Невинные

Клиника Мейо уже много лет являлась центром притяжения людей с самых далеких уголков Земли. Этому месту не нужна была реклама, ведь лучший пиар — восторженные отзывы выздоровевших. Один бывший пациент в потенциале мог привести десяток новых, а учитывая их высокий доход, без которого лечение в Мейо получить невозможно, эта игра стоила больших денег. Другое дело подростки. Они оставались здесь без мам и пап и требовали к себе особого внимания. Нужно было следить не только за их физическим здоровьем, но и за психическим. Клиника должна была полностью нивелировать отсутствие родительской заботы, превратить бездушные палаты в новый дом. В одной из таких палат летним вечером расположилась Стефани. Родители помогли ей разложить необходимые вещи, а сами уехали за более внушительным багажом. Никто из них не решился рассказать дочери о всей серьезности болезни. — Все будет хорошо, Стефани. — Это не заразно, больно не будет, Стефани. — Тебе ничего не нужно бояться, Стефани. Но Стефани боялась. В ХХI веке нет ничего сложного в том, чтобы 14-летний подросток узнал значение слова «онкология». — Почему они мне ничего не рассказывают? Я умру? — Да, я умру. Из-за рака все умирают… Пока Сара плакала у себя дома в центре Миннесоты, ее дочь делала то же самое в Рочестере. Возможно, они и правда чувствовали боль друг друга, и от этого их ментальный надрыв только усиливался. Через несколько часов, когда на дворы снизошли тучи и облили их проливным дождем, Кит и Сара вернулись в клинику с сумкой, набитой вещами доверху. Увидев ее, Стеф окончательно убедилась, что застряла в клинике надолго: такой объем вещей раньше ее родители могли взять только в отпуск. К моменту приезда своих мамы и папы Стефани уже не плакала и даже успела умыться. Она не хотела говорить, что все знает и в этом нашла с родителями взаимопонимание. Ее уверяли в безобидности болезни, а она охотно делала вид, будто в это верит. Когда Стефани осталась в комнате одна, она снова заплакала. Если бы не внезапный стук в дверь, возможно, подушка была бы насквозь мокрой. — Можно войти? — спрашивал голос снаружи. — Подождите минуту! Стефани не хотела попасться медсестре в таком состоянии: с красными натертыми глазами и растрепанными волосами. Она быстро вытерлась, перевернула подушку и села за стол. — Входите! В палату вошла полная противоположность медсестры — пациентка. Сначала Стеф не узнала ее: дневные и вечерние события вытеснили из памяти утренние, которые казались такими далекими, будто происходили не здесь и не с ней. Тем не менее, она по осколкам собрала образ безволосой девочки, одиноко сидящей на лавке. Перед Стефани была именно она. — Меня зовут Беатрис, — улыбнувшись произнесла девочка. — Я видела, как ты с родителями заходила в клинику. Ты была радостная, а вот они — не очень. Мне сразу стало все понятно. — Теперь и я нерадостная. Стефани вернулась на кровать, сев около подушки и демонстративно оставив часть места свободным. Новая знакомая прочитала это жест и разместилась там. — Я уже почти полгода здесь. Каждый день сижу на лавочке и смотрю на входящих и уходящих: редко кто-то из них улыбается. Бывает, наоборот, сама ловлю на себе взгляды детей — как твой сегодня. Стефани было немного стыдно. Она не хотела выглядеть неучтивой, но из-за пристального внимания к лысине все обстояло именно так. — Извини, я просто никогда не… — Да-да, я все понимаю. Улыбка Беатрис успокоила Стефани. Они посидели полминуты в неуютной тишине, которую нарушала лишь непогода за окном. В самой клинике уже наступил покой: после 22 часов все дети, как зайцы по норам при опасности, разбрелись по своим палатам. Слышен был только звук трения мокрой тряпки по паркету. — Вообще…я пришла познакомиться и поддержать тебя. Обычно, когда в клинику приходит веселый подросток, уже вечером он оказывается в палате и ревет в подушку. Стефани хмыкнула носом. Такая выдающаяся проницательность ее удивила. — Ты здесь полгода? — спросила она, — тебя вылечили? — Нет…точнее…не знаю. Врачи подбадривают меня и всегда говорят о…как его…вспомнила! О положительной динамике! Но я ничего не чувствую. Все как раньше: иногда болит голова, иногда падаю в обморок…иногда кровь из носа. Беатрис могла говорить о своем недуге бесконечно, но не любила это дело. За полгода в больнице слова «лечение», «болезнь», «анализы» и прочий медицинский диалект пиявками высасывали из нее всю радость, отчего она искала ее в новых пациентах. Стефани, словно чувствуя это напряжение, не стала заводить похоронный хоровод из вопросов, которые, однако, ее сильно интересовали. — Ладно, мне пора идти к себе, — вставая с кровати произнесла Беатрис, — мы еще успеем поговорить, у нас будет много времени. Девочки приобнялись, и гостья пошла к себе, попутно пожелав меньше грустить оставшейся в одиночестве Стефани. — У нас будет много времени.

***

Несмотря на беспокойный день, ночь Стефани провела умиротворенно. После ухода Беатрис она еще немного поплакала, после чего быстро успокоилась и заснула. Даже кошмары ее не тревожили. Видимо, с этим хорошо справлялись реальные ужасы, в одночасье наводнившие ее жизнь. Позавчера Стефани раздумывала о том, какое платье лучше из тех, что предложила мама для заказа, а сейчас размышляла о своей скорой смерти. 8 утра, 6 непрочитанных от мамы и папы. Беатрис вчера удалось заболтать Стефани настолько, что она не слышала уведомлений, а потом грусть взяла над ней верх: сил на телефон уже не было. Не было их и сейчас, но ответить родителям — такая же необходимость, как сходить в туалет перед сном. За дверью палаты будничная больничная (а по совместительству школьно-детсадовская) жизнь восстанавливалась. Шаги: легкие, быстрые, шаркающие — Стефани ловко предполагала, кому они принадлежат, и даже задумывалась, как со стороны звучит она. Можно ли предположить, что это 14-летняя девочка? А то, что она смертельно больна? Стефани отбросила мысли прочь и вылезла из-под одеяла. В больнице было тепло: холода, который обычно пробирал до дрожи дома по утрам, когда приходилось выходить из своего ночного укрытия, она не чувствовала. Без особого энтузиазма ответив на сообщения волнующейся мамы, Стеф оделась и вышла из палаты — впервые после того, как ее сюда завели родители и медсестра. Туалет и ванная находились на двух концах коридора. Это единственное, что она запомнила из вчерашней экскурсии по отделению. Детей и подростков было много. На секунду Стефани задумалась о том, что болезнь поражает только несовершеннолетних, но сразу отогнала эту глупую мысль. Она читала о раке и ничего подобного в статьях написано не было. Ей просто не повезло. Им всем просто не повезло. Несмотря на обилие пациентов, туалет, как и ванная, пустовали. Пока Стеф шла на традиционные утренние процедуры, глазами она безуспешно искала свою новоиспеченную подругу. Слегка расстроившись отсутствию моральной поддержки среди незнакомых людей, Стефани закрылась в одной из кабинок и снова заплакала, зная, что сразу же смоет слезы у раковины. Тем временем Беатрис проходила химиотерапию. За месяцы в клинике данный процесс стал для 15-летней девочки обязательным ритуалом. Однако, на что конкретно он влияет, как лечит, и в чем вообще состоит его суть, она не знала и не хотела знать. Достаточно было заверений врачей и медсестер о том, что химиотерапия необходима и, что самое главное, помогает. Ну или должна помогать. Пока Беатрис лежала, она думала о многом, но только не о себе. Загадка Бермудского треугольника, послания Майя, Атлантида — все это интересовало ее намного больше собственной жизни, которая как напряженный электрический провод надрывалась под стаей черных ворон. Беатрис всегда отличалась любознательностью, а болезнь только развила в ней это качество, поэтому по сравнению со сверстниками (да и со взрослыми), она была более эрудированной. Беатрис давно приучила себя к саморазвитию, которое отвлекало ее от безрадостной жизни с самого детства. От очередного мозгового штурма девочку отделил стук в дверь, которая открылась до того, как дали на то разрешение. — Джек, когда-нибудь я научу тебя задавать вопрос: «Можно ли войти», — ехидно улыбаясь произнесла Беатрис. — Только через мой труп! — Не шути так. Черный юмор Беатрис не любила, ведь в онкологическом отделении он приобретал слишком явные нотки реализма. — Да ладно…я нахожусь здесь дольше всех, — ответил парень и присел за стол, — так что имею право. Джек взял блокнот из стопки с книгами и тетрадями, пару карандашей и принялся за рисование. — Опять пользуешься моим положением, да? Я ведь стану и все отберу! — Да брось! Тебе ведь нравятся мои портреты! Они останутся тебе на память, — открыто улыбнувшись ответил Джек, исподлобья смотря на подругу. Беатрис показательно отвернулась. Она уже привыкла к этому неродивому парню, который когда-то ее раздражал своей активностью и пылающей приставучестью. Джек стал для нее тем другом, о котором она всегда мечтала, а его недостатки со временем обратились в своеобразную заботу. — К тебе так никто и не пришел? — не отрываясь от кропотливого очерчивания контуров женской фигуры спросил Джек. — Нет…уже месяц как. — Они ведь не могли оставить тебя? — Нет. Наверное, нет. Отрицательный ответ с долькой неуверенности никак не отражал реальные мысли Беатрис. Всю жизнь о ней заботились чужие люди, и она даже не знала, испытывал ли к ней хоть кто-то из них теплые чувства, возникающие у родителей еще до рождения их ребенка. Они вполне могли бросить ее в самый ответственный момент.