Расшитый платок

      Ингвар в вопросах поездки целиком доверился Мите, от начала и до конца дозволяя ему рисовать на своем лице нужные рисунки, облеплять каркас его поз в нужных изгибах, необходимых не только для столицы, но и для Митиного семейства, готового принять их в столичном доме, принадлежащем семейству Алексиса. Как легко запоминались параграфы и схемы чертежей — и как трудно Ингвару было понять оттенки настроений, описываемых Митей. Но глаза князя горели, едва он и краем мысли касался своего дышащего Петербурга и этого общества.              Ингвар был все равно, что потерянная в бушующих волнах волос шпилька: когда-то вдетое в прическу украшение приносило искреннее довольство своим видом и ощущение некоего превосходства над остальными дамами без столь изящных шпилек или заколок, но очень скоро все забылось; уже и корсет прекратил сжимать нежные бока, и лицо захолодилось после мытья, и волосы стекают завитым шелком по спине — и едва ли держится меж прядей заколка, сверкая своей жемчужной головкой. Позабытая, пока не вопьется в спину — или пока не пригодится для нового выхода с желанием жадных взглядов.              Уже на воксале Митя преобразился. Городской воздух сдул с его лица скуку, множество голосов, звуков суеты и хаоса выпрямили его тугую фигуру. Он как отмылся, засверкал всеми углами, но даже в своем умилении не позабыл о Ингваре — и все шептал, шептал, украдкой пожимая его ладонь; шептал о счастье, о радости, о легкости…              И Ингвар, едва дилижанс остановился у высокой, чугунной ограды дома, выстроенного в раннем французском стиле, во мраке захлопнутых штор оставил на его виске быстрый поцелуй — первый с того самого вечера откровений.              Слуги забрали багаж. Дорожка привела их прямиком к распахнутой в классическом стиле парадной.              В прихожей Ингвар быстро шепнул Мите о том, что нервничает, и больше ничего юноши не успели сделать; зажегся свет, ослепляя их и заставляя осовело прищурить глаза. В гостиной зале, просторной и светлой, соткались из тьмы фигуры Моранычей. Для Мити — буквально, для непривыкшего к подобному Ингвару — фигурально и немного жутко, так что он даже ступил чуть ближе к Мите, касаясь его плеча своим.              — Ингвар Карлович Штольц, — представил Митя и не сумел справиться с собой — пустил в голос, во взгляд, в изгиб губ, в мягкий жест руки всю свою нежную любовь ко всему существу любовника. — Вы имели честь знаться с ним во время визита в губернию несколькими месяцами ранее. Он…              Митя умолк, увидев в глазах Ингвар не ужас, но опасение и тревогу. Раздался смешок.              — Мы поняли, — закатил глаза Николя. — Избавь от обязанности краснеть за твое никакущее красноречие.              — Что поняли?              — Непосредственное, Ингвар, — с обегчением улыбнулся Митя и… взял его за руку, вслед за дядьями и кузеном утягивая его в столовую. — А где же Санечка?              — На службке, конечно; в Германии, добивается генеральского расположения.              Ингвар едва ли замечал убранство столовой, строгое и в тот же момент странно веселое. Все его мысли поглотил растянувшийся миг их рукопожатия, нарушившегося только когда они сели за стол.              Из мыслей Ингвара вымылись все долгие речи Мити о важности соблюдения этикета, о том, что и чем полагается есть в первую очередь и какой рукой, с кем, как и когда зачинать разговор, а на кого лучше и не глядеть в первую минуту, рискуя оказаться опозоренным. Митя рисовал столь сочные картины подобных сюжетов, что Ингвар, в действительности оказавшись в самом эпицентре своих же кошмаров, ощутил… разочарование.              Да и первое же правило — не смотреть на барышень — Инвгар нарушил сразу же. Плохой из него выходил светский человек.              По левую руку от него сидела, потягивая вино из бокала, миловидная девушка его же возраста, одетая в простое чайное платье голубого цвета. Белые руки были открыты и хвастали россыпью родинок; открытое лицо, в которое Ингвар рискнул заглянуть, огибалось грустными прядями темных волос, хотя сами глаза, довершающие симфонию легких линий носа, бровей, челюсти и губ, смотрели весело и бойко. В ней было что-то нездешнее, несвойственное обычно подросткам — да и многим дамам.              — Папенька, представьте меня… — повернулась она к Алексису, расправила свои нежные плечики, вздернула подбородок, с явной комичностью зажмурилась, как бы выжидая миг.              — Анемона Алексеевна, — с улыбкой покачал головой Алексис. — Моя младшая дочь.              — Анемоны… Чудесные цветы, — вежливо произнес Ингвар, отчаянно надеясь, что изумление не отразилось на его лице.              Митя поведал о том, что его дядюшка, Алексис, был женат на кровной Лельевне, но о его детях отчего-то не упомянул, оставив для Ингвара, по всей видимости, сюрприз. Алексиса нельзя было назвать красивым. От него буквально исходил холод, лицо и костяшки едва ли не трескались от внутреннего, Кровного холода; всего этого не было в его цветущей дочери.              — Конечно, чудесные, — согласилась барышня, — вы иначе и не могли сказать; только банальности на этом вечере и будут. Митенька!              — Аюшки, моя родная?              — Ты не поцеловал мою ручку!              — Но ты ведь возражала против банальности! К чему я буду тебе делать еще хуже?              — Какой ты любезный сделался! Представь тогда мне своего спутника.              — Ингвар Карлович Штольц, милая, — склонил голову Николя. Он, как успел заметить Ингвар, за обе щеки уплетал горячее мясо, порой отламывая в тарелку куски хлеба и собирая на них соус. И при этом ухитрялся не терять изящества и достоинства!              — Рада, крайне рада знакомству с другом сердца своего кузена. — Она подала ему свои пальчики. Опешивший от столь легко слетевшего с ее уст определения Ингвар собрался их поцеловать, но Анемона с возмущением шлепнула его по руке — и крепко пожала ее. — Нечего тут такое устраивать… Митя, а ты слышал?              — Что? — Теперь Митя, отвлекшись от разговора с Сергеем, целиком повернулся к кузине, готовясь слушать.              — Митенька, завтра вы со своим спутником сопровождаете меня в салон леди Ланграж. Эта царица… Что мне до нее!.. Много важнее собираемое там общество!              — Завтра ведь четырнадцатое, — нахмурился Митя.              — Все верно. Сперва в салон, после — небольшая передышка, и на дилижансе — на бал к фон Гротеволю. И в салоне будет прелюдие к решению моей судьбы, а на балу — исход.              — Она с самого вчерашнего вечера такая, — добавил Николя, обратившись к Ингвару, хотя не потрудился понизить тона. — Как приехала с братом, проводив матушку на воксал до Одессы, так и носится по всем комнатам и слуг с ног сбивает.              «Такая» — иначе и не описать. Ее бойкость оказалась следствием слишком сильных волнений, поглотивших ее с ног до головы.              Беседа за трапезой потекла непринужденная и теплая, заполненная, как ни странно, женским смехом, причиной которого были редкие фразы Алексиса. Впервые увидев его, Ингвар сложил о нем впечатление как о мужчине, далеком от других людей; праздном эгоисте, холодном и расчетливом.              А он сидел и шутил, перемигиваясь изредка с Сергеем, который в той же степени не оправдал ожидания Ингвара. Он ожидал настороженности, а после выходки Мити и вовсе презрения, но на их связь тут смотрели как-то отрешенно; Ингвар увидел в этом покровительственное дозволение подросткам дать насладиться юными, пылкими летами. Все складывалось так, что на него мало обращали внимания, а если и делали это, то неизменно с целью сделать небольшую ремарку — и только тогда, когда все поднялись, дабы разойтись, Ингвар догадался, что без всех этих добавочных справок не осознал бы царившего в семье настроения.              Посвятили, так сказать.              На пути в ванную комнату Митя увязался за ним и посмотрел щенячьими глазами, так что Ингвар лишний раз оглянулся — нет ли кого. Он все никак не мог довериться атмосфере спокойствия, царящей в этом доме.              — Что-то случилось? — тихо спросил он.              Митя же пожал плечами и запрокинул голову:              — У меня от поездки все тело затекло, мне необходим оздоровительный массаж.              Ингвар весело, одними губами, улыбнулся и, все так же заглядывая в эти теплые глаза, чуть склонил голову для поцелуя. В тот самый миг, когда их губы соприкоснулись, Митя закрыл глаза, и его ресницы, черные, будто вымазанные углем, затрепетали.              Тщательно подбирая слова, Ингвар произнес:              — Я тоже очень устал, Мить, так что давай побудем чуть-чуть наедине. Я навещу тебя после ванны.              Напоследок Ингвар обнял его.              Увы, до чего-то пылкого дело не дошло. Впервые за долгие часы поездки Ингвар оказался сыт, умыт и переодет в душисто пахнущую ночную одежду. Этой ночью ему хотелось рассматривать Митю, чтобы заново запомнить все черты его лица, мягкие у носа, глаз и бровей и острые, мужественно-грубые в линиях челюсти и полных губ. Ингвар в общем любил подмечать, запоминать — иначе невозможна слаженная, точная работа, где требуется ювелирность мыслей и жестов.              В Мите была масса деталей. Каждая крохотная шестеренка складывалась в мерную гармонию, поющую в минуты счастья гавот смеха или печальные напевы плача. Ингвар не мог и заподозрить в нем эту излишнюю меланхоличную плаксивость и, не зная ее первопричины, списывал все на природу его Кровной Силы. Сын самой Мораны, быть может, по всем каноном и обязан быть вечно скорбящим, точно вдова, лишь изредка проявляющая живые солнечные улыбки.              Ингвар запустил пальцы в чуть влажные волосы Мити, вьющиеся темными кольцами, открыл его лоб и притянул его голову к себе, губами вжимаясь в висок; сквозь тонкую кожу не ощущался пульс. И если лечь ухом на широкую грудь, всю состоящую из упругих мышц, то сердце его ответит неохотно, с апатичным надрывом.              Но стоит рукою провести по крепкому поясу и окунуться под ткань кальсон, чтобы провести по ладному бедру, как тело, меланхолично вдовствующее по утерянной жизни, начнет оживать. В локоть руки, лежащей ниже живота, вожмется начинающий наливаться жар плоти, сердце в грудной клетке ответит гулким, заинтересованным ударом, а щеки зальются живописной краской.              Ингвар вынырнул из этих мыслей и только покрепче обнял Митин пояс. Он слишком устал для подобного.              Настолько устал, что наутро был готов содрать с головы скальп, лишь бы избавиться от головной боли. Коварная спутница недосыпа и напряжения склоняла его головою к земле и хлестко ударяла по глазам, высекая из них искры. Очевидно заметившему мучения Мите он сказал, что все в порядке; а сам был очень благодарен любвеобильному с утра настроению любовника, который помог ему облачиться в сшитый Йоэлем туалет. На платок Ингвар долго ворчал, едва не дошло до драки, но Митя покорно пошел на попятую, отсупив, дабы взглянуть и оценить результат своих же рук — он даже персонально застегнул на Ингваре брюки и накинул на его плечи подтяжки, расшитые тонкими побегами дикой розы.              — А знаешь… Без галстука даже лучше. Ну-ка, расстегни пару пуговиц… Вот… Темный жилет прекрасно стягивает талию… Ты светлый, может, тебе больше пойдет голубой…              Болеющие обыкновенной простудой обычно так же вели себя: нервно, лихорадочно, перескакивая с темы на тему и возводя одно свое волнение в апофеоз, выстраивая вкруг него целую свиту нерадостных, тревожных мыслей. Ингвар положил ему ладони на плечи и встряхнул, собирая его мечущийся взгляд в единой точке — в своих глазах:              — Мить, успокойся. — Глаза у Мити черные, душные; сам он — завешанная сторами комната, куда пытается пробиться знойное солнце. Головная боль пронзила виски Ингвара, и он сморщился. — Как курица с яйцом носишься. Я понимаю, ты хочешь, чтобы все было идеально, но, пожалуйста, когда такая идеальность вообще существовала в природе?              