Самоуправная власть любви

До невозможного печально сидеть вот так в одиночестве и предаваться несбыточным мечтам. Невероятно горько устремлять восторженные взоры на обожаемую фигуру, а после фокусировать взгляд и видеть пустое пространство собственной квартиры. Необыкновенно тоскливо перелистывать старые фото на ноутбуке, зная, что запечатлённый на них человек никогда не станет твоим. Никогда не ответит взаимностью. Отчего же нельзя легкомысленное сердце из груди вырвать, чтобы вложить в боготворимые руки? Какое тяжкое бремя — носить его, к другому рвущиеся, в себе! Вздыхать задушенно, молить не рваться так наружу, не разрываться от тоски, не греметь отчаянно при редких встречах. Просить охладеть немного, остыть, к доводам рассудка прислушаться, забыть, стереть из память навек. Предлагать к другому привязаться, отдохнуть от страданий, успокоиться в чужих объятьях ненадолго. Любовь — такое возвышенное, прекрасное чувство, но причиняет столько незаслуженной боли, когда безответна. Ах, как же хочется во всём признаться, опустошить душу долгим рассказом, очистить совесть. Не замирать за углом — остановиться прямо под балконом и ..... Заговорить? А что сказать? О том, что влюблён без памяти? Пленён, увлечён, очарован, грезит ночами? Лишился рассудка, позабыл о гордости? Восхищён до звёзд в глазах? И всё с первого взгляда? Увы, все чувства, томящиеся в одиноком сердце, быстро не изложишь. Да и к чему, если любовь безответна? Ради чего объясняться, тратить слова и время, если после — смертный приговор в виде сочувственной улыбки и жалостливого взгляда. Безрассудство. Любить так пламенно, пылко и без ответа! Безумие. Обрести смысл жизни в одном человеке, оставаясь для него одним из тысячи прохожих! Сумасбродство. Потерять себя так опрометчиво, так неосторожно! Пытка. Страдать от бездействия, но бояться и шаг сделать к изменениям.

***

Чонгук потерял голову слишком быстро. Одна встреча, тишина апрельского вечера, способствующая сентиментальным фантазиям, на секунду пересёкшиеся взгляды — этого ему хватило, чтобы расстаться с благоразумием. Он тогда забрёл в соседский квартал, зачем — сейчас уже не вспомнить, позволил позолоченой вывеске чайной лавки соблазнить себя и привлечь поближе. Чон не был большим ценителем чая, предпочитая ему кофе, а зайти захотел из простейшего любопытства, но магазинчик успел закрыться: дверь оказалась запертой, свет в окнах не горел. Как просто было избежать опасности! Всего лишь развернуться и уйти, не отрывая взгляда от неровностей асфальта. Хватило бы нескольких шагов! Почему же, зачем, ради чего он поднял тогда глаза? Отчего ничего не помешало осмотреть бегло улицу? Один прохожий, автомобиль, обратив на себя внимание, мог бы запросто всё изменить. Но нет, ничего не отвлекло, не постаралось спасти альфу. Уже отходя от крыльца, он всё же заметил на ближайшем балконе первого этажа его. Омегу, из-за которого позднее потерял душевный покой. Тот стоял неподвижно в открытых дверях, одной рукой придерживая лёгкую ткань шторы, норовящей заслонить его собой, а во второй держа пышные нежные пионы. Чонгук не запомнил, во что юноша был одет, какой цвет волос имел и как долго они смотрели друг на друга. В памяти отчётливо отпечатались не детали, а общая прелесть происходящего. Букет, слабый ветерок, напоминающий дыхание весны, неожиданность встречи, необычное омежье очарование и улыбающийся чужой взгляд — это всё складывалось в такую правильную, красивую картинку, подарившую альфе незабываемое ощущение восторга. Ещё и балкон этот с кованными перилами выглядел так, будто создан для романтических встреч, тайных свиданий и спешно сорванных поцелуев. Незнакомый парень первым отвёл взгляд и упорхнул вглубь квартиры, а на Чона повеяло сладковатым ароматом пыльцы. Оставаться на месте было бы бессмысленно, поэтому альфа вернулся на тротуар и продолжил свой путь, но после этого ни разу не смог пройти мимо цветочных магазинов, не вспомнив незнакомца. Позже, уже вернувшись домой и благодаря холодному душу снова обретя возможность мыслить, Чонгук задумался о том, что строить на первом этаже балконы, а тем более открытые и с двойным распашным французским окном - крайне неосмотрительное решение, делающее квартиру в разы доступнее для воров. Но долго на этой мысли остановиться не получилось: снова вспомнился облик омеги. На следующее утро, сворачивая с привычной дороги на работу, альфа не преследовал никакой конкретной цели и не рассчитывал всерьёз выследить омегу, просто поддался желанию оказаться на вчерашнем месте, испытать хоть долю вчерашних чувств, увериться в том, что чайная лавка реальна, а не плод его фантазии. Наверное, этой мимолётной слабостью вся история и завершилась бы, не окажись незнакомец в поле зрения снова. Насколько же сумерки были добросердечны, когда так сильно размыли его силуэт вчера. И как жестоко солнце, будто специально освещающее ярче омежье лицо, его нежные руки, лебединую шею, создающее выгодные тени и блики. Слабый, по-весеннему ласковый ветер касался несмело уложенных волос, не растрепывая и опасаясь привести в беспорядок. Замерев на месте, Чон в одно мгновение успел и отблагодарить, и укорить себя за изменение обычного маршрута. С одной стороны, он может пополнить запомнившийся неточный образ подробностями, но с другой — эти подробности совсем не из тех, которые помогут выбросить омегу из головы. Тот расположился за круглым столиком, который альфа вчера и не заметил, и, как назло, не собирался исчезать так же быстро, как в первый раз, предоставляя возможность в полной мере насладиться своей привлекательностью. Наверное, омеге не хотелось в такую хорошую погоду оставаться запертым в стенах квартиры, поэтому он решил совместить завтрак с созерцанием окружающей красоты. Лицо его не выражало ничего, кроме умиротворённости и легкой мечтательности. Манящие глаза рассеянно обводили фасад дома напротив. Чонгук не знал, как правильнее назвать его: безбожно красивым, или божественно. Но подойдя ближе и присмотревшись, он начал склоняться ко второму варианту. Несмотря на тёмные волосы и карие глаза парень казался таким светлым и лучистым, будто был случайно упавшим с неба ангелом. Чонгук наблюдал, не отводя взгляда и жадно всматривался в каждое движения, каждый жест. Как парень, устав сидеть без движения, положил ногу на ногу, уронив с одной из них комнатный тапочек. Как пальцы очертили контур блюдца, коснулись ручки и ловко подцепили чашку. Как разомкнулись губы. Как омега откинулся на спинку стула, блаженно прикрыв глаза, а позже отодвинул пустую тарелку с крошками. Чонгук обратил внимание на всё, за что можно было зацепиться взглядом. Его свободного кроя брюки, судя по лёгкости, из текстурированного крепа, их высокая посадка выгодно подчёркивает несомненные достоинства омежьей фигуры, а рюши, которыми декорирована широкая резинка, добавляют его виду домашности. Кремовый цвет ткани даже слишком хорошо подходил к коричневым волосам и цвету кожи. Хотя, Чон уверен, ему подойдёт любой цвет. В пионах, стоящих в хрустальной вазочке, Чон узнал вчерашний букет. Выходит, омега тогда вышел поставить его в вазу, но странное поведение альфы принудило его скрыться. Глубоко внутри неприятно кольнуло. Неожиданно он встретился взглядом с прохожим, смотрящим подозрительно и с вопросительным выражением лица. Только тогда альфа опомнился и, осознав, что замер посреди тротуара, поторопился отойти. Только вот сердце не двинулось с места — это он проглядел.

