воскресенье не ему на ухо, а куда-то в повисшую звенящую тишину, цепляясь за него в ответ с такой силой, словно утягиваемый в омут. — Ты ничего не знаешь. И мы оба обречены. Только я знаю. Все давно решено. …Семья позаботится о нас. Это единственный его секрет. Авантюрин только усмехается, сжимая пальцы на белоснежном вороте. Стеклянные золотые глаза вновь смотрят на него. Воскресенье не убирает руку, продолжая держать его запястье, и, кажется, ни собственный неподобающий вид, ни произошедшее между ними, нисколько его не тревожит… И Авантюрин касается подушечкой пальца краешка чужих губ, на которых только что отплясал последний отблеск смеха. Эта игра, что может стать для него последней, не будет скучной. — Добро пожаловать на Пенаконию.