Митя дергано кивнул, подался вперед, чтобы вжаться лбом в плечо Ингвара. Без слов — Митя не говорил почти никогда.              Анемона Алексеевна, ожидая их, раскраснелась; едва юноши сошли со второго этажа, как она вскочила с тахты, ее юбка закипела, заколки в волосах отозвались неслышным, блестящим звоном в ответ на накрывший их флер серебряного, пасмурного воздуха зимнего дня, заглядывающего в гостиную залу. Последние штрихи: барышня облачилась в подбитую черным мехом барашка тальму, Митя — в легкое приталенное пальто, Ингвар — в крылатку с рукавами. И эта небольшая, будто театральная сцена их сбора стала последним событием, которое запомнил Ингвар. Остальное потонуло в тумане, сквозь рвущиеся клочья которого виднелись, врезаясь в память, редкие картины: профиль Мити и его очаровательно вздернутый нос, белизна женской руки, опустившейся на его, Ингвара, локоть, «Синопский бой», висящий на стене меж лепнин, пряники и печенья в серебряных тарелках, карамельное шампанское, чужая женская улыбка, адресованная его нелепой фразе. Головная боль, впрочем, не помешала Ингвару запомнить их невесть откуда взявшийся разговор об Островском, его новой пьесе о разного рода любви.              Далее — французский фай, огибающий высокую грудь, белая, знакомая ручка, лежащая близко к ладони дышащего жаром юноши, обеспокоенный шепот, звучащий близко-близко к уху. Приятная темнота, прохлада, охладившая виски и лоб. Женская — точно женская, плавная и нежная, — ладонь на шее. Шепот — словно юбка махнула по сугробу. Тело в блаженном горизонтальном положении на чем-то мягком; карамельная влага на губах. Закрыв глаза, Ингвар, казалось, открыл их спустя несколько минут. Головная боль, довольная тьмой и прохладой, отступила.              Ингвар увидел рядом со своим лицом синюю юбку, скромно поднял взгляд — и наткнулся на выжидающую улыбку розовых, свежих губ.              — Как вы? — шевельнулись они.              — Уже… Уже во много раз лучше.              — Как славно. Я беспокоилась. Решила уже, будто в вас вот-вот вдарится припадок…              — Я не страдаю падучей.              — И что, вам лучше?              — Порядком, — ответил Ингвар, чувствуя себя неуютно от ее расспросов и того факта, что находились они в малой гостиной одни. Он медленно сел — и быстро залился краской. — В-вы, кажется, и отвели меня сюда? Простите, я совсем не помню ничего.              — Да, отвела. — Улыбка ее, легкая и небольшая, была будто забыта на лице — Ингвар ясно видел во взгляде ее черных и блестящих, как ягоды смородины, глазах оттенки тоски и печали. Вдовьей скорби, такой знакомой. — Вы так смо́трите… Вам нужен свежий воздух, это точно.              Ингвар сам не понял, как вышло так, что он, облаченный в свое пальто, уже мерно, неспеша прогуливался вместе с этой барышней по улочкам зимнего Петербурга.              — Нас не хватятся?              — Вовсе нет; там только началось действие. Вы прибыли с князем Меркуловым и княжной Белозерской; оба никогда не виднелись в высшем свете, а вот сейчас подросли — и вспыхнули пламенем… Княжна сейчас находится в двух-трех фразах от того, чтобы раздумывать над предложением руки и сердца от князя Зо́лотого. Кровного Сварожича, друг мой.              — Нам наверняка не стоит расхаживать… так запросто, — смутился Ингвар. Он знал, конечно, что вид его, выкроенный Митей, был более чем светским, но бесполезно скрывать за многими слоями простую истину характера.              — Это всего лишь легкий моцион, мой друг. Дурной тон у нашей пары появился, если б мы знали имена друг друга. Вам известно, как зовут меня? Вот и я так же не представляю вашего имени. Но у вас немецкий выговор; это слышно. Обрусевшие германцы все говорят старательно, хоть и не замечают этого за собой. Как в действиях. Взгляните… Голубая кровь Петербурга. Вас не впечатляет этот вид?              Ингвар смотрел в ее черные глаза, на ее вздернутый носик, уставший взгляд и чуть развязный тон — и желал не наслаждаться видом текущей под ними Невы, а перелезть через парапет и утопиться в этой крови к чертям собачьим. Как быстро забылась в нем Митина истерика, его томления, его сомнения и скрытые за холодом хлопоты о сотнях вещей, которых сам Ингвар не мог, ну никак не мог осознать в силу недостатка нужного тепла. Как быстро Ингвар и думать забыл о том, как хрупко Митя переживает малейшие его отклонения, как ему важны легкие жесты или тон в голосе. Разве плох Ингвар, если забывал порою о хрупкости крохотных шестеренок?              А разве желал Ингвар заходить так далеко в их страсти, растягивать ее на долгие месяцы и ограничивать себя в иных знакомствах и сношениях? Желал — или опасался? Хотел — или был обязан, как крепостной?              — У меня кружится голова, — честно, глухо произнес Ингвар и отвернулся. Кисть барышни, лежащая на его локте, ощущалась как подвешенное над головой лезвие гильотины. И тем отвратней было думать, что сам палач с черными, вдовьими глазами стоит непозволительно близко. — Прошу вас, давайте вернемся.              Салон леди Ланграж был отменно пресен. Быть может, тут и цвело золото и смех, но Ингвар видел во всем этом разобразнную и развешенную по всей гостиной притворную часть характера Мити, выделанную специально для обороны личности. Фальшь казалась такой явной и живой, что даже, казалось бы, привлекательные молодые люди стали для Ингвара лишним подтверждением театральной бутафории всего общества. Слишком дорого и вычурно.              И Митя был точно драгоценный камень, верно уложенный в окантовку из того, что взращивал в себе годами. Истинный Князь, Кровный Мораныч, Дмитрий Аркадьевич Меркулов. С членом своей свиты. Сколько пафоса.              