Пешка вне игры.

— Где я? — Голова раскалывалась. Передо мной стояла рыженькая полторашка с веснушками. Сколько же я вчера выпила, раз по пробуждении мне мерещатся серебристые балахоны, великое разнообразие расположенных меж позолоченными пилястрами картин и миленькая рыжуля в костюме горничной? И что со мной не так? —Г-госпожа, я так рада, что вы наконец очнулись, — на её глазах выступили слёзы. Девушка прильнула к моей руке, прижав её к своей щеке. —Тепло, — слишком реалистично. Давно я не ощущала человеческого тепла, это навевает воспоминания, что оседают солью в уголках глаз. Мне немного стыдно, что она льёт слёзы. И чувствую себя грёбаной эгоисткой от того, что, вбирая её тепло, я так отчаянно не хочу, чтобы это закончилось. Пусть её слёзы сожгут мою руку. Не хочу пробуждаться от этого бреда. —Прости, — ведь так больно отказываться от идеальных моментов, возможных лишь во снах. —Госпожа, вам не пристало извиняться. —Перестань называть меня госпожой. —Госпожа Картика, да как я посмею? — Меня осенило: Картика Адерия Де Рамсел — дочь герцога и злодейка из заброшеного мною романа. И если меня не плющит, и я действительно попала в «Шипы лилии». По сюжету я умру от рук своего жениха после кончины нынешнего императора. —Кто ты? Почему плачешь? —В-вы меня не помните? — Салли, мотая головой и глотая обиду, разревелась ещё пуще прежнего. Она единственная, кто останется с злодейкой до конца. И каким бы реалистичным не казалось тепло её щеки, Салли — второстепенный персонаж, лишь персонаж. Я должна использовать её и Еддвида – друга Картики, что вернулся из академии слишком поздно, дабы выжить в этом поверхностном произведении. О Едде мне мало что известно, он упоминался лишь мельком и то, вероятно, для большей трагичности. Будет ли от него, вечного в проебах, толк? —Салли, подай утренюю газету и кофе. Девушка беспрекословно выполнила поручение: через мгновение в моих руках уже была газета и ещё через сколько то минут на прикроватном комоде дурманил ароматным паром кофе. Я стала водить взглядом по страницах, пока не нашла... 987 год династии Демитри, а Картика родилась в 70. Хреново. Она уже помолвлена с кронпринцем — база исекаев, что всегда разочаровывает, и убийства уже начались. Мой относительный комфорт прервала Кетрин — тётя Картики, что ворвалась, сука, без стука. Мир меняется, а неприязнь к таким особям неизменна. —Дорогая, как же я рада, — она делано улыбается, оголяя верхние дёсна, меряет взглядом, вероятно, считая меня жалкой. Для уверенности я встала с постели. В глазах моментально потемнело, однако, мне удалось удержатся от падений, —Что ты не сдохла. —Выйди, — в ахроматично-голубых глазах Кетрин читался подлинный шок, что в долю секунды обратился злобой. —Да как ты смеешь, мелкая дрянь? — Пощёчина огрела мою щеку. Вероятнее, на ней остался отпечаток, ибо ударила она прилично. Такого резкого перехода в поведении я и ожидала. — Я научу тебя манерам, раз ты всякий страх потеряла! —С каких пор врываться в чужую комнату без стука и позволения хозяина — эталон этикета? Или за время моей болезни столько переменилось? — Сказать ей явно нечего. Пользуясь моментом, я выныриваю за дверь. Прошлая хозяйка тела часто спасалась бегством от нотаций и избиений любимой тёти. Кетрин хорошо обучила Картику молчать в тряпочку, но не меня. В мои планы шугаться, подобно битой собаке, не входит. В её головку навряд придёт мысль о месте, куда я направляюсь. Моя комната находится на третьем этаже, а кабинет герцога — на втором? Пусть и навряд отец хоть как-то среагирует, однако это заткнёт мою совесть и разрушит любые сомнения по поводу последующих действий. Ища лестницу, я невольно рассматривала картины меж белыми пилястрами. Они критично разнятся: от семейных портретов, где лица предков смотрели с холстов пустыми зрачками и с лёгкой улыбкой, до величественных пейзажей, и натюрмортов, полных изобилия фруктов и цветов. Вот девушка с кошачьими глазами, чьи плечи обволакливали каштаново-вишнёвые локоны, она отличалась живым взглядом, видно: художник отдал душу за талант, а тут румяные яблоки с грушами на золотом блюде, чудесный кровавый закат у берега, отдаётся в море плавными волнами. Они не складывались в единую картинку определённого стиля, но это не резало глаз и казалось в коей-то мере прекрасным, идеально подобранным, пусть и таким разным. Везде фигурировало красно-белое золото. Как бы чудесно вписались бы в этом коридоре статуи античных богов и героев. А ведь где-то в императорском дворце есть статуя «Мальчик, просящий подаяния»? Всегда мечтала увидеть её вживую, прикоснуться к холодному мрамору, почувствовать историю, запечатлённую в камне. Наконец, набрёв на лестницу, я спускаюсь, волоча руку по мраморным перилам. Пройдя вперёд по коридору, постучала в заветную дверь. Я не знала, та ли это дверь, до «Войдите». Неужто у этого тела остались прежние привычки и некоторая память? Было бы чудно. —Доброе утро, Ваше сиятельство, — мне удалось сделать реверанс. Прошлая хозяйка этого тела приходила сюда ежедневно, чтобы поприветствовать отца. Она маскировала заплаканные глаза слоем макияжа, синяки от пощёчин — пудрой, а боль искусно скрывалась за улыбкой. Всё строго контролировалось, потому достигло совершенства и вошло в привычку. Податливость, подобно глине, ужасающая элегантность и стальное терпение, послушание и скромность стали чертами её характера. Она была бриллиантом для средневековых сексистов — такой Картику вылепила Кэтрин, чтобы девочка была полезной и не посрамила честь рода. Однако, я плевать хотела на репутацию примерной дочери, если от этого притворства не будет пользы. Картика до самой смерти не была любима кем-либо, поэтому не стоит ожидать чего-либо, упадая в ноги. К тому же, герцог Адерий вскоре будет убит. Важен он лишь в этот краткий миг, пока жив. —Что с щекой? — наконец спросил он, отведя взгляд от бумаг. Его образ был уж больно равнодушным. Мужчина пронизывал меня насквозь бездушным взором, словно хирург-маньяк, а не отец, обеспокоенный явным фактом насилия, пусть и пустякового. Он внешне красив. Обычно в мангах такие персонажи, по канону, безумно любят своих дочерей и морозятся только из каких-либо весомых, только им ведомых причин. Однако он, походу, исключение из правил. Наверняка, мне никогда не удастся наладить с ним отношений, как не удалось Картике. Они будут плешивыми до конца моей или его жизни. Мне должно быть похуй, но от этих мыслей, что своевольно влетают в голову и не шибко собираются её покидать, давит в рёбра, не позволяя дышать. Это нечто выест меня до пустоты, не оставив мяса и костей. — Воспитание тётушки, Вам ли не знать? Не утруждайтесь с ответом, я здесь не за этим.— если бы его беспокоило подобное, Картика бы не привыкла к подобному. Его холод научил её ни о чём не просить, научил молчать. Жаль ли мне её? Нисколько. В моей прошлой жизни было скуднее сего детского сада. Мне не к чему бесполезная драма. Главное — выжить. —Ваше сиятельство, позвольте посетить императорский дворец? —Каковы причины выявленного тобой желания? — переплетая пальцы. —Мне бы хотелось встретится с Его высочеством, дабы обсудить детали церемонии обручения. —Хорошо, но я должен убедится, что эта встреча не повредит репутации рода Рамсел. —Не беспокойтесь, Ваше сиятельство, я не посрамлю имя нашего рода и, после прибытия, доложу о всём сказанном в письменной форме. —В таком случае, я отправлю запрос, — герцог величественно поднял руку и кивнул в знак одобрения. —Благодарю, отец, на сем откланяюсь.