Расшитый платок

Он не только педераст, но еще и либерал.

А.А. Киреев, дневники.

      Ингвар совершенно точно был человеком, жадным до знаний, до опыта и открытий. Со рвением дерзкого ученого он рухнул в Митины объятья — и стал вить в них свое исследовательское гнездо, тут и там разбрасываясь взбудораженными речами.       О, как ему было хорошо в их отношениях!.. Митя видел и чувствовал это, и ему самому на душе становилось легко. Не разобрался даже толком, с чего бы Ингвар по щелчку пальцев принял эту их игру и с чувством самоотверженности занял высокий пост, отдав все карты, выбив высокие очки в костях и смухлевав там и тут. Тешил свои атеистические принципы этой грубой метафизикой? Изнывал без нового и буйного, как подсолнух без солнца?       Как бы то ни было, возлюбленным он оказался страстным, пылающим. Ни одно прикосновение не оказывалось лишним или ненужным, неуместным: каждый жест свой Ингвар как по линейке измерял, полагалясь в силе и продолжительности на какой-то посаженый в грудь компас. Поцелуи… Что за поцелуи! Чуткие и мягкие, ни разу — ни единого разу! — не слюнявые или душные! Ни одного слова, предвещающего ссору или выяснения отношений; такая непоколебимая уверенность в себе, в Мите, в окутавших их обоих нитях… Мечта, сказка, роман, выписанный рукой счастливого писателя.       Если возлюбленный Ингвар являл собой сущность, далекую от ревности, грубости, мирских забот, то его сторона, проявляющаяся по ночам в постели, была совершенно иным явлением. У монеты две стороны, и обе разные, но Ингвар — золото с одной, а с другой — крохотное зеркальце, в какое Митя мог узреть только свои пороки, о которых прежде и не мог заподозрить.              Ингвар, раздевая его, открывал не только лишь его тело, но и вынуждал Митю оголять свою душу. Изучал руками и губами руки, ноги, грудь и живот, спину и плечи, шею и уши, щеки и бока… Повсюду мурашки, блаженно щипающие не привыкшую к подобным касаниям кожу.       И зеркальце сверкнуло, ослепив Митю, когда Ингвар, впервые оказавшись в его постели с нужным обоим намерением, удержал его в кровати и, заглядывая прямиком в глаза, запретил ему тушить свечи.       — С какой, позволь, любезный, спросить, стати?       — Как я в темноте буду видеть тебя? Мне хочется тебя наблюдать.       Нежно поцеловал в губы и бессовестно стал стягивать кальсоны, и чем глубже проникал его юркий язык, тем ниже оказывались штанины, тем сильнее у Мити закатывались глаза от предвкушения и неловкого стыда. За себя? За тело, неожиданно жадное до ласк?       Ингвар изучал, Ингвар никогда бы не упустил возможность попробовать что-то необычное, научиться чему-то новому, потешить готовый к революциям ум. Даже если эта революция происходила в постели с их телами и являлась закономерным следствием возраста.       — Ингвар, мне тяжело видеть твое лицо. Я вижу только похоть, это отвлекает от нежных чувств…       — Попробуй смотреть не на мое лицо, а ниже. Может, там найдешь что-то погрубее.       А сам исследует. Пальцами, ладонью. Ощущается так верно, что Митя даже забывает сделать вдох, а выдыхает уже тяжело и грузно. Детали, вылитые друг под друга, каждым своим изгибом. Даже, кажется, линии на ладони Ингвара точно повторяют всю горячую форму.       — Видишь, какой ты красивый. Я бы не мог без света этого увидеть. И рад, — поцеловал в губы, — что все-таки вижу.       Митя покраснел, почувствовал умилительный зуд в носу.       Митя уже потянулся, чтобы поделить с Ингваром это необычное ощущение, но тело возлюбленного переместилось к его ногам. Все так же исследуя, Ингвар принялся губами мазать по бедрам Мити, шепотом отпускать лестные комплименты его мышцам, оставлять тянущие пятна на бледной коже.       Его рот тоже, как выяснилось в результате научных взысканий, оказался недостающей Мите деталью, так удачно вобравшей в себя самую головку смазанного и изнывающего… что там вообще… в двигателях…       Не осталось мыслей, только ощущение чужих волос под пальцами, теплого затылка и этого вытягивающего, густого чувства, поражающего от паха — и до кончиков пальцев на руках и на ногах.       Горячий, пропитанный раскаленным медом шелк.       Митя испачкал губы Ингвара, всхлипнул все-таки от невнятного стыда за то, что с раздвинутыми ногами лежит и даже не пытается прикрыться, а Ингвар, смотря в глаза, сверкая бесстыдными зеркальцами, слизнул с губ белесые подтеки, вытер подбородок, ведя от него и от Митиного паха длинные, вязкие паутинки слюны. Ингвару, кажется, не стыдно. У него почти что научный интерес. Еще три ночи — и будет готов писать научную диссертацию.       Тьфу, подумал Митя, меня назовут объектом и будут вертеть, как птичку в клетке!       Сам Ингвар тоже подошел бы на эту роль. Как бы не строил из себя вид гордого владельца певчей птички, а сам перья носит. Бесстыдно, грубо.       Он приподнялся чутка, нависая над Митей, поцеловал его и, тяжело дыша ему в шею, забрызгал его живот своим семенем. Митя же лежал — и медленно, мучительно туго соображал.       — Мы что-то не так сделали.       — Кто сказал?       — Ингвар…       Митя все же нашел его, взял, но с тоской и обидой понял, что опоздал, что уже всю страсть Ингвар выплеснул ему на живот. И эта мысль показалась Мите такой смешной, что он стал смеяться.       Ингвар тоже посмеялся.       В следующий раз при свете свечей рассматривал обнаженного Митю, расхристанного на постели. Митя ощущал себя уставшим после битвы римским офицером, на теле которого верный соратник и любовник выискивал увечия.       Вот только храбрости в Мите не осталось. Он взмок — и это смущало. Он не знал, куда деть руки и ноги, куда глядеть. Стыдно даже самому себе признаться, что никогда до этого момента Митя не думал, что однажды ему станет неловко от своего нагого тела. Легко воображать себя любовником, когда вовсю хлещут еще подростковые мотивы.       А тут — целиком обнаженный. И, что еще хуже, ни капли не возбужденный. Тление от поцелуев и касаний прошло, они раздели друг друга — и все на том.       — Что ты там высматриваешь? — не выдержал Митя. Обида лопнула и наткнулась на раздражение, и покатился ком по снежному склону. — Хочешь уйти — уходи, нечего пялиться. Еще минута — и начну брать плату.       Ингвар рядом с ним краснел не сочно — от стыда и разочарования, а румяно и свежо, точно ему на щеки лепестки журавильника прилипали. Зарумянился он и сейчас, улыбнулся скромно и чуть весело. Распластал свои длинные, идеально подходящие пальцы на его животе, тронул пупок, вынудив дернуться.       Поцеловал. И Митя сразу простил ему его десятиминутный ритуал изучения. Ненадолго, правда, простил.       — Митя… Перевернись на живот, пожалуйста.       Митя взмок, испугался, да так сильно и резко, что глаза защипало от слез. Хотя, казалось бы, к чему эти эмоции, если он может двумя руками и небольшими усилиями сломать Ингвару трахею? К чему пугаться?..       К потерянному доверию, быть может?       — Мы разве о таком договаривались? — недовольно спросил Митя, накрыв ладонью ключицу Ингвара. Они у него были аккуратные и острые, вразлет. Для уверенности Митя еще и приподнялся на подушках, чтобы повыше быть и возмущенно глядеть на Ингвара — и чтобы удобнее было свести ноги.       Ингвар поднял брови — и румянец загустел маковым цветом. Испуг блеснул в его глазах:       — Мы бы подобное обязательно обсудили! Какая тут может быть спонтанность? Ты… Ты как вообще…       Смешавшись и закрасневшись окончательно, Ингвар сжал его кисть и отвел от своей ключицы, переплел их пальцы. Сидели друг перед другом голые, уже как неделю любовники, переплетали пальцы — и боялись невесть чего.       — Давай проясним.       — Ты вот серьезно сейчас хочешь начать что-то обсуждать?       — Да, потому что мы очевидно друг друга недопоняли.       — Ты молча пялился на меня полчаса, я что вообще мог подумать?       — Ты молчал все это время! Как я мог понять, что тебе неприятно?       Митя вспыхнул, но любая краска тотчас же вымылась из его лица. Глаза заволокла тьма, провалы глазниц дыхнули холодом. Ингвар даже не дрогнул, не отшатнулся, только свел брови и крепче сжал замочек из их пальцев. Возмущение Мити прошло так же быстро, как и появилось.       — Нужно же говорить, — произнес Ингвар и подсел ближе, бедром к бедру, вжал их сплетенные пальцы в свой живот. — Думаешь, я возмущусь и уйду?       Митя энергично кивнул и посмотрел на него взглядом, наполенным такой печалью, тоской, обидой и стыдом, что Ингвар тут же лег рядом и обнял его, расцеловал в щеку и волосы.       Так же мягко и тепло Ингвар повернул его на живот и стал гладить его спину и плечи, не опускаясь ниже поясницы — хотя взглядом, быть может, забрался куда угодно.       — Я сейчас скажу вещь, от которой ты возмутишься… — Ингвар ногтями небольно поцарапал его бока и продолжил костяшками разминать лопатки. — Йоэль мне рассказал, что у тебя есть причуда. И она гложет тебя.       Договорив, Ингвар широкими жестами обвел его плечи, добрался до локтей и обратно, к рельефу лопаток, выше — к шее и ниже — вдоль дола позвоночника. Митя понял его без слов и тихонько выругался, обнимая подушку, и впечатал в конец:       — Остроухий…       Замер, когда дыхание Ингвара тронуло его ухо.       — Митя, это же прекрасно. — Ингвар сжал пальцами его пояс, послав жар по всему телу, и, с силой надавливая, повел выше, под самые подмышки. И вновь огладил трапецию спины. — Вот это все. Это потрясающий труд, все равно, что вытачивать фигуру из камня. Ты как статуя. Со всех сторон идеален. Со сколами, конечно, и потертостями, но это следы.       Митя зажмурился.       — Ты когда успел заделаться философом? Вроде все то тут, то в училище, а такие речи держишь…       Ингвар усмехнулся, лег рядом.       — Спасибо, — искренне произнес Митя, не поворачивая к нему головы. И добавил, чтобы тот не возомнил о себе лишнего: — Наверно. Эта речь все равно не избавляет тебя от штрафа за сорокоминутное разглядывание моего тела.       — Можем заниматься этим без свечей.       — Тебе ведь видеть надо.       — Я уже запомнил все, что хотел, — довольно произнес Ингвар и обнял его, привстал, дабы дунуть и погасить свет.       Митя против воли вздрогнул.       — Давай сегодня просто так полежим, — глупо и насквозь испуганно почти что попросил он.       Ингвар на мгновение оторвался от него — и накрыл обоих тяжелым одеялом.       — Митя.       — Что еще?       — Мить, если тебе неприятно, я уйду.       Его рука согревала пояс, его дыхание грело макушку, его слова отогрели что-то в груди, и вся, вся его фигура предстала в новом свете, но… Митя сам себя ненавидел за свою тупую, жалкую неловкость. Он не мог расслабиться. Его стыдило, что он смущается при Ингваре, и стыдился он еще сильнее за то, что вообще смел ставить Ингвара ниже себя. Слезы защипали нос.       — Если тебя не затруднит, — тяжело произнес он и напряженно стал ждать.       Удара, царапины, гнева. Чего угодно.       Но никак не ожидал поцелуя в макушку.       Ингвар выскользнул из-под одела, укрыл Митю получше, набросил на свое голое тело снятые Митей кальсоны и ночную рубаху — и у двери махнул рукой:       — Спокойной ночи, Мить.       — До завтра.       — До утра.       И даже не оставил в тишине ощущение виновности.       В следующий раз Ингвар вновь вывел Митю на разговор. Они целовались, устроившись в гнезде из подушек и забравшись под плед, и Митя не знал, хотел ли приступить к дальнейшему, или же лучше оставить так — невинно и мягко. Ингвар же сам за него решил. Лег сверху, обняв за пояс и сложив руки под его спиною, и заговорил:       — Я, может, слишком поторопился тогда, впервые. Не спросил ничего толком, а уже устроил настолько грубую сцену.       — Ингвар, да в чем дело? Ты за завтраком смущаешься моему отцу пожелать доброго утра, а тут…       — Мне просто спокойно, — пробормотал Ингвар с долей какой-то обиды и… стыда? — Рядом с тобой приятно, тепло. Ты сильный… Да и много какой еще. Мы же не будем никогда навеки вместе, так что зачем я буду пытаться что-то из себя строить?       Митя уставился в потолок, а потолок размазался из-за слез.       Ингвар взял его лицо в ладони и поцеловал.       В этот раз они заснули в обнимку, в тех же подушках. На рассвете Ингвар проскользнул к себе в комнату, оставив на прощание поцелуй в лопатку.       Митя половину дня изнывал. Взял у отца книгу и засел за чтением в его же кабинете, настолько закутавшись в уединение, что чайник велел оставить тут же. И пил, пользуясь отсутствием свидетелей, через носик, пока уставшие глаза путешествовали по печатным строкам книги. Как назло, Салтыков-Щедрин писал о браке, о блуде, о грехах. Мите и без него плохо было, хоть волком вой. И правда — чем плохо? Носишься по полям, неугодных пастью хватаешь. Все степи да луга.       Устав от чтения и тяжелых мыслей, Митя облачился в самый свой невзрачный сюртюк, повязал один из пресных фулеров старомодным, скромным узлом, накинул на плечи пальто с двойной оборкой и, вздохнув печально и горько, сунулся на улицу с целью совершить моцион. Каменная кладка улоки привела цокающие каблуки его штиблетов прямиком под сень высокого, темного строения, во фронтоне которого деликатно значилось и его предназначение: «Библіотека».       В регистратуре было пусто. Столик пустовал. Митя прокрался дальше, в протяжную залу, и двинулся по анфиладе коридора, образованного стоящими перпендикулярно обеим стенам шкафами. Противоположную стену венчал высокий пьедестал с бюстом Давида, над которым расползалась широкая репродукция «Тайной Вечери».       