Суровый ребёнок суровых лет

И Гу Цзы, морщась, срывается на бег. Пусть он будет плохим сыном, но будет хорошим заклинателем. Пусть ни одного из его отцов не было рядом достаточно долго и с ними невозможно было находится, но образ человека в жёлтых одеяниях был рядом всегда. Все ходят по земле одинаково. Все за свои дела должны получать одинаково. И как бы ни хотелось верить, меч в руке появляется быстро и отточенно. Он не зря был в целых двух храмах. Он успел пусть немного, но вырасти. Гу Цзы не предупреждает, рубя со спины, и гнев придаёт ему сил бить ровно и по цели. Ему не нужно говорить или спрашивать. Руки Ци Жуна в крови, рядом чья-то оторванная конечность, а чужое выражение лица довольное и сытое. Всё видно и ясно как днём. Ничего больше не важно, когда его подкидывает в воздух чудовищная по человеческим меркам мощь отца, припечатывая к сырой поверхности. Весенняя трава мнётся под весом тела Гу Цзы, спина болит от такого напора и молодые смятые побеги почти жаль. Ему жаль себя, смятого сейчас. Он хотел простого семейного счастья, но было ли возможно его получить? Это дядюшка Се мог просто поговорить с Градоначальником Хуа и все проблемы между ними были решены. Один не молчал, второй слушал. Но с отцом никакого шанса не было. Его, конечно спасли от верной смерти. Но лучше бы Гу Цзы умер тогда и не пришлось бы выбирать между совестью и целостностью других людей. Людей, которое сами по себе ближе и с Гу Цзы были рядом дольше. Ради которых он работал, которые ничего с него не требовали. Отец подозрительно молчалив и кажется только сейчас может разглядеть, кто на него напал. Лицо корежит гнев, но Гу Цзы из-за шума в ушах ничего не слышит и этому безмерно рад. Конечно, так не нужно было делать. Конечно, его спасли когда-то и нападать неблагодарно. Конечно, хорошие сыновья так не делают. Хорошие отцы в свою очередь не пытаются тебя сожрать, не тешат твоим наличием своё самомнение, не вырезают твою деревню и пару соседних. Гу Цзы думал, что сможет сделать всё правильно, только почему-то дрожит и горечь палит язык. На деле всё оказалось сложнее и сомнения подкрались в самый ненужный момент. От шока хватка слабеет и Гу Цзы пользуется этим. Выбор есть выбор, и как бы не было трудно его совершать, он знает, что правильно. Гу Цзы вскакивает, подбирается опасно близко и просто хватает отца за руки. Они дерущимся комком несутся между домами, и Ци Жун от охватывающей ярости, вызванной предательством, переходит в рукопашную. Он мог ожидать такого от кого угодно, но не от Гу Цзы. Гу Цзы хорошо помнит, как каждый раз боялся, что его бросят в кипящий котел, если он сделает что-то не так. Его кидают в чью-то дверь и Гу Цзы падает. Слабый жёлтый свет печи режет глаза. Наверное, забыли потушить. Наверное мог бы разгореться пожар, но отец снова слишком близко и юноша хватается за него последний раз и толкает что есть сил прямо в печь. Ту печь, к созданию которой прикладывал руку дядюшка Се, отчего огонь приобрел частичку божественности. Огонь стал ярко-желтым, когда отец оказывается объят пламенем. Гу Цзы не видел, держа заслонку так крепко, как может. Нужно просто немного потерпеть жар, жгущий руки, нужно просто подождать пока отец не… Не сгорит до тла, точно так же как родная деревня Гу Цзы. Испуганный ребенок, пришедший тушить печь смотрит из-под лавки большими испуганными глазами и кажется плачет. Десять лет испуганный ребенок, среди ночи вставший из-за неясного шороха, смотрел точно так же. — Всё хорошо, — кивает и отец пинается особо сильно, так, что Гу Цзы чуть не падает. Но он не может, когда чужими глазами на него смотрит он сам из прошлого. Нельзя сдвинутся с места, нельзя