Единственной отрадой в этом салоне для Ингвара стал легкий, дружелюбный спор со студентом технического вуза и созерцание Анемоны и князя Золотого. Широкоплечий юноша с рыжеватыми волосами был влюблен в нее — это было видно даже такому грубому психологу, как Ингвару. Князь то и дело запинался, краснел, пытался сесть, сказать что-то или выделать жест с какой-то особой ловкостью, какая отличала бы его от иных собравшихся, но выходила сущая околесица. Добродушие не позволяло ему притворяться и играть в хладнокровие. Он показывал себя всего, и красивая Анемона, такая хрупкая и маленькая рядом с ним, отчаянно пыталась показать ему свое расположение и все свое мнение о нем: вы чудесны, вы милы и добры, я вам благоволю, прошу же вас, не стесняйтесь, не нужно этих лишних жестов!.. Они взаимно смеялись, ловили взгляды друг друга и пару секунд тонули в неге, чтобы после отвернуться друг от друга и с волнением в сердце скрывать нелепые улыбки.              — Влюбленные прекрасны, не правда ли? — тихо прошелестел печальный голос, отодвинувший гул салона куда-то очень далеко. — Ты, казалось бы, знаешь человека с одной стороны, но стоит между вами раскрыться правде о симпатии или, того хуже, невнятной любви, как человек этот распахивается всей сутью и велит тебе рвать ему сердце. Велит — потому то страдания для него — это услада и нега. И этот вывернутый гедонизм продолжается и продолжается. Вам плохо от боли, но это потому, что вас не учили любить.              Холод, которым были наполнены эти слова, сковал сердце Ингвара острым, как стекло, льдом. Улыбка казалась жестокой, грубой.              Ингвар нашел рассеянным взглядом Митю, сидящего в окружении студентов в потертых пиджаках, студенток в кружевных кофточках и членов яхт-клуба, одетых соответствующе, и ясно, полно ощутил, что задыхается. И во много раз хуже ему стало, когда Митя поймал его взгляд; его улыбка остановилась, глаза сверкнули неясным чувством, и он отвернулся, вклиниваясь в разговор со светловолосой барышней.              Салон они покинули лишь тогда, когда небо стало окунаться в румяные краски.              В пути обратно юноши оказались в одном дилижансе, по всем правилам приличия оставив более комфортные условия для дамы, которая хвастала своим экипажем. Ингвар, впервые за долгие часы оказавшийся наедине с Митей, опасался его громких слов или скандала — но, кажется, обошлось.              Пару минут юноши сидели молча, и если Ингвар опустил вялый взгляд в пол, то Митя вовсю разглядывал его, не стесняясь.              — Чего ты так смотришь?              Митя протянул руку, чтобы тронуть шторку за спиной Ингвара. Тот ощутил прикосновение света.              — Was ist los?              — Ты красивый, — пробормотал Митя.              В Ингваре взревел, изойдя паром, двигатель, и ему стало дурно, стыдно за воспоминания о том, как он наслаждался красотой той незнакомки, как выискивал в этом салоне миловидные лица студенток или гимназисток; щеки заалели, и он поспешил переменить тему — к заметному довольству Мити:              — Как успехи у Анемоны?              — Первоклассные. На сегодняшнем балу все и решится. — Митя поймал взгляд Ингвара — и сжал его руку. — Ты отлучался, тебе было плохо?              — Сильная мигрень.              — А что сейчас?              — Начинает болеть снова, но это ничего. — Более всего Ингвара беспокоили слова той незнакомки. — Митя?              — Что?              — Ты думаешь, это все — не напрасно? — и Ингвар накрыл кистью свою грудь, царапнул вышивку на жилете.              — Что?.. Одежда? От лучшего портного, которого я… нет-нет, мы знаем? Шутишь?              — Я про самого себя. — Митя нахмурил брови. — Пойми, сколько бы усилий я не прилагал, я буду чужд всему этому обществу. Подобное — не для меня. Считаешь, что я смогу быть наравне с тобой?              Митя пожевал губами, задернул сторы на окошках и мягко, плавно прильнул к губам Ингара, целуя его нежно и осторожно, растапливая лед, сковавший сердце Ингвара. Он обнял Митины плечи, позволив себе углубить это невинное касание губ и языков; и оба, отстранившись, устыдились тому, что это был всего-то поцелуй, который не вызвал мурашек на спинах, не отдался в животе сладостью. Один поцелуй — а они уже взаимно поняли непрятное волнение друг друга.              — То, что ты так легко принимаешь нас, уже говорит о многом, — тихо забормотал Митя. — Тебе не нужно выходить в свет — он сам на тебя прольется, понимаешь? Та крупица нужных… аполлоновских чувств составляет, в общем-то, львиную долю обаяния. Ты сам знаешь — сегодня тяжело найти генерала, подле которого не вился бы одетый как дэнди обольститель. А что в свете? Все толкуют о любовных драмах, изменах и сценах.              Голос Ингвара был подобен всполоху стали:              — Хочешь сказать, мне нужно вести себя как последний педераст, чтобы быть наравне с тобой? Уподобиться мужской проститутке, чтобы хоть как-то соответствовать высшим нравам?              Митя обескуражено оглядел его, округлив глаза под сведенными бровями. В этом лице было что-то театральное, и Ингвар поспешил отвести взгляд, чтобы и дальше не кормить сомнения в сердце, не делать себе больнее бессмыленными гаданиями.              — Что ты говоришь такое? Верно, ты устал, это все от усталости… Ты сам не понимаешь, что такое говоришь; это мигрень, все мигрень, как обычно у барышень… — Митя вдруг выдохнул вместе с тяжелым дыханием еще и слабый стон: — Во имя предков, да что ж это! Когда у тебя это началось? Когда я к тебе полез? Верно, когда я все это завертел!              И, расставив ноги и установив локти на колени, сгорбился и спрятал лицо в ладонях, тяжело дыша.              — Я не пытался ничего с тобой сделать! Я был… Я был просто рад, счастлив… Я как собака привязался! Я! Ты волен что хочешь делать! — причитал он.              Фальшивая маска как растворилась, растаяла и бесследно утекла, обнажив все Митино нутро. Все в нем перевернулось, потеряло свои места, металось в поисках порядка и привычного комфорта — «никто не видит и не знает, никто не сможет сделать больно». Вот, как у него было, понял Ингвар, пока наблюдал за его истерикой — второй, для него, но не в качестве театрального эпизода. Такие, как Митя, должны рвать одежду, вскрывать свои руки, угрожать своей смертью, направляя на себя дуло пистолета, разбивать вазы и сжимать осколки, чтобы их успокоили, заметили, утешили их вспынувшее сознаниея, не умеющек справляться с подобным.              Но они оба так юны. Еще не испорчены. Сердца еще не стали прятаться за толщами стен, оберегаясь тем самым. Не научились показывать свою боль, причиняя ее же друг другу.              Тонкая ладонь Ингвара легла на лопатку, и вздрагивающее тело замерло.              — Прости меня, — глухо произнес Митя. — Прости.              — Не извиняйся, ты не должен.              — Мне с тобой так хорошо; я не хочу это терять, не хочу больше ничего делать один, не хочу…              — Ох, Митя…              Ингвар обнял его, стараясь мягкими поглаживаниями утешить его утомленное сознание.              — Мы оба устали, Митя, и оба понимаем, как с этим справиться.              Остаток пути провели в молчании — а после молча разошлись по комнатам. Ингвар в одиночестве темной спальни выпил заряженной воды и оказался перед Митиной дверью.              Дверь пропустила Ингвара и мягким щелчком дала знать о сохранности их вида и разговоров. Митя раздевался, стоя у кресла и напряженно глядя в пол; заслышав знакомую поступь, Митя повернул голову и вяло улыбнулся, и на его лице от этого действа четче обозначились красные пятна под самыми глазами.              Ингвар оказался рядом и расстегнул пуговицы до конца, снял жилет — и вынул из-за пояса брюк шелковую сорочку, потянул ее выше, мягко распаковывая Митино тело, которое любил искренне не только за его красоту, но и за труд, вложенный в него. Рубашка мягко опустилась на край постели.              Поцеловав Ингвара, Митя повел его к постели и усадил на край.              Все так же молча раздеваясь, юноши заглядывали друг другу в глаза. Обнявшись, легли на постель, слились сердцами — и в той же предвечерней тишине, какая бывает обыкновенно между четырьмя и пятью часами в спальне зимою, рассматривали лица. В обыкновенно не задумывающегося о романтике и высоких материях Ингвара медленно, по капле, неохотно и туго, стало вливаться осознание того, что же на самом деле таилось под скорлупкой Митиного видимого напряжения, за тяжелыми портьерами закулисья его нрава. Так много времени прошло, столько часов, дней, недель переменилось, и этот циферблат все накручивал и накручивал связывающую их нить, и принадлежали эти часы целиком Мите.              С тихим смехом Ингвар обнял его и поцеловал в шею.              — Боюсь, что станет поздно.              — Понимаю. Я буду рядом.              — Я пытаюсь доказать, — еще тише прошептал Митя.              — Я верю тебе.              Нежные поцелуи, невинные объятья, теплое чувство совершившихся объяснений и наконец успокоившиеся после помутнений рассудки сумели вернуть все на круги своя, и вот Ингвар уже ощущал своими губами чужую улыбку.              — Как это все… Театрально вышло.              — Актерского мастерства тебе не занимать.              Митя возмущенно выдохнул и, опрокинув его на спину, оказался сверху, и теперь чаши весов стали вровень друг с другом. Взимные ласки раскалили их тела, соскучившиеся по подобным минутам сладости и неги.              — Я бы ни за что не подумал, что ты такой пылкий любовник.              — Это комплимент?              — Осуждение! — Зубы коротко царапнули кожу на шее, вынудив Ингвара сладко выдохнуть. — Тебе всего шестнадцать, развратник!              Ингвар обнял его под лопатки и перевернул, бойко оседлав и выпрямившись; вихор светлых волос упал на бровь.              — Что-то не припомню за тобою подобного рвения к соитию, дорогой. — Ингвар склонился к его лицу и изумленно-сочувственно покачал головой: — Неужто все то время ты страдал бессилием — в шестнадцать-то лет?..              — Ах, бессилием, — хищно сощурился Митя.              Шутливая потасовка двух играющихся котов обернулась новой порцией смеха, поцелуев и ласк; оказавшийся под любовником Ингвар распластал пальцы на его животе и улыбнулся, обнажив резцы.              — Как ты красив. И в обносках — бог.              — Атеисту можно вести такие речи?              Ингвар обнял его за шею, притянув к себе, и опалил его ключицу дыханием.              — Какой, к черту, атеизм, когда меня может отыметь сам сын Богини? Я рядом с тобой каждую минуту нарушаю с десяток своих принципов.              Сердце в груди радостно отозвалось этим словам. Голос, наконец-то за долгие дни отогревшийся и ставший спокойным и смешливым, звучал для Ингвара как самая сладкая музыка:              — У меня их было всего два: не умирать и не заводить с тобой дружбы. — Взгляд — глаза в глаза; точно серебряный отблеск мазнул по каменному углю. — Где я теперь?              — Полагаю… — Ингвар отвел взгляд в сторону, покраснел еще сильнее и шире развел ноги, — то место совсем скоро далеко не образно окажется целиком в твоей власти.              Митя скрипнул пару раз и, не выдержав, рассмеялся. Ингвар счастлив был поддержать этот смех, как счастлив был и в дальнейшем, когда ронял кроткие стоны, кончиками пальцев касался двигающихся мускулов на теле любовника, коленями сжимал его бока, слушал его горячее дыхание, целовал его ставшие красными губы и никак не мог до конца понять, что в этих еле заметных скольжених где-то глубоко, в этих сокровенных взглядах, в том, что их сосредоточенность вникла в поцелуи и хрупкое слияние, было нечто гораздо более сокровенное.              Нечто, разрешившее между ними все прежние волнения.              Отгорев, они еще долго лежали и никак не могли насытиться, но один взгляд на стоящие над камином часы вынудили Митю с печальным вздохом выбраться из-под руки Ингвара, и самому Ингвару также пришлось вставать и приводить в порядок и себя, и постель.              