***

Если в первую встречу омеге удалось только заинтересовать, то во вторую он по-настоящему тронул альфье воображение, в будущую третью — влюбил в себя. Чон не относился к числу натур поэтических, легко воспламеляющихся огнём страсти, но парню удалось беззвучно взять его в свой сладкий плен в кратчайшие сроки. Не иначе, как с помощью магии. Как зачарованный, Чонгук снова и снова, нарушая данные себе же обещания, держал путь к чайной лавке. А потом, заняв облюбованную лавочку на противоположной стороне тротуара, неотрывно наблюдал за омегой. Если делать вид, что кого-то ждёшь или отдыхаешь, то подозрений не вызовешь. Проблема оставалась лишь одна — омега занимал всё больше альфьих мыслей, но оставался безымянным. Не счесть, сколько минут он провёл, перебирая в голове и отбрасывая одно за другим мужские имена. Чон не был уверен в своей интуиции и не пытался угадать настоящее, он только остро нуждался в каком-нибудь имени, которым сможет называть омегу в своей голове и которое будет тому соответствовать. Но одно казалось слишком простым, другое без меры вычурным, третье отталкивало звучанием. Альфа перебрал сначала списки корейских имен, потом отчаялся найти среди них достойное и перешёл на европейские. Американские он отбросил сразу — они показались ему не подходящими из-за своей строгости и отрывистости. Люмен, Аллен, Райан, Виллем, Луис, Наэль… Буквы начинали прыгать перед глазами, все слова смешивались в кашу, даже стены, казалось, пестрили аккуратными столбиками списка, а Чон упрямо продолжал листать страницу сайта ниже. Пока нужное имя, Тайлер, не нашлось. Услышав его, можно было представить человека спокойного, стильного и элегантного. Таким и был предмет альфьих воздыханий.

***

Минули прохладные дни апреля, начался солнечный, по-летнему тёплый май. Чонгук, которого от заката и до рассвета занимали мысли о небесном создании с первого этажа, не замечал движения времени. Он продолжал ответственно относиться к работе, но вдохновляться ею перестал, а вставал по утрам только ради омеги, с поразительным постоянством появляющимся за столиком. Тайлер (так с особым трепетом Чон начал именовать возлюбленного) появлялся только утром, поэтому Чонгук перестал ходить к чужому дому чаще, чем один раз в день. Возможно, ему было особенно приятно наслаждаться бездельем, наблюдая за спешащими на работу людьми. Время от времени Тайлер показывался с книгой в руках и, наглядевшись в чистое небо, принимался за чтение. А Чонгук не мог оторвать взгляда от его склоненного над страницами лица, опущенных ресницы, придерживающих листы пальцев. Впрочем, читал омега, погружался в свои грёзы или следил за бегущими прохожими, альфа одинаково восхищённо наблюдал за ним. Он — синоним элегантности, воплощение изысканного вкуса, нежности и обаяния. Альфе необычайно нравилось то, что парень всегда отдавал предпочтение пастельным цветам, избегая не только неоновых оттенков, но и сколько-нибудь броских. При виде вязаных ажурных кофточек, наверняка мягких на ощупь, Чонгук ощущал, как в груди поднимается щемящая нежность. Ваза также никогда не пустовала, несмотря на то, что из-за холодных ночей цветы быстро увядали и осыпались жухлыми лепестками. Пионы сменились на провенские розы, потом на голубую, с сиреневыми отливами гортензию, позже — на букет эустом и зелёных веточек фисташки. Чонгук внимательно следил за всеми изменениями, старался запомнить незначительные детали и, опасаясь что-то упустить, регулярно фотографировал омегу. Зачем? Он и сам не знал, но чувствовал себя из-за этого преступником. Не потому, что его увлечение сопровождалось нарушением закона о преследовании, а из-за того, что омега ни о чём не подозревал. Господи, как совестно перед этим ангелом за сделанные тайком фото, за наблюдение из-за угла соседского дома, за чувства, права испытывать которые никто не давал. Особенно стыдно за свои неконтролируемые мечты, в которых он счастлив, разумеется, с омегой. Но разве разрешал парень называть себя, пусть и в мыслях, единственным? Любимым? Он не только не позволял любоваться собой, но даже не допускал мысли о том, что кто-то может упасть так низко, как Чон. А всё потому, что никогда не видел себя со стороны. Как же мерзко от самого себя! Как гадко! Тайлер был таким чистым, не успевшим прикоснуться к житейской грязи, не познавшим границы человеческой подлости, а Чон пользовался этим. Нагло, бессовестно пользовался. Иногда после долгих ночей, полных безрадостных дум, альфа чувствовал себя до того отвратительно, что готов был упасть перед ним на колени и просить о помиловании, отмене смертного приговора. Молить не об ответных чувствах, — надеяться на них Чонгуку казалось дерзостью — а о прощении. Чтобы закрыл глаза на альфье безумие, не злился и не упрекал, хоть немного постарался понять и, если его милосердие сможет распростереться настолько, позволил остаться верной тенью. Но стоило Чонгуку подняться с целью броситься к нему, как в голове стрелой пролетала мысль о том, что он может прогнать, даже не взглянув. Услышит о причине появления альфы, скривит губы капризно и укажет на выход. Может быть, даже рассердится из-за причинённого беспокойства. А Чону что делать потом? Пути остаётся лишь два: либо на крышу небоскреба, либо на мост. Исход один. Страх оказаться отвёргнутым превосходил желание во всём сознаться и Чон сдавался, падал назад на кровать и лежал с открытыми глазами, не будучи способным уснуть, до самого звона будильника. Утешало одно — не смотря на дикое желание, Чонгук не пытался узнать о личной жизни омеги подробнее. Он не караулил его у парадной, не выслеживал, не искал в соцсетях, не позволял себе сунуться туда, где ему не место. Хотя хотелось очень сильно, альфа понимал, что ничего не предпринимая, держась на расстоянии, он оставляет себе шанс перегореть, бросить за спиной своё увлечение, как быстрые интрижки молодости. Чон даже решил однажды взять себя в руки, сгрести остатки мужества, и прекратить мучить себя, отправиться утром не на знакомую улицу, а прямиком на работу. Залечить раненое сердце разлукой, молчанием и тишиной, отправить в прошлое всю эту нескладную историю, сохранить лишь напоминание о ней в виде ноющего временами шрама. Не смог. Сорвался, не продержавшись и трёх дней. К омеге влекло, тянуло так сильно. Пламя, своими огненными языками подымающееся в груди, вдали от своего единственного не угасало, разгоралось только сильнее. В ту минуту, когда Чонгук снова оказался под чужим балконом, он понял наконец, что в битве с собственными чувствами проиграл. Окончательно. Осталось сложить оружие. Перестать оправдывать себя, убеждать сердце в его ошибке, отрицать очевидное — он без памяти влюблён. И поменять это не в его власти. Осталось лишь надеяться на милость Провидения.