отступить и сожалеть тоже не нужно. Он сделал так, как должно и сделал хорошо. К рассвету матерщина и крики отца стихают, оставаясь далеко позади, где-то в ночи и темноте. Ласковый солнечный свет желтыми отблесками падает на лицо. Глаза жжёт и совершенно неясно почему. Он сделал то, что должно сделать адепту Мин И. Одним сунутым в печь телом стал достойным и недостойным одновременно, зажатый меж двух противоборствующих сил. Только тогда селяне осмеливаются подойти к нему и насилу оттащить от печи. Ему наливают чашку чая вперемешку с вином, дают кусок хлеба и молчат, сгрудившись вокруг него. Ребенка из-под лавки вцепляется в него, пережитый ужас не отходят и люди разделяют его между собой. — Брат Гу правда сжёг отца? — наконец спрашивает староста. — В него вселился демон. Изгнать такого не повредив тело невозможно. Зелёный фонарь, сияющий в ночи имеет такое свойство. Мне жаль, что я не успел вовремя, — опускает голову. Он устал и вымотался и как хорошо, что эти люди не знают о том, что Ци Жун и есть его отец. — Правда так, — кивает староста. — Я уже видел этого демона. Старую деревню Хо целиком сожрал и говорят, добродетель Се тогда очень вовремя появился. По толпе идут шепотки. Шепот усиливается, когда дядюшка Се так удачно возвращается из призрачного города и идёт разбираться. Его забирают с собой, предварительно обшарив деревню. Соскребая золу и прах и побитые в печи глиняные черепки, насыщенные демонической ци. Дядюшка молчит, только держит его за локоть, будто боясь отпускать снова. Монастырь встречает их абсолютным покоем и благодушием, и Гу Цзы даже стыдно перед таким явлением святости. Хуа Чен и Дядюшка Се разговаривали, когда возникали недопонимания. Гу Цзы убил отца и разве что что прах не развеял. — Ты убил Ци Жуна, — лицо дядюшки не холодно, но и не такое мягкое, как раньше. — Он на кого-то напал, ты взбесился и затолкал его в печь, чтобы он не сожрал остальных. Я прав? — Правы. — Ты специально звал меня делать печи, чтоб его сжечь? — под внимательным взглядом Гу Цзы опускает голову снова. — Нет. Но это был запасной план. Я должен был предполагать, что отец не откажется он человечены. — Ты бы его сжёг в любом случае? Даже если бы он не нападал ни на кого. — Я почти простил ему родную деревню. Он не оправдал моего доверия и моего принятия. Я убеждал, я ещё раньше просил не жрать никого и толку от этого, — Гу Цзы наконец садится ровно, его лицо холодно и отстранненно. Такое, как подобает жрецу, вознесшесу кровавую жертву любимейшему из богов. Такое, как подобает бродячему заклинателю, выполнившему свою работу. — Я может и неблагодарный сын, но сделал всё правильно. Иногда чем-то надо жертвовать. — Ты сделал то, что мог, — Се Лянь мрачен и немногословен. Он не знает, что делать, когда его двоюродный брат пострадал от рук приемного сына и чуть даже теряется. Он сотни раз видел отцеубийства, но никогда не был так близко к нему. — Ты обижен на него? — Нет, — чуть колеблется, прежде чем ответить. — Мин И не завещал держать обиды. Мин И завещал помнить и делать то, что нужно, когда нужно. Мин И и люди были куда ближе ко мне чем отец. — Почему тебе так кажется? — Греет больше. Мертвый бог, непревзойденный князь и совершенно незнакомые люди проявили куда больше тепла. Ну, знаете, сожрать не пытаются, — Гу Цзы вздызает, сглатывая ком в горле. — Я не понимаю почему так. Разве я не сделал всё, что мог? — Ты на него обижен, — Сн Лянь качает головой. — Пока только не признаешь этого. — Какая разница. Он мешался. Если бы я пытался кого-то сожрать, то меня бы тоже ебнули. Чем он лучше? Гу Цзы со стоном поднимает голову, откидываясь назад. Дядюшка мрачен, но всё же