Должник

      Аластор выдыхает, снова пробегаясь взглядом по осточертевшим стенам хижины, до которых он даже коснуться не может из-за обжигающего пламени. Если бы не этот долг души, то он смог бы пройти сквозь плотную стену огня, но сейчас он скован неугасающим жаром, обеспечивающим безопасность душам снаружи. Он обязательно выберется отсюда. Рано или поздно покинет мерзкую затхлую комнатушку и спокойно отобедает чем-то приличным. Наверняка олень, которого он так и не поел накануне, прогнил. От этой мысли Аластор грустно вздыхает.       Он смотрит на оставшиеся куски сердца и замирает, подсчитывая, на сколько дней ему этого хватит. Если он будет есть по кусочку в неделю, то этого достаточно, чтобы прожить ещё ровно двадцать один день без мучительного голода, пробирающего до дрожи в пальцах.       Люцифер внимательно смотрит в его сторону и хмыкает. Аластор впервые с того разговора слышит его голос, он даже успел подумать, что князь Тьмы впал в коматозное состояние.       — Может быть, поговорим?       Три слова отдают в ушах хрипотцой от долгого молчания. Голос разносится по комнате, отражаясь от влажных, полугнилых досок под ногами.       — Поговорим?       Аластор заинтересован, но больше ошеломлён. Сколько они уже сидели взаперти в полном молчании? Две недели? Три? Месяц? Он буквально застрял в этом месте, не способный следить за временем. Демона волновал лишь дикий приступ неумолкающего голода, что острыми зубами впивался в раздраженные стенки желудка.       — Ну, мы уже практически месяц сидим здесь без возможности выбраться, и единственные звуки, что окружают меня — это наше дыхание, хлюпанье сердца, когда ты ешь, и звуки природы. Даже сейчас я слышу, как крякают утки. А я не очень увлекаюсь медитациями, чтобы долгое время кайфовать от капель дождя. Я просто хочу завязать разговор. Окей?       Аластору всё равно по большей части. Ему больше хотелось есть, а не беседовать. Впрочем, если это поможет отвлечься от мыслей о голодном желудке, то стоит попытаться.       — Хорошо. О чём Ваше Величество хочет поговорить?       Люцифер задумчиво хмыкает, обводя взглядом пространство хижины.       — Без понятия. О жизни? Ритме дня? Привычках? О чём обычно говорят люди?       Аластор крепче сжимает посох, раздражённо прикрывая глаза. О чём говорят люди? О еде. По крайней мере, Аластор может сейчас думать только о ней. О мягких прожилках оленины с солоноватым привкусом крови, что сладостно стекает по горлу вниз, в булькающий от голода желудок. Что может быть лучше, чем чашка горячего кофе к сырому мясу застреленного накануне животного?       Он пожимает плечами на вопросительный взгляд князя Тьмы. Сейчас его мысли крутятся возле сочного мяса. Люцифер выдыхает, закидывая голову назад.       — Знаешь, я не так часто взаимодействую с людьми. Наверное, только идиот не знает, что их король — затворник, спрятавшийся в собственном особняке от гнёта толпы. Поэтому, может, я просто начну, а ты попробуешь зацепиться за что-нибудь?       Аластор усмехается. Всё, что он может — лишь кивать, вслушиваясь в быстрый лепет. Это отвлекает от низменных мыслей.       — О, хорошо, если ты не против, то я начну издалека.       Люцифер перехватывает трость и всматривается в рукоятку в виде сочного красного яблока. Аластор ожидает услышать разговор про небеса: как Люцифер летал над ещё несуществующим миром, помогал создать землю, дружил с ангелами. О чём ещё желает говорить павший ангел, как о ни своём безбедном прошлом?       — Когда Чарли было три, она поцарапала колено и полезла обниматься. Я тогда впервые услышал слово «папа» из её уст. Ты знаешь, она такой вертлявый ребёнок, всё время что-то ломала, а потом прибегала ко мне и просилась на руки, будто поцелуи что-то решают. Это так забавно.       Люцифер хихикает, и Аластор цепляется взглядом за ходящий вверх-вниз бледный подбородок. Да, он не прочь поговорить о Чарли. Девчонка была до ужаса смешной в своей искренней вере, что все люди в глубине души добрые, но с мелкими чёрными кляксами по краям, которые она желает оттереть. Когда-нибудь до неё дойдет, что мир по большей части тёмно-серый, а люди в нём непроглядней беззвездной ночи.       — Она даже в демонах видит что-то прекрасное. Но знаешь, мне так нравится в ней эта искра. Когда я был на Земле в последний раз, разузнал рецепт лепёшек. На самом деле так просто: мука, вода, яйца и соль. Чарли тогда вся обмазалась этим тестом. Лицо, руки и даже волосы. Лилит долго ругалась из-за этого.       Аластор прикрывает глаза и усмехается. Лепешки. Но его удивление было не из-за клокочущего до гнева голода, даже не из-за броского рецепта лепёшек. Дело было в Чарли. Однажды юная принцесса в своём порыве сплотить коллектив объявила неделю любимой еды. В воскресенье, день любимой еды принцессы, девушка поставила на стол огромную тарелку, до краёв полную дешёвых лепешек, пресных и маслянистых. Все тогда лишь удивлённо хмыкнули, наблюдая, как Чарли с удовольствием запихивала себе в рот куски теста.       Перед глазами встала картинка, как маленькая демонесса любопытно суёт палец в тесто, а Люцифер доходчиво объясняет, что делать. Аластор склонил голову в бок, как это делают собаки, пытаясь распознать человеческую речь. Он не знал, каково это — испытывать отцовскую любовь. Спектр чувств радиодемона в принципе ограничивался очень… скудным и не самым благородным набором. Тем не менее, ему была знакома любовь сына к матери. Пусть он уже почти забыл ее, но если чувства Люцифера к Чарли хоть на долю были столь же сильны, как когда-то его с матерью, то это обретало смысл.       — Ты явно любишь свою дочь. У нас с тобой что ни тема, то о Чарли.       Как бы король ни упоминал свою дочь, ее имя всегда звучало с трепетной любовью. Аластор знает, как девушка любит тоскливо смотреть на их семейные фотографии. Её глаза с грустью бродили по единственному портрету, одиноко висевшему на старой стене с облезлыми от долгой жизни обоями.       — Я одного не понимаю — отчего же столь любящий отец обрек свое чадо одной-одинешеньке коротать время в этом отельчике?       Люцифер усмехается. Совсем не зло и не восторженно, а по-человечески грустно. Аластор так не умел.       — Я дурно на неё влияю.       Демону хочется рассмеяться с этой по истине смехотворной фразы. Аластор столько раз пытался оказать на девушку свое влияние и из раза в раз лишь обжигался о неуёмную мечту принцессы принести людям радость. Сколько бы Аластор ни утверждал, что всех спасти невозможно, Чарли из раза в раз с горящими глазами пела про любовь и веру в большое и светлое, бескорыстное добро.       Что такое дурное влияние для короля Ада? Поедание младенцев? Растление девственниц? Геноцид? Чему такому может научить Люцифер, что не может сделать Аластор? Даже Рози с её дружелюбной улыбкой и активной речью не смогла убедить Чарли съесть хотя бы мизинчик.       — Я научил её верить в невозможное.       Люцифер не смеётся, лишь щурится, протирая рукоятку трости. На первый взгляд кажется, что это разговор ни о чём — фраза, брошенная вскользь, не имеющая под собой какого-то веса. Но Аластор видит, как и без того отполированное яблоко натирают до блеска по десятому кругу. Собеседник нервничал.       Аластор снова склоняет голову и внимательно щурится, натыкаясь на глухую тишину. Видимо, разговор подошёл к концу. Что ж, хоть немного, но он отвлёкся от мыслей о еде. Уже за это стоило в знак благодарности рассказать что-нибудь в ответ, обменяться историями из жизни. Но только он хотел что-то сказать, Люцифер неловко посмотрел на него. Со страхом. Будто собирался рассказать секрет, о котором никто не должен догадаться. Аластор замолкает, и привычная улыбка странно теряется, словно сила натяжения уголков отпускается вниз, позволяя расслабить лицевые мышцы.       — Когда я пал, я хотел дать своим людям свободу, право выбора. Вы вольны делать что угодно: абсолютная свобода слова, никаких правил и норм. Мужчина может любить мужчину, женщина — женщину. Есть до отвала, копить золото и никому не отдавать, шутить богомерзкие вещи и осуждать меня, если того захочется. Анархия в первозданном виде.       Люцифер улыбался, так светло и ярко. Точно так же улыбалась Чарли, когда говорила о своём отеле — по-доброму. Но затем улыбка медленно тает, оставляя лёгкую тень печали.       — К сожалению, я недооценил своих людей. Любовь, которую они дарили, превращалась в грязную похоть. Насилие, принуждение, жадность… Затем они начали поедать друг друга, желая вкусить мяса, пили кровь ещё не убиенных врагов. Их обожание постепенно превращалось в зависть. Самолюбование оборачивалось чистой гордыней. Они убивали друг друга, накладывали на себя руки, уродовали бессмертную душу. — Люцифер замирает, но его пальцы мелко дрожат, сжимая посох. — Не этого я хотел… Как правитель, я должен был проявить силу. Остановить жестокость ради жестокости. Я не смог. Не справился.       Аластор выдыхает, рассматривая потолок. Из-под прогнивших досок выступал вид на тёмное звёздное небо. Снаружи стояла ночь.       — После меня пришли сильнейшие демоны. Анархия сменилась диктатурой, сильные стали править над слабыми. Влиятельные демоны контролировали подчиненных, заставляли их вести себя, как требуется. Если бы я проявил хотя бы немного силы, укротил бы наглецов, то, возможно, сейчас всё было бы иначе. Только вряд ли бы у меня получилось, даже знай я, что всё произойдет именно так. Я не убил ни одного демона за свою жизнь, потому что вы все, какими бы отвратительными ни казались, являетесь моим народом. Душами, которым я желал дать лучшую жизнь после смерти. Мне стоило пожертвовать неугодными ради мечты. А я пожертвовал мечтами ради неугодных.       Люцифер смеётся — громко и надрывно. Совсем не весело. Аластор смотрит на небо, разглядывая сквозь щели ярко-белые звёзды. Вдалеке от города, где всё живое дышит копотью, а огни вывесок въедливо жгут глаза, звёзды сияют куда ярче. Хорошо, что они оказались взаперти лесной сторожки, а не в каком-нибудь небоскрёбе.       Аластор выдыхает и улыбается.       — Знаешь, мне безумно нравится джамбалайя. Это, наверное, единственное блюдо, ради которого стоит есть горячую пищу. Клянусь, я знаю десятки способов, как приготовить этот шедевр.       Голос непривычно мягок, даже преследующие радиопомехи теряются в треске огня. Люцифер удивлённо охает:       — Джамбалайя? Кто бы мог подумать, что страшный и ужасный сыроед умеет готовить.       Его Величество громко хохочет, откидывая голову назад. В этот раз по-настоящему весело. Аластор ощущает спокойствие от этого смеха.       Над крышей всё так же горели звёзды.