Одевшийся Ингвар лежал и наблюдал за сборами Мити, за тем, как его тело скрывалось одеждой, так нагло нарушеющей истинную красоту его тела — но так волшебно утешающей Ингвара в уверенности того, что только он один может наблюдать это искусство, целовать его и обладать им.              В спальню зашла, плечом открывая дверь, служанка, занесшая кипу стиранного белья, и едва заметно смутилась при виде Ингвара, но покорно выполнила свое порученьице. Ингвар поймал взгляд Мити в зеркале и усмехнулся:              — Ревнуешь, а?              — К ней? Ха!..              Тут в спальню пожаловал слуга с полотенцем на плече, занесший таз с горячей водой.              — Я разве просил? — поднял бровь Митя.              Слуга все равно донес таз до табуретки и опустил полотенце на кровать, рядом с развалившимся Ингваром, непонятливо нахмурившимся при виде эдакой неожиданности.              — Это вам Николай Николаевич велели передать-с, — поклонился слуга.              Ингвар хрюкнул.              — Передайте Николаю Николаевичу под зад… — злобно пропыхтел Митя.              Слуга невозмутимо покинул спальню.              — А к нему ревнуешь?              — Ингвар, помолчи ты. Достал.              — Весь дом и правда так запросто принял нас?              — Они военные, — все с тем же серьезно-задумчивым видом ответил Митя. — Еще неделю посидишь с ними и в присутствии водки — и не такое услышишь и узнаешь. А мы с тобой для них так, бзик… Разве что Николя может шипеть, но это в его природе.              Митя облачился в сюртук и скромно повернулся к Ингвару, привставшему на локтях. На мгновение повисшая неловкость рассеялась — Ингвар поднялся с кровати и встал перед ним, поправил зачем-то и без того идеально лежащие лацканы.              — Мы не увидимся весь вечер и, быть может, всю ночь, — медденно сказал он и увидел в Митиных глазах искреннее беспокойство. — Я тебе должен кое-что сказать.              — Что?..              — Ты безумно красив.              — Ай, дурак, — закатил глаза Митя, но комплимент принял — закраснелся в удовольствии. — Точно не пойдешь с нами? В качестве члена моей свиты?              — Нет, Митя.              — Хорошо.              — Но я все равно буду рядом, — сказал Ингвар — и оставил за его ухом скромный поцелуй.              В зеркале отражались они. Высокий и тонкий светловолосый Ингвар с распахнутой сорочкой, которому для скромного поцелуя пришлось чуть склониться, и смуглый, так похожий на античную статую Митя, облаченный в с иголочки сшитую бальную пару, довершившую его аристократичный вид.              — Нет, я не сержусь и не в обиде. Все хорошо. Я понимаю. — Митя поднял голову, повернулся чутка, чтобы поцеловать Ингвара в шею и дать ему насладиться открывшимся в зеркале видом на свою линию челюсти и прикрытые ресницы. — Правда, Ингвар.              Провожал все семейство Моранычей и одну-единственную Лельевну Ингвар с уже разболевшейся головой. Барышня, точно воробушка в окружении воронов, наводила хаос, какой не сумела бы навести и залетевшая в дамскую комнату оса. Анемона то и дело перескакивала со стула на стул, рассматривала свое платье во всех блеклых отражениях сервантов или посуды, перебирала легкие серьги, бусы и украшения в волосах, заплетенных в косф и обернутых вокруг головы диадемой. С ней точно лихорадка приключилась; в таком состоянии Ингвара она принимала за родного, видимо, решив, что вот-вот и конец ее наступит, а, стало быть, и серьезничать более не нужно. Быстро стало ясно, что ее фривольность и редкие колкие фразы — это выражение расположения и дружеской симпатии. Ровно то же самое проявлял по отношению к Ингвару Николя, не забывший еще устроенной Марой октябрьской забавы — хотя после того, как Николя взглянул на него и с наглой ухмылкой толкнул язык за щеку, Ингвар подумал, что ему мало досталось.              Столовую заполнило ожидание поездки на бал фон Гротевиля, посвященный четырнадцатому февраля. Бал, на котором решится любовная история Анемоны Алексеевны Белозерской. Бал, на котором Мите впервые предстоит явить всему высшему свету свою фигуру; там он будет Истинным Князем, сыном Мораны-смерти, Дмитрием Аркадьевичем Меркуловым. Алексис будет следить за дочерью, Сергей — покровительствовать Мите, Николя же на славу выпьет и откусит добрый кусок от столичных забав.              Ингвар ощущал их волнение — и сам принимался дергать ногою. Николаю это надоело, и он шлепнул его по бедру. Спустя пару секунд в тишине залы, где растаял звонкий след шлепка, раздался тихий женский голосок, бормочущий: «Право, ведь эти нервы… что мне эти нервы…»              Наконец, все встали и стали облачаться в верхние одежды; даже не мерзнувший Алексис из приличия накинул на себя плащ. Ингвар подал Мите трость, и тут все кругом внезапно преобразилось: краски вымылись из мира; в нос ударился запах пыльного ладана, в груди стало легко и небрежно. В наступившей тишине бесвкусного мира звучали лишь шаги — каблуки ступали по паркету. На стене, озаряемой светом стоящих на столе ламп, появился зыбкий силуэт, раскинувший крылья…              — Прошу прощения за то, что вышел проводить вас в одном дизабелье, — мелодично пропел голос, так похожий на тянущийся по нежной спине мед. Даже последующий зевок хвастал неповторимой игривостью. — Всю ночь трудился, не было времени на мирские походы в столовую и человеческую встречу с братцем.              Сонно улыбаясь и легко, как бы крадучись переступая обутыми в расшитые тапочки ногами, юноша прошествовал через всю прихожую, чтобы вклиниться в толпу мужчин, разбавляющуюся нетерпеливой барышней, и расцеловать Митины щеки. Белые, аккуратные кисти юноши замелькали около фигуры Мити, и Ингвар поразился: прямиком на глазах преображался портрет любовника, становился свежее. Причесанные по пробору волосы приобрели легкую небрежность, обнимающий шею галстук расслабился, на игривые миллиметры приоткрывая дышащую шею, на щеках расцвел румянец, и как-то по-новому задышали черные глаза в окружении темных кругов.              — Сестра, с твоей стороны невежливо все держать в себе, — пожурил с улыбкою юноша нервничающую Анемону и провел пальцами по жемчужным бусам на ее шее; те заблестели, ровно как и ее глаза. — Вы вот-вот уходите?              — С минуты на минуту, — кивнула девушка.              Валентин отступил и повернулся к Ингвару, после послал строгий взгляд Мите. Митя, ошалевший от нервозности, даже не заметил этого, и за него ответила Анемона, от тех же самых чувств сделавшись, напротив, излишне болтливой:              — Ингвар Карлович Штольц, сердечный механик нашего Митеньки. Ингвар, это мой брат, Валентин Алексеевич.              — Рад столь неожиданному знакомству, Ингвар.              — П-полагаю, взаимность не станет вас отягощать.              Пахнущая розами, лавандой, парфюмом и орхидеями группа покинула дом — и тут же сделалось тихо. Ингвар, впервые осознавший, как же все-таки успело потемнеть за окнами, взглянул на нового знакомца. При взгляде на него головная боль точно уплывала.              — Сердечный механик? — Улыбнувшись, Валентин кивнул Ингвару и медленно направился в столовую; Ингвар двинулся следом. — Вы, надеюсь, не досадуете на свое же нежелание посетить бал?              — Не по моей части посещать подобное. Спасибо за ваше волнение, Валентин…              — Просто Валентин.              — В таком случае… Просто Ингвар.              — Быть может, перейдем на ты?              — Не имею ничего против.              — Хорошо, — склонил голову Валентин, не отводя, впрочем, своего пылающего взгляда от лица Ингвара; чуткие глаза изучали его лицо со вниманием скульптора или дотошного полицмейстера.              В столовой Валентин сел на тахту у окна и по-кошачьи потянулся, сквозь ресницы глядя на гостя. За квадратами окон дремала зимняя ночь, лампы освещали лишь часть высокой комнаты, стены которой были убраны позолоченой лепниной.              Штольц, если и оказался в некоторой степени поражен, раздосадован или изумлен, то оказался достаточно разумным до того, чтобы ни малейших чувств не проявить ни в уголках губ, ни в тонких движениях бровей или глаз. Ровное полотно лица оставалось таким же безмятежным и достойным.              Слишком глубоко в Ингвара Митя засадил понимание себя в этом столичном обществе, где был не просто праздный люд, но свет, пролившийся и на него. И не мерным сиянием юбок и улыбок, шампанского и газа, перстней и сережек, а единым опрокидыванием всего этого драгоценного, музыкального великолепия на всю его фигуру, непривыкшую к дорогим ожогам. Ему хватило утреннего салона, когда все заботы сводились к мыслям о том, как тут душно и какие у местных либералов пошлые, фальшивые домыслы, насквозь пропитанные романтизмом.              Скоро ль заживет эта фигура, или же станет гнить, пытаться выбраться из общего света клубом тьмы и желчи? Такой вопрос задал себе Валентин не без тревоги и какого-то самовольного чувства уязвленности и тоски за брата. Первая любовь навсегда запоминается.              Валентин поднялся с тахты, затянул потуже пояс халата из тармалана и извлек из шкапа бутыль белого вина и два бокала.              — Белое полусладкое, если не возражаете? Прекрасно.              — И почему вы говорите, что здешнее общество лишено какого бы то ни было самоуважения? — спустя полчаса молвил Валентин, своими сверкающими глазами заглядывая в такие же пьяные глаза Ингвара. — Грубо, Ингвар.              — На меня смотрели как на диковинку. Никто не принял во внимание слова…              — Потому что все смотрели на жесты, Ингвар, дорогой мой!              — Я, по-твоему, просто так, в довесок к Мите? Дополняю образ? Что ж это за образ выходит такой… Пошлый?              — Не пошлый, Ингвар, никак не пошлый, — покачал головою Валентин. — Первая любовь — прекрасна. Помнишь, что об этом писал Тургенев? Ваша любовь цветет.              — Мы не влюблены, — свел брови Ингвар.              Взгляд Валентина сделался диким. Он отставил бокал и сделался похожим на Кровного Мораныча своими тяжелыми, мертвыми глазами.              — Ингвар… Ты пьян.              — Не настолько, чтобы не слышать себя. — Ингвар облизнул губы и зло нахмурился: — Валентин, как бы я к нему не относился, всего кажется недостаточно. Что бы я ни делал, все слишком приземистое и дешевое; ему нужен кто-то богатый, кто-то, кто может равняться с ним авторитетом и положением.              — Я всю ночь трудился в мастерской, что за пять кварталов отсюда. Там я леплю из глины, вырезаю из камня, пишу на холсте не только людей, но и цветы, здания, животных, небо, река и моря… Красота заключается во всем, она может быть фальшивой, жестокой, едкой, но и нежной, домашней, воздушной. Когда ты влюблен — весь мир становится красивым. Влюбленные люди преображаются. Распускают свои лепестки и живут мгновением, страдают, и страдания делают их еще краше, и радость цветет в них. Любовь — это красота. — Валентин положил ладонь на плечо Ингвара. — Ты можешь сомневаться в себе, но не в Мите. Я никогда еще не видел его таким живым. А для Моранычей это весомый показатель.              — Ладно, я люблю его. Верно, люблю, — уже увереннее повторил Ингвар, пробуя это новое слово.              Страшное, грозное.              — Не любишь.              Ингвар в изумлении уставился на Валентина и возмущенно воскликнул:              — Да чего ты от меня хочешь?!              — Ты пытаешься доказать мне, что любишь его. Доказывают о любви только мужчины, которые сомневаются.              — И что же мне делать?              — Перестать сомневаться, конечно.              Какое-то время они рассуждали о тонких материях, удивительно легко найдя общий язык и достигнув того уровня близости, при котором не грубыми были случайные прикосновения или вырвавшиеся нелепые слова. Сходили в гостиную Валентина, где Ингвар, починив, как и обещался, электрическую лампу и выслушивая речь Валентина про страдания во имя высокой любви и красоты искусства, рассматривал его лежащие на столе эскизы — и на пару мгновений оглох, увидев среди листов шелковую ткань платья, вздернутый нос и черные вдовьи глаза. И рядом — Николая.              В столовой Валентин элегантно повел запястьем, извлекая прямиком из воздуха серебряное зеркало с ручкой. На его крышке были выгравированы влюбленные лебеди, окруженные рамою из цветов. Валентин какое-то время сосредоточенно изучал свое отражение, а после поправил прядь длинных волос, все выпадающую из-за уха, и взглянул на Ингвара.              — Это родовое оружие. Не везде же сражаться грубою силой, верно? — Поняв, что объяснение ни к чему не привело, Валентин усмехнулся и повернул зеркало к собеседнику. В нем отразился… не Ингвар, но кружащаяся в танце с князем Золотовым Анемона. Образ рассеивался, картина менялась и переливалась — Ингвару представали то сами танцующие, то лицо Золотого, то вовсе золотое месиво бала. — Ты видишь, конечно, экспрессивную околесицу.              — Они танцуют? — взглядываясь в меняющиеся картины, спросил Ингвар.              — И, кажется, вот-вот дело коснется обсуждений и признаний в любви… — Валентин, любовно вздохнув, прижал зеркало к груди. — Как это чу́дно!.. Не хочу подглядывать; желаю услышать все из ее же уст…              Произошло это спустя пару часов, когда Ингвар с Валентином уже поужинали за этим же столом и теперь играли в короткий деберц. В прихожей раздались шаги и голоса, возня одежды, и в столовой показалась фигурка солнечной Анемоны, за которой, точно стражи, возвышались мужчины.              — И что же? — вопросил Валентин, привстав и оперевшись о стол, всей своей фигурой обратившись в чуткое ожидание ответа.              Из массы Моранычей вперед выступила высокая, широкоплечая фигура князя Золотова; вопреки своей грозной наружности и силе, пышущей волнами жара, лицо его и поза являли собой с трудом скрываемое смущение. То ли стеснялся своей любви к дочери кровного Мораныча, то ли вовсе боялся всего этого семейства, но отчаянно боролся с юношеским ужасом, который делал его очаровательнее в десятки раз.              Один несмелый шаг ножки, обутой в туфлю, второй, третий… И быстрее, и громче, и вот уже забурлила юбка бального платья, осыпаясь блестками, и обвили шею Валентина нежные ручки, и пропел, сдавленно смеясь — или рыдая — тонкий голосок:              — Я стану его женой!              Ему ответил громкий смех Валентина, сжавшего в объятьях хрупкую спинку сестры, завертевшего ее, хохочущую и совершенно красную от эмоций, по всей столовой. Брат и сестра, искренне радующиеся счастью, осветили все помещение, и даже лица всех Моранычей озарились этим свечением, и более счастливо выглядел оказавшийся подле Ингвара Митя.              Он смахнул со своих угольных ресниц капли слез, осушил недопитый Ингваром бокал вина — и вдруг, коротко разманувшись, бросил его об пол. Бокал со звоном разбился, пустил искры по паркету, превращая всю картину в еще более безумное действо.              — На счастье, — устало, но весело усмехнулся Митя.              — Точно, точно, это непременно, — как в бреду, задыхаясь от беззвучного смеха, заволновалась Анемона.              Подбежала к столу и долила бокал брата до краев — и испила из него, как птичка, подала его своему избраннику — и, вместе сжав тонкую ножку своими совершенно разными ладонями, бросили бокал на пол. Стеклянные осколки отразили теплый свет ламп.              — На счастье!              Сергей велел подать еще посуды. Допив, он так же бросил его на паркет, решительно, как будто отдавал приказ: «Огонь!».              — Все к лучшему.              После был Алексис, прежде нежно поцеловавший дочь в лоб.              — Я убью его за один только неверный взгляд, моя родная. — Стоящий рядом Золотов едва не потерял сознание. — А я ведь помню, что ты совсем недавно стала носить длинные платья… Будь счастлива.              Перед броском бокала Алексис кивнул Золотову.              Настала очередь Николая: Митя наполнил его чашу, Николай махом, лихо и явно умеючи, завершил всю спиртную жидкость и изящно, сверху вниз, повел рукою, незаметно бросив бокал; крошево осколков взбурлило пеной — все равно, что вода при упавшем в нее камне.              — На счастье, родная!..              Странный ритуал предстояло завершить Ингвару.              Прежде, чем бросить бокал, довершая расплывшееся по полу озеро стеклянных слез, Ингвар впился в губы Мити нежным, влюбленным поцелуем — и ответом им стал переливчатый звон, женский громкий смех, мужские смеющиеся голоса, среди которых один ойкнул и заохал, и игривые, саркастичные, необидные аплодисменты.              — На счастье, — прошептал Ингвар ему в губы.              — Пока Смерть не разлучит вас всех, — пропел Николя — и гаркнул, выйдя в коридор и пьяно зацепив бедром столик у стены: — Подайте ужин!              Много позже, находясь за праздничным ночным столом в честь помолвки Анемоны, Ингвар с нескрываемой любовью в глазах наблюдал за смеющимся о чем-то с девушкой Митей, когда рядом с его ухом тихо раздался голос Николая:              — Он влюблен, как идиот. Любые его глупости будут на твоей совести. Размягчил его — сам и отдувайся, любезный.              — О чем вы там шепчетесь? — лукаво вопросил женский голос.              — О, всего-то о либеральных материях, милая. — Николя развалился на стуле — пьяный, как черт, и уже гораздо тише, для одного Ингвара, повторил: — О легких материях свободы и любви… — Николя сполз еще ниже. — Если б ты мог, ты б вышел за Митю замуж?..              Ингвар смолчал — и верно сделал, ведь уже спустя минуту Николя позабыл о нем, а через две и вовсе заснул.              Забрезжила заря — и все разговоры, будто беспокоясь о наступлении нового дня, стали тихими и скромными. Проводили Золотова, обещавшись следующим же днем заняться свадьбой, и разбрелись по комнатам.              Митя и Ингвар разделись и легли на кровать, укрывшись подаренным Йоэлем шерстяным платком.              Они заснули в безмолвном мгновении счастья. Большего и не требовалось.