Заслышав шаги, Митя нырнул в «проулок», образованный двумя шкафами, но просчитался — ухнула пола пальто, ударив его по колену, и сразу следом раздался глухой шлепок упавшей книги. Митя сделал вид слепого и глухого, уставился в корешки книг — то оказалась батарея сочинений Карамзина — и стал вслушиваться в тишину зала. Голоса принадлежали юношам. Судя по проскальзывающим терминам — реалистам. Среди них затесалась и парочка барышень.       Одна фигура отделилась от остальной массы — стук сердцебиения стал отчетливо приближаться, неся с собой тепло живой плоти. Митя сжал трость, приготовившись в нужный момент вынырнуть из-за шкафов и поставить живую душу в неловкое положение, но обомлел.       Ингвар, севший на корточки, дабы вернуть книгу на полку, взглянул на него и ни капли не изумился. Встал, лизнув губы, и с улыбкой нырнул к нему, очаровательно строгий в этой форме училища, любовно подчеркивающей его субтильное, упругое в поясе тело.       Впечатался в Митю поцелуем, оглушая его и напитывая тяжелую голову теплым, легким нектаром — точно по губам прошелся слегка влажный, нагретый солнечным светом газ.       — Какими судьбами? — шепотом спросил Ингвар, обняв Митю за пояс.       И — о Боже — какое это было великолепное чувство! Чего уж такого — ну обнимаешься с любимым за высокими и пыльными стеллажами, ну глупость, но как же пьяняще это ощущалось на деле. Так порой смотришь на россыпь камней и видишь щебень, и только опыт позволит разглядеть в этом мусоре настоящие драгоценности.       Митя и сам в руках Ингвара ощущал себя точно жемчуг в золотой окантовке.       — Это ты, змий, заставил задуматься — и ушел, — играючи обвинил Митя, прикрывая иронией искренность.              Лицо Ингвара было близко — красивое лицо, которое Митя словно впервые увидел. Как раньше он мог не замечать эти изогнутые брови с острым штрихом над опущенными уголками глаз, этот тонкий нос с едва заметной горбинкой… Митя накрыл его щеки ладонями, коснулся большим пальцем нижней губы — тонкой, пурпурно-розовой. Стало чуть неуютно. Словно Митя, увидевший, как прекрасен Ингвар, обязан в его глазах возыметь все на свете уродства. Обидевшись от своей же собственной и очевидно глупой мысли, Митя стал искать в лице Ингвара недостатки, но те не нашлись, окунув Митю в кипящее озеро стыда.       И Митя бы обзательно сбежал, если б не Ингвар, увлекший его в нежную, влажную страсть и мягкие прикосновения, расстегивающие брюки…       — С-стой… — Ингвар попытался заткнуть его поцелуем — и у него это, к Митиному возмущению, вышло. Оторвавшись от него, Митя заорал тихим, свистящим шепотом: — Ингвар, ты спятил?!       — Не ори, услышат.       — Ингвар!       Губы взялись мучить мочку уха. У Мити заслезился глаз, задрожали колени, уставшие сносить эту истому, уставшие держать налившуюся ниже паха тяжесть.       Преступно быстро она исчезла, сменившись волнами легкости и опустошения; в последний миг Ингвар упал на колени, чтобы словить все ртом, а после еще и в порядок все привел. И сорочку заправил.       — Ингвар Карлович, голубчик мой, вы там упали в обморок? — Митя вздрогнул, но опасности не было — вся группа все еще находилась на большом отдалении. Насмешливый голос принадлежал юноше. — Вам требуется помощь? Книгу свалил здешний домовой? Там оказалась навь?       — Прекрати, с каждым разом все глупее и глупее! — раздраженно крикнул Ингвар. — Тут… Карамзин стоит! Думал, нужен он барышням или нет?       — Нет, мы по другим занимаемся, — отмахнулся юный, звонкий голосок.       — Ну хорошо!       Прежде, чем уйти, Ингвар шепнул на ухо короткое обещание поговорить этим вечером.       Пкинув здание библиотеки, Митя долго слонялся по улицам без какой-либо цели, пока не ощутил скрип в уставших коленях. Все это время перед его глазами, не замечавшими ни дома, ни заборы и людей, проносились дымные мысли о том, что творится с ним. Почему в груди так настырно и нелепо тянуло? Не стало легче от самого лучшего чувства, дарованного плотским наслажданием. Может, Митя вовсе болен чем-то?       В проулке, выходящем на угол здания реального училища, Митя увидел двух реалистов. Высокого, юркого Ингвара он узнал сразу, а вот идущего с ним под руку юношу видел впервые. Они шли близко, смеялись о чем-то, играючи толкались и описывали яркими жестами широкие фигуры в воздухе; их быстрые прикосновения друг к другу были не более, чем расположенностью двух уверенных приятелей.       Не более этого, разумеется. Не более.       Митя покраснел — сильно, до слез. Не более, конечно.       В ожидании вечера Митя успешно вздремнул, унесясь во сне в тревожные картины пылающих книг в стеллажах и обрезанных, кровоточащих обрубков крыльев, выдающихся из стен.       Проснулся он с чувством дикости.       Еще одна особенность Ингвара заключалась в его чуткости, касавшейся бытовых эмоций. За ужином он вовсе не поспешил говорить с Митей, а о ванной даже и не заикнулся. Навестил много позже, когда волосы у Мити почти высохли.       — Я, наверно, должен извиниться за произошедшее в библиотеке, — сразу же начал Ингвар, сев на край кровати.       Митя кивнул. С трудом заставляя себя говорить, он завел речь:       — Тебя расстраивает это?       — Что?       И правда.       — Моя вечная… моя… моя неготовность. — И сморщится от отвратного смущения.       — Мить, ты не говоришь о том, готов ты или нет. Судя по всему — распахнут, и я этому радуюсь, но поздно замечаю, что ты не желаешь этого. Я в первый раз сделал что-то не так, да? Тебе… противно?       — Нет, вовсе. — Митя закрыл лицо ладонями. — Что за нелепости! Не разговоры, а хождение вокруг да около! Как козлы на веревке!       Ингвар тяжело вздохнул и лег на спину, макушкой ткнувшись в Митино колено.       — Ну давай по порядку приступим. Первое: ты хочешь и дальше это все продолжать?       — Хочу.       — Хорошо. Что именно?       Восковой профиль Ингвара, подсвеченый пламенем свечи, на фоне темной стены выделялся особенно чарующе.       — Тебя, — ответил Митя, заставив худые щеки покрыться румянцем. — Вот такого. Без постели.       Чтобы идти рядом по улице и не опасаться ни себя, ни его, ни их.       — Тоже хорошо. Но меня в постели ты не хочешь?       — Я боюсь, — сознался Митя. — Или… Или не боюсь. Мне тревожно. Нет! — разволновался Митя, — мне неловко! Да, неловко!       — Почему же тебе неловко?       Митя быстро облизнул губы. Сердце застучало чаще, капризней.       — Когда я тебе предложил вступить во все это, я не думал, что ты в действительности согласишься. Конечно, я не чувстовал, что ставил все на кон.       — Верно, я бы мог позлиться и перестать.       — Но не сделал этого! Ты легко все принял! Вообще все! Во многих салонах прежде всего ломаются месяцами, чтобы после одного единственного поцелуя убиваться полгода, но ты!..       — Но я же звезд с неба не хватаю. Зачем мне ломаться? Митя, я перед Лидией ломался. Я… Я перед любой барышней ломаюсь. Смирился уже со своими… неправильными наклонностями. — Его брови нахмурились. — Ты же был рядом. Освежил жизнь. Твой отец дал шанс Свенельду.       — Хочешь сказать, что считаешь, будто согласием искупаешь долг?       Вопрос повис в воздухе. Едва слышно Ингвар сглотнул, чтобы тяжело разлепить губы и явно недовольно ответить:       — Отчасти.       Митино сердце застыло, на долгие две секунды выделав из его тела безжизненную куклу, а из спальни — усыпальницу. Свечи испуганно канули во мрак.       — Митя?..       — Ты влюблен в Лидию?       — К чему…       — Ответь.       — Нет; я не желаю узнавать ее.       — А тот… тот реалист?       Вышло злобно, отчаянно.       — Митя, чего ты?.. — Ингвар приполнялся на локте. — Не затаскивай всех… Под эту гребенку. Я тут, с тобой. Клянусь, что более ни с кем подобным не занимаюсь… Да и кем же я бы тогда был?       — Бесплатный сыр только в мышеловке, — ядовито прошипел Митя. — Ты явно что-то скрываешь.       — Дурак ты.       Митя обиделся.       Всю следующую неделю они не общались вовсе. Их как отрезало друг от друга. Не осталось и малейших уцелевших нитей, способных срастить место разрыва. Они видели друг друга каждое утро за завтраком, они спокойно общались, вот только спокойствие Ингвара было истиным, а Митино — мнимым и сочащимся желчью. С каждым новым утром становилось все яснее, что подобное поведение не красит его ни коим образом и пошло бы больше той же Ниночке, но никак не Истинному Князю.       Но с нелепой обидой Митя ничего не мог поделать.       Ингвар дал ему тепло, заботу, платонические и плотские ласки, чувство безопасности и нужности; проложил тропинку в мир первого опыта, одного единственного на пути подростка, выучил поцелуям, касаниям, речам.       Ингвар дал — и стал ждать, когда опыт возымеет плоды.       Метафизика Ингвара была постулатом их связи. Своим сентиментальным вмешательством Митя разрушил идиллию идеально связанных нитей, и те всколыхнули весь дом.       Двинулась вторая неделя отчуждения. Все три тома Салтыкова-Щедрина оказались прочитаны, так что теперь перед ним на постели лежал, раскрыв зев, старый номер «Русского вестника». Поминутно он тяжело вздыхал, пока перелистывал страницу и сетовал на судьбу хрупкой Кити, или злился на Вронского, закатывая глаза к потолку. Порою его навещала Мара, навещавшая его в последнее время все реже и реже — больше казалось, что обязанности она переложила на Кровную сторону Митиного семейства, а сама отчаянно желала вынести для себя как можно больше недель отпуска; иногда она прямо говорила про них с Ингваром и обиженно улетала, когда Митя, не сдерживаясь, обрывал ее наглые речи, половину из которых не осознавал вовсе.       Вечером, примая ванну после Ингвара, с которым он, приложив к тому всю свою выдержку и все свои старания, не пересекся, Митя опасливо скользнул пальцами меж бедер, забирая их ниже привычной для самоудовлетворения нормы. Запрокинул голову, чтобы, покраснев, не иметь возможности видеть непотребства своих же пальцев.       Разочарование пришло очень скоро. Смотря в уходящую в смыв пенную воду и вытираясь, Митя печально вздыхал.       У двери услышал топот Ниночкиных ног, обутых в балетки, и какое-то время стоял и дожидался, когда ее шаги стихнут. После этого уже выдвинулся к Ингвару. Постучал.       — Offen… Ох, я думал, это Свенельд.       Митя почувстовал, как знакомая волна тепла окутала все его озябшее было тело.              — Можно я войду? — тихо спросил он, а сам вспомнил, чем занимался в ванной, и смутился донельзя.       — Конечно, проходи, — Ингвар отодвинул лежащие на столе тетради, двинул лампу, щупальцами разложившую провода, и смущенно указал на… Диван. Перед этим метнул быстрый взгляд на кровать. — Я… Митя, ты как?       — То есть?       — Ты осунулся весь, как будто чахоткой заболел.       — Я не могу заболеть. — Кресло было твердым и пахло Ингваром. — Кровные не болеют — иначе бы выродились все еще в первое столетие…       — Я не о том, — осадил Ингвар. Он вытянул босую ногу и устроил розовую пятку на изножье кровати. — Приятель мой хочет в Москву поступать, на факультет медицины. Уже сейчас зачитывается книгами по психологии. Болтает вечно о… разном. Я переживал, что тебе плохо. Даже не плохо, а тяжело и мерзко.       — Я видел, что в головах у самоубийц происходит, со мной совершенно иначе, — пробормотал Митя и помолчал. — А почему ты не подходил?       — Думал дать тебе отдохнуть от меня. Не смотри так, — добавил Ингвар, обняв свои локти. — Опять думаешь, что я обманываю? Подвох ищешь?       — Честно признаться… Да, ищу.       — Мы не в салоне Петербурга, Мить, я — не член высшего общества, не хвастаю заслугами и прочим. Когда ты поймешь, что я все это делаю из искренности?       — Мне… тяжело, ясно? Эта твоя мысль не укладывается в голове!       — Мне ее обрубить, чтобы кусками упаковалась?       — Попробуй!       Ингвар закатил глаза и замолчал вовсе. Митя и хотел, чтобы тот умолк, но легче от этого не стало.       Тишина длилась до странного долго.       — Оставить свет? — спросил тихо Ингвар.       Митя повел плечом. Ингвар спустился со стула на пол, к ногам Мити, и заглянул в его глаза снизу вверх, поцеловал в колено, скрытое тканью кальсон.       — Научись доверять, — просто молвил он.       Тонкие, бледные пальцы взяли его ногу, вынув ее из тапка; Ингвар поцеловал самую ямку на стопе, и вместо щекотки это действо принесло только сладость.       — Это тяжело, Ингвар. Просто взять и довериться.       — Потому что тебе никогда не доверяли. Я прав?       У Мити заслезились глаза.       — Не знаю…       — Так давай посмотрим. — Пальцы прошлись от щиколотки до колена, задирая штанину.       Кресло было достаточно большое, чтобы вместить двоих юношей. Ингвар сел верхом, обнял Митю за шею, вжался всем, всем своим телом в его. Запах его кожи усилился — запах машинного масла и пыли. Митя почувствовал уже знакомое, горячее чувство растворения в обоюдных жестах, избавляющих от одежды и оставляющих их без намека на прикрытое целомудрие. В ставшей тяжелой голове у Мити щелкнул стыд, так часто повадившийся наносить ему нежданные визиты: Ингвар, вечно пылкий и страстный, всегда старался сделать для Мити все, начиная от поцелуев и заканчивая совсем пошлыми и грубыми ласками, а он, Митя, не сделал ничего за долгие недели их связи. Повелеваясь волне страсти, Митя потянулся было, дабы поменяться местами и оказаться головою у его бедер, но Ингвар силой удержал его на месте и шепнул на ухо:       — Стой, стой… Мы сейчас говорим о доверии.       Он отстранился, и Митя в который раз поразился тому, каким мелодичным выглядело его тело. Худощавось преобразовывалась в изящество стройности. Взмокшая кожа блестела, плечи были красными от ласк Мити, едва заметный кадык, дарующий ему его звонкий голос, обязан был быть поцелован — и укушен, как злосчастное яблоко в Райском Саду.       Ингвар склонился в бок, к пространству меж кроватью и креслом, пошуршал кожаной сумкой и пылко поцеловал Митю.       — Закрой глаза. Пожалуйста. Это — взаимное доверие, Митя, — жарко прошептал он на ухо — как шептал тогда, в библиотеке.       Их бедра терлись друг о друга, ноги странным образом переплелись, тесно, плотно. Ингвар привстал — Митя почувстовал, как по животу скользнул кончик его плоти, оставляя за собой влажный след.       Что-то тихо щелкнуло. Отдаленно звук напоминал закрытие замка.       — Я всю неделю думал, как можно все исправить, — шептал Ингвар, и его голос заполнил смуглую тьму Митиных закрытых век. — В механике оно все просто. Есть чертежи, есть единый принцип работы, механизм… — Ингвар лизнул губы, и Митя с негой обнял его шею, впутался пальцами в его взмокшие волосы. — Механизм работает слажено и едино. Но люди-то сложнее устроены. Поговори — и все решится.       Ингвар коснулся его кисти. Его пальцы были горячими и мокрыми.       Повелеваясь руке Ингвара, Митина ладонь оказалась в ложбинке меж ягодиц. Митя, зажмурившись и задержав счастливо-предвкушающее дыхание, покорно вдавил пальцы в чужое нутро, горячее, скользкое.       У Мити закружилась голова. В паху точно лопнули, взвизгнув перед этим, струны. Митя выругался, ткнувшись лбом в шею Ингвара и продолжая проникать в него пальцами, чаруясь тому, какую отдачу получал за свои незатейливые действия: Ингвар елозил и вздрагивал всем телом, притирался, как какой-то любвеобильный кот по весне, почти что указывался в забвение.       И Митя полагал, что это станет пиком сегодняшнего вечера, но Ингвар удивил его вновь.       Упруго принял его в себя, слившись бедрами, животом и грудью, обнял крепко-крепко; его сердце отчаянно билось, не успевая разгонять кровь.       Оба обернулись изнывающей массой плоти, ослепли от близости, задохнулись друг в друге, падали невесть куда в мире, который прекратил существование; было лишь кресло, пахнущее машинной смазкой, тонкий Ингвар, мелодично дышащий в ухо, его абсолютное доверие к чужим рукам и действиям; были скольжения в плотном узле двух тел, которые плавно перешли в толчки, в мнимое пламя.       Много позже они лежали на кровати, стыдливо красные и взмокшие, отчаянно прячущие взгляды. Сердце Ингвара колотилось, никак не могло успокоиться. Он вжался лбом в Митино плечо, дыханием касался кожи.       Мите хотелось плакать.       У Ингвара было такое учение о высоком, о плотском. Отдать все и тем самым поселить в груди горечь по поводу того, что в ответ дать не сумеешь в силу тысячи факторов. Ингвар отдал, не требуя взамен, потому что не имел нужных моральных норм.       Блестел зеркальцами, да только Митя видел в них только свой позор и свою чудовищную незрелость.       Сейчас он чувстовал себя парадоксально сгнившим.       — У тебя опять глаза на мокром месте, — Ингвар привстал на локте, чуть нависая. К его взмокшему лбу прилипли пряди. Глаза блестели в свете лампы, опухшие губы пухло раскрывались, рисуя нежный изгиб. — Ты упорно молчал, помнишь? Но мы с тобой говорили о…       — Ингвар… — хотел выказать мужественность, но вышел писк.       — Мы говорили об этом, но ты опять выбрал молчать вместо того, чтобы…       — Ингвар!.. — вновь не вышло.       — Прекрати ныть, Митя, — резко осадил Ингвар. — Прекрати жалеть себя. Ведешь себя так, будто я тебя изнасиловал.       — Принудил к мужеложству, — обиженно протянул Митя.       Ингвар опустил голову и стал небольно грызть его сосок, упорно бодаясь с Митиной рукой, силившейся его голову оттолкнуть.       — Ну право, — меж укусами мурчал он, — к чему ты так трясешься? Инфекций не будет — ты сам не без пафоса высказался о том, что не можешь заболеть. О нас никто не узнает — мне незачем болтать о таком, тебе же вовсе не к положению со мной якшаться. Я не вижу ничего плохого в наших отношениях, потому что не понимаю волнений по поводу содома. Ты тоже, я знаю. — Он отстранился и положил ладонь на Митину грудь, лег поверх. — Я не жеманный — да. Мы юны — тоже верно. Ты не против, и я это вижу. Ты такой смелый, храбрый и сильный, ты Истинный Князь, а еще ни разу не сделал решительного шага. Предложил это все, перевалив отвественность на меня. И что, Митя, будем делать? Я устал тебя ловить. Если хочешь говорить на твоем языке, языке сантиментов, то отлично, скажу иначе: вы подлый мерзавец, который, играясь с моими чувствами, пользуясь моей добротой, лишил меня чести.       — Так уж и лишил, — съязвил Митя.       — Да! Знали бы вы, как болят теперь остатки… — и накрыл ягодицу, почесал.       Митя фыркнул, тряхнув грудью и взбудоражив лежащего на ней Ингвара. Они взглянули друг другу в глаза. Ингвар лег щекой на кулак, отчего его глаз сжался в щелку, и посмотрел прямиком на Митин пах, совершенно ничем не прикрытый. Протянув вторую руку, он несильно сжал его.       — Именно в этом жесте ты видишь что-то нетипичное нам?       — Вижу.       — М-м?       — То, как ты легко говоришь об этом.              — Потому что это основа — говорить и не бояться. Не носить маски рядом с теми, кто готов дать поддержку. Ты очень красивый, Мить. Невыносимый, но все-таки ранимый и чуткий. Из нас двоих больше на барышню похож именно ты.              — Ну, спасибо…              — Всегда пожалуйста, — в тон ему фыркнул Ингвар и убрал руку. Митя нахмурился:              — Верни.              Ингвар свел локти и поставил подбородок на пяточки ладоней, как нежащийся в траве ребенок.              — Неплохой первый шаг. Подсказать второй?              Возбуждение ушло. Митя кисло поджал уголки губ:              — Валяй уж, раз начал.              — Аркадий Валерьянович примерно в этих часах возвращается из участка. Иди и поговори с ним. Чего так смотришь? Когда ты в последний раз говорил ему о том, что любишь его?.. — Улыбка сползла с лица Ингвара: — Дмитрий!              — Повторюсь: в голове не умещается! — в отчаянии попытался защититься Митя, но тщетно.              — Это твой самый близкий человек! Конечно, тебе тяжело со мной! Сейчас же иди к нему!              Одевшись, Митя обиженно вышел из комнаты Ингвара. В дверях он обернулся и встретил злобный взгляд, окончательно убедивший его в серьезности речей любовника.              Дверь в кабинете отца была закрыта. Из-под узкой, не толще мизинца, щели пробивался мягкий, красноватый свет керосиновой лампы, накрытой алым кружевным абажуром.              Митя постучал.              — Я занят.              — Пап, это я…              — Митя?              — Через дверь общаться будем?              — Мне непривычно, что ты… А, входи, входи…              Отец вернулся достаточно давно. Как и всегда, трудился он в той же одежде, в какой и ходил весь день. Митя все силился приучить его к ношению удобных шлафроков, но отец упорно отказывался раздеваться вплоть до похода в ванную. И сейчас он не изменял своей привычке: сидел за столом, накинув пиджак на спинку стула, расстегнув воротник рубашки и закатав ее рукава повыше.              — Я тут у тебя самообразованием немного занимался… — с ленцой произнес Митя, опускаясь в кресло.              И закраснелся.              Впервые с момента начала его с Ингваром отношений Митя общался с отцом с глазу на глаз.              Вопрос лишь в том, заметит ли отец перемены. Если да — то как поступит и что станет о нем думать?..              — Надолго, видимо, место забронировал? Долго чайник будет тут стоять?              Отец не строжился — просто устало раздражался на общую суть. Митя с непоколебимым видом протянул руку и убрал чайник на пол, услышал вздох.              Подняв взгляд, Митя тут же отвернулся и сжал локоть.              — Салтыков-Щедрин… Понравился?              — Пап?              — Что? — Митя взглянул на него и увидел хмурые брови и внимательные глаза. — Чего ты мнешься так? Будто натворил что, — иронично предположил отец, впрочем, не без тревоги во взгляде.              Собрав все силы, Митя выдохнул тихо-тихо, опуская глаза:              — Пап, я тебя люблю.              Отец выдохнул так, словно его окатили водой. Переложил книгу, переставил чернильницу — единственные действия нервных рук, которым передалось ужасающее волнение сердца.              — Я… я тоже тебя люблю, сынок. Неожиданно ты. — Отец прочистил горло.              — Я пойду. Не сиди допоздна.              — Митя?              Митя вновь осел в кресло.              — Спокойной ночи, Мить.              — И тебе приятных снов, — улыбнулся он.              Ингвар за то небольшое время, что Митя отсутствовал, успел натянуть кальсоны и вновь сесть за стол, усевшись на стул по-турецки — в целях оберегания ног от холода. Услышав щелчок двери, он обернулся и с выжидающим видом воззарился на Митю:              — Ну как?              — Очень приятно.              — То-то же.              — Можно я у тебя посижу?              — Можешь и спать тут лечь, — вздохнул Ингвар, возвращаясь к тетрадям. — Я еще минимум часа два не лягу.              — Что у тебя там?              С видом страдальца Ингвар потер глаза.              — Физика.              — Почитай мне вслух, — приказным тоном попросил Митя и лег на кровать.              — Что мне будет за это?              — Ну что ты за торги устроил? Я столько за вечер натерпелся, заслужил отдых. И… Мне нравится слушать твой голос, — уже тише пробормотал Митя.              — Страдалец, — фыркнул Ингвар, но подтянул к себе конспекты и стал читать.              Мите сквозь ресницы рассматривал его фигуру. Очень скоро мелодичный голос, отдающий замерзшей хрипотцой, унес Митю в сладкое забытье.              Дни перетекли в недели. Изредка Митя занимался с приходившими на дом учителями, забалтывая бедняг до усталых вздохов и зевков своими длинными и ветвистыми пересказами исторических событий или тех же заученных правил языка. Деньги отдавал он же, лично, а учителя и не настаивали на продолжении занятий, пускай и было честью преподавать у самого Истинного Князя.              И Ингвару по прежнему было хорошо в их отношениях. Точно Прометей, он даровал Мите кусок пылающей души, от которого веселым пламенем воспылал костер чувств. Ингвар был рядом и поддерживал, оберегал от ненужных и неуютных мыслей. Порою он замыкался и уходил в себя, не требуя взамен ничего, кроме нахождения рядом. Частенько болтал околесицу, и Митя не вникал в слова, слыша лишь переливы его голоса — и мягкий смех. Получив письмо от Сергея с приглашением приехать в столицу на месяц, Митя поделился новостью с Ингваром — и искренне радовался его согласию поехать вместе; как никогда в этот период Митя ощущал энтузиазм любовника и его яркую готовность к любым, кажется, впечатлениям и новостям.              Митя наблюдал за тем, как тот занимается ремонтом отцовского автоматона, то и дело подбегая к голландке, дабы погреть замерзшие пальцы. Митя подложил в жерло печи пару поленьев, и жар, обрисованный рунами, хлынул по мастерской; Ингвар блаженно сощурился. Митя подошел, обнял его со спины и поцеловал куда-то за ухо.              И было тепло.              Было тепло, пока пламя не стало гаснуть — Ингвар внезапно прекратил за ним следить, оставив все на совести Мити, а Митя не имел ни малейшего представления о том, как поддерживать этот костер.              Отвернулся Ингвар, конечно, образно. Он все еще был рядом, отдавал и принимал, но сквозь жесты проглядывали еле заметные оттенки рассеянной задумчивости, нетипичной для Ингвара. Стал возвращаться позднее обычного, больше времени уделял урокам.              В Мите медленно, неуверенно крепло ощущение скорого обрыва. Ниточки уже затягивались на руках и ногах, готовые в нужный момент затянуться и разорвать всю его сущность в клочья. Одной фразы Ингвара будет достаточно. Одного его взгляда, одного жеста, чтобы Митя осознал, что все эти долгие, теплые недели были только первым опытом; робкими ростками, из каких в дальнейшем женские ладони выделают роскошный сад, а прах первой… первых чувств останется навеки в земле.              Митя смирился с судьбой готового на казнь преступника. Он только ждал рассвета.              И он наступил. За завтраком Ингвар елозил и мешался, дергал ногой, за что получил от Ниночки щедрую порцию косых взглядов, и стремительно скрылся, не застегнув шинели.              В его отсутствие Митя репетировал на лице бесстрастие, лихую браваду, хоть что-то, что сумело бы скрыть потерянные надежды, разочарование и ужас…              Ванну Митя принимал с тем же чувством — словно завтра не настанет.              И — стук в дверь. Тишина, замеревшее сердце…              — Открыто.              Ингвар вошел скромно и тихо, с еще мокрыми волосами, с которых капало на пол и плечи.              — Митя, прежде, чем я все скажу, хочу, чтобы ты понял: я ни на миг не прекращу ничего из нашей связи, если ты сам того не пожелаешь, и… И все произошло спонтанно и крайне нелепо, и мне жаль, мне крайне жаль, что все так вышло!              — Да говори уже! — прорычал Митя, сдерживая истерику.              — Пообещай, чтт не станешь злиться! — почти со слезами проблеял Ингвар.              Митя метнулся к двери, пихнул его на кровать и встал над ним:              — Говори сейчас же! Иначе применю силу!              — Йоэль узнал о нас, — зажмурился Ингвар; холод, разлившийся по комнате, румянцем обжег его щеки. Митя забыл, как дышать. — Я… Так глупо вышло! Но, клянусь, он ничего и никому не скажет, ему, можно выразиться, абсолютно безразлично… чем мы… Почему ты смеешься?..              Митя не смеялся.              Митя хохотал во все горло, выпуская на волю копившееся внутри напряжение, и вскоре, мешаясь со смехом, по его щекам потекли слезы от такой простой правды: он попусту боялся, что Ингвар ему изменил; так просто, так глупо и наивно Митя ужасался от того, что его грубо и пошло бросят. И, главное, как глупо и нелепо! Так глупо думать было об этом, беспокоиться и сходить с ума, отчуждаться всеми правдами и неправдами, согласиться с тем, что Ингвар — забыл, а Мите — придется.              — Мить… Ты меня пугаешь…              Упав на колени, Митя обнял его за пояс и вжался в живот щекой:              — Ингвар, где ты пропадал всю неделю?              — У м-меня на учебе завал…              — Завал?!              — Накопились долги с осени, да еще и поездка скорая, вот и… Да прекрати ты, в чем дело? При чем тут это?              — Ингвар… Ингвар, дорогой мой, любимый, никогда так не делай больше, я тебя умоляю, я натурально не переживу… — Митя сделал резкий вдох и закашлялся слезами. — Ради… Предков… Не пугай так больше! Я думал, ты собирался меня бросить!              — Ну… Ну что ты… Как бы я бросил — и без объяснений… Да и не бросил бы вовсе.              — Скажи, что ты не уйдешь.              — Митя, я буду рядом.              Митя заполз на кровать, по спине протащив Ингвара на ее середину.              — А теперь трахни меня, — прогнусавил Митя, глотая возгри.              — Ч-что?..              Митя как никогда благославлял очаровывающее свойство глубоких и пылких поцелуев. Щеки Ингвара блестели от его же собственных слез.              До этого момента кровать не казалась такой скрипучей, да и изголовье никогда не имело гадкой привычки биться о стену. Подушки никогда не ретировались на пол, испугавшись воцарившегося на постели халса, одеяло не бугрилось волнами, простыни не намокали от пота. Собственное тело еще не пылало так сильно, а доставляемая Ингваром боль не была такой чарующей и пьяной, сладкой, как бред.              Глаза Ингвара еще никогда не казались такими красивыми. Бездонными, ядовитыми, как целое озеро ртути, окантованное прозрачно-белыми кристаллами, усыпанное росою серебра.              Митя наконец увидел в этих зеркалах себя.              Наконец понял.              Вдавившись спиной в резное изголовье, явно обещающее оставить в коже мятые следы, ощущая каждый рывок Ингвара, дарующий дрожь в коленях и истому узлам в паху, изнывая от жары и жажды, Митя силился оставаться в сознании. Боль, которую причинял ему Ингвар, была такой сладкой, густой, наполненной и приятной, что становилось больно дышать.              Только после того, как Ингвар замер, заключил его в объятья, вдавился в него до неприличия глубоко и грубо, и обмяк, Митя сумел отрезвиться — благодаря чужому телу, которое он обнял руками и ногами.              Он чувствовал, что из глаз и носа у него течет. Ощущал сердце Ингвара, его пульс, бьющийся везде под тонкой кожей. Слышал его запах, тяжестью накрывший тело, его сбившееся дыхание, которое тот пытался восстановить, дрожа на вдохах.              Покинув тело Мити, Ингвар стал прямиком в чем мать родила возвращать на постель сброшенные подушки и одеяло, нырнул в Митин шкаф и извлек фуляр. Мите было слишком хорошо, чтобы препираться с ним за галстук. Тем более, что Ингвар озаботился о нем и любезно стер с его опухшего причинного места последствия бурной страсти.              — Тебе больно? — тихо, шепотом, спросил он, пока вытирал Митин живот.              И стал пальцами и ладонями смахивать с лица Мити слезы.              — Нет, — солгал Митя, чудовищно шмыгнув носом. К чему волнения, если уже спустя пару часов Кровь сделает свое дело?              Ингвар сжал его щеки, от чего губы сбились в бантик, и строго сощурился.              — Врешь? У тебя кровь, Мить.              — Пвавда не бовно, пуфти…              — Du bist so eine Heulsuse,, — улыбнулся Ингвар, покачав головой. Улыбка задержалась на его губах. — А ведь ты сегодня впервые назвал меня любимым.              Митя с видом снисхождения посмотрел на его самодовольное лицо, хотя понимал, что выглядит не особенно возмущенно — с пылающими-то щеками.              И в носу все еще щипало отчего-то.              — Не обольщайся, а то возомнишь о себе еще.              — Я тоже ценю тебя, Мить. И клянусь, что не брошу.              — Ты… — Митя зажмурился на миг и зло, обиженно процедил: — Ты мой фуляр испортил.              Смех Ингвара был подобен осыпавшимся с самих небес монетам.              — У тебя этих платков пруд пруди.              Одевшись, Ингвар потянулся, похрустел всеми костями, оставил на лбу Мити горячее прикосновение своих губ и ушел.              Вернее, собирался уйти, но замер. Митя почувствовал, как у него забилось сердце. Громко, быстро.              — Мить… — Ингвар взялся за ручку — и раздался громкий щелчок закрывающейся двери. Митя вздрогнул. — Мить, она открыта была. Все это время.              — Очень смешно.              — Думаешь? — Ингвар лизнул губы. — Если бы это увидела твоя кузина, то подняла бы крик. Стало быть, миновало…              — Ты дышишь так, будто вот-вот станешь молиться.              Но и молитвы, и волнения обошли их стороной. Эрос благословил, не иначе.              Следующий день они провели в гостях у Йоэля, поминутно широко улыбающегося на их взаимные взгляды или касания; он радовался за них так, как иная мать радуется счастливому браку любимой дочери. Выслушав заказы на гардероб, он взял с Ингвара мерки, не забыв изящно закатить глаза на его жалостливые реплики по типу «На что мне это?», «Митя, скажи ему…» Удалось уговорить Ингвара позволить пошить на него хоть бы брюки с жилетом — и Митя выторговал у него же право дозволить Йоэлю выкроить рубашку с тонким гильошем на манжетах и рукавах.              Светящийся Йоэль доложил, что все исполнит в лучшем виде. И добавил легкое «Вы точно Берен и Лютиэн. За вас душа радуется».              Словом, весь таящийся в нем сентиментализм не выдержал вида их чувств. Хотя, может быть, это была радость по поводу скорого наступления весны — альвы, такие загадочные создания.              От него юноши вышли в состоянии восторженной неги. Всю неделю Митя медленно тлел, согревая руки над ровно горящим костром.              Йоэль справился изумительно быстро и ловко, так что новые вещи оказались на руках у юношей очень быстро и ко времени — в день перед отъездом.              Ингвар, вышедший эти вещи забирать, вернулся с улыбкой на лице, так что Митя и от чтения отвлекся, и спину выпрямил. На колени ему лег шерстяной, витиевато расшитый платок.              — Подарок от Йоэля. В общем нам, но в узком смысле думаю, что пойдет тебе.              Митя вспомнил, как боялся потерять Ингвара, лишаться уютного тепла, бродить без света и без уюта в метели одиночества…              — Ингвар…              И Ингвар знал. Может, еще давно это понял. Приучил Митю к своим научным изысканиям, так что и иного Митя представить себе не мог.              Ингвар сидел, едва подавшись вперед, едва наклонив голову и едва улыбаясь. Все, что было в нем, светилось и пускало цветные искры: «Скажи, ну скажи уже!..»              — Ингвар… Нужно навести Йоэлю визит и поблагодарить его за этот подарок. — Митя растянул на коленях край платка, расшитый алыми лилиями и красными лотосами. Они сплетались в единую симфонию, чтобы в самом центре обернуться сочным яблоком с росой в виде серебряных нитей. — Знаешь, что означают красные лотосы?              — Йоэль любезно пояснил весь символизм подарка.              Митя сжал ткань в пальцах.              Смотал углы, сворачивая квадрат в треугольник, и накинул платок на плечи Ингвара. Нависая над ним, уже склонился к поцелую… В последний момент аккуратно отвернулся, стал приводить в порядок лежащие на столе тетради и учебники.              Дверь открылась; Митя уже знал, что это был Свенельд — тот всегда ходил тихо, но перед дверьми старался ступать погромче и часто делал тяжелый и громкий выдох.              — Вы сойдете на ужин?              — Служанки что, решили уволиться? — в смятении нахмурился Митя.              — Нет, мы намерено велели им не тревожить вас. Сейчас они заняты на кухне.              За столом в столовой было… Тяжело. Тетушка с Ниночкой давно ушли, придерживаясь собственного расписания, так что за столом собрался… Митя подавил нервную улыбку… весь семейный круг.              — Итак… Вы точно решили насчет поездки в Петербург?              — Если Ингвар не передумал.              — Я сделал конспекты на эти два месяца и продемонстрировал их учителям, так что проблем не возникнет.              — Вот и славно.              — Как долго мы будем делать вид, что не примечаем слона в комнате? — тихо, деликатно, даже как-то весело спросил Свенельд.              Отец тут же звякнул вилкой о тарелку и сделал несколько бодрых глотков воды.              — Не вижу никаких зверей, — поднял брови Митя. Ингвар фыркнул.              — А я не вижу ничего плохого, — выразительно взглянул на отца Свенельд. — Право, Аркадий, к чему браниться?              Скованный льдом январь отразился на фигуре отца весьма общно и пылко, окатил его всего мохнатым запахом елей и сладким флером смолы, так что все ожидание весны в нем вылилось в саркастичную природу речей и взглядов; он был как кот, которого приласкали против шерсти. С видимой неловкостью он поджал уголки губ:              — Можем мы обойти эту… нетрадиционную тему… стороной? Я буду крайне признателен.              Свенельд поднял брови и взглянул на замеревших, как кролики, юношей.              — Аркадий хочет сказать, что нам все известно, потому что вы отчего-то не потрудились закрыть дверь или хотя бы спрятать испачканный платок. Но ничего плохого или грозного говорить вам не собираемся — вы уже взрослые люди и сами несете ответственность за свои действия.              — У вас, Свенельд, прямо-таки глаза горят, — кисло сказал отец. Митя боялся на него взглянуть.              — Я очень рад, — с нечитаемым лицом возразил Свенельд. — В высшей степени счастлив.              — По вам видно, — иронично пробурчал отец.              — Никто из них не принесет в подоле вопящую, сопливую неожиданность. Разве это плохо?              — Я… Не готов был узнать об этом.              — Никто и никогда ни к чему не готов, если так подумать. Каждый день что-то необычное происходит.              — Мне что, благословить их?              — Просто прекратить выдавливать из себя рвотные позывы и выставлять их полоумными, — резко отрезал Свенельд, повернув голову к отцу. — Дмитрий, Ингвар, если вы не желаете поднимать эту тему…              — Пожалуйста, — взмолился Ингвар.              — Wunderbar!              — То есть, вы знаете? — Митя рискнул поднять взгляд на отца. — Пап…              — Не смей. Оправдываться, извиняться, все в таком духе… Я это не люблю и слушать не желаю и не буду. — Отец выдохнул и… посмотрел на него. Тепло и мягко. — Только об одном попрошу: тетушке не попадитесь, всех Предков ради. Проклянет все семейство до пятого колена. Вы… какие-то притихшие.              — Мы хотели как можно дольше сохранять это в тайне, — заговорил Ингвар, и Митя чуть бокалом мимо рта не промазал: тон германца, его манера и вид не выказывали абсолютно никакого смущения. Он был похож на бесстрастного ученого с уязвленным самолюбием. — По возможности вовсе скрыть это все. Так глупо попасться… — Ингвар накрыл щеку ладонью. — Теперь это кажется очень странным и нелепым.              — Было бы лучше, если б мы молчали? Lügen haben kurze Beine. Рано или поздно вы бы все равно попались.              — Дверь бы нараспашку оставили.              — Аркадий, — нахмурился Свенельд.              — Ничего, ничего.              Доужинали с трудом. Митя думал, что хуже не станет, но, едва все поднялись, отец позвал его к себе.              Прикрыв за собою дверь, Митя окинул кабинет внимательным взглядом, выискивая густую тень, чтобы, в случае всего, просто взять и трусливо исчезнуть из-под сурового отцовского взгляда. Сколько бы испытаний не пережил Митя, с каким бы ужасом не столкнулся, он и в шестнадцать, и в двадцать, и в сорок лет будет бояться гнева отца, его неодобрения или, того хуже, разочарования.              — Я задам два вопроса.              — Я на допросе? Может, еще прикуешь к стулу? — нервно съязвил Митя.              — Не вижу смысла. Сядь, пожалуйста.              — Премного благодарен за приглашение, но я постою. Спрашивай.              — Как давно вы… вместе?              Митя глубоко вздохнул.              Вместе.              — Последние несколько месяцев. Три или четыре.              — Это добровольно?              Митя даже подумал сперва, что отец шутит, но вспомнил испачканный в крови фуляр — и все встало на свои места. Отец… волнуется? Беспокоится за него — или за Ингвара? Впрочем, иного от полицейского ожидать и не стоило… Такие ужасы встречаются порой на практике.              — Да, — кивнул Митя. — Целиком добровольно и обдуманно, с обеих сторон и без вмешательства третьих лиц.              — Хорошо, — выдохнул отец. — Можешь идти. Прости меня за это, — отвел взгляд отец, и разом вся атмосфера допроса рухнула, как и не было ее. — Я волнуюсь. Не думай, пожалуйста, что я разочаровался в тебе или чувствую злобу. Я все равно люблю тебя, сынок, что бы ни случилось. — И добавил, тихо, отчаянно, разбито, стыдливо: — Не плачь, пожалуйста.              — Пап…              Давно он не плакался в папино сильное плечо. Уже и забыл, какого это — чувствовать себя невинным и наивным ребенком, неопытным и глупым, но нуждающимся в вечной охране от враждебного мира. Оторвавшись от отца, Митя покрепче обнял его напоследок и отправился к себе, готовится к поездке и раздумывать над самим же собой, над тем, что его связь с Ингваром вылилась во что-то пока не масштабное, но уже известное и понятное другим людям — близким людям, осознавшим и спокойно принявшим.