хочет его слушать. Отец слушать не хотел и это добивает. И пользуясь случаем, получается открыть рот и рассказать, когда и как началась путаница с отцом и верой. *** Гу Цзы ласково закинули к черту на рога, куда-то на вершину горы, где была заклинательская школа. Мастер его был пресный и жёсткий, демонов здесь как будто никогда не было, поэтому ненависть к ним как к неизведанному била ключом по привычке. Его Высочество Тайхуа не смог вырвать фонарь душ из рук тогда ещё мальчика, а потому плюнул и пошёл заниматься своими божественными делами. Гу Цзы старался учиться, желая хоть как-то помочь себе сам. Отношения со сверстниками складывались гладко, со старшими чуть лучше, а больше всего его любили учителя за послушность, спокойствие и умение сидеть за уроками усердно. Мастера боя дивились его осторожности и проворность и хвалили его тоже, дивясь стремлению развить итак неплохие навыки. Знали бы, что навыки вытренеровала надобность уворачиваться от нападок родного отца, а чувствительность к опасности и настороженность — след прибывания в битве против Цзюнь У, а ещё куче мелких стачек, включая ту, в которой отец приложил мать слишком сильно и она угасла за пару дней, как огонёк в ночи. В удивительной, по-своему безумной глуши никто и подумать не мог, зачем мальчик через день спускается в заросли у притока реки Ло, которая в свою очередь впадает в Чёрное море. Лишь ещё более младшие адепты иногда недоуменно смотрели вслед, а Гу Цзы старательнее прятал в одеждах сташенные остатки еды. В зарослях у самого берега был маленький, собранный из палок, камня и красивого мусора алтарь. Рядом, наполовину закопанный и прикрытый ветками, покоился фонарь с отцом. В родной деревне Гу Цзы молились не только региональным богам войны, владыке небес и Повелительнице дождя Хуан. Работа на земле, надобность чинить, строить и копать привела к почитанию Мин И. Гу Цзы в Мин И верил, больше по привычке, но искренне, и хотел когда-нибудь строить мосты, как он. Или вообще что-нибудь строить, главное строить, потому что остальные боги, как боги, а Мин И такой же, как крестьяне. Ходит по земле, работает и на досуге спускается в смертный мир. Говорили, что иногда его можно встретить в чайном доме, где он после тяжёлой работы будет отдыхать и есть. В том, что Мин И работает сомнений не было. Города строились, мосты возводились, а в родной деревне Гу Цзы в то время наблюдал за строительством сарая. Сарай вышел славный, крепкий, вместительный и его хозяин радовался, как умалишенный когда стройка закончилась. Потом, правда, на их деревню налетел отец, сарай сгорел, а тот человек умер в пожаре. Потом отец рассказал ему, что Мин И никогда на небесах не был, вознесся, но его личину взял на себя Черный Демон Черных Вод, и на небесах случился большой-большой скандал. Гу Цзы здраво рассудил, что неважно, что там на небесах, главное, что работает, и стал молится и Черноводу тоже, потому что сарай вышел действительно славный. О голоде Черновода ходили легенды, но людей он не жрал. Гу Цзы подумал ещё, посчитал, что это крайне достойное поведение и нужно иногда подносить еду, а не полусоженные палочки благовоний. Чуть позже Гу Цзы вылепил две статуэтки, стараясь изо всех детских сил. Одна для Мин И — просто так не возносятся. Вторая для Черновода — просто так хорошие сараи не строятся. Потом еда с самодельного алтаря стала пропадать и Гу Цзы огорчился, думая, что талисманы для отгона диких зверей, которые он недавно научился делать, не работают. Но пару месяцев спустя на алтаре он обнаружил жёлтую, почти золотую, ленту и записку. «Я не божество, но спасибо.» Гу Цзы постарался чаще выбираться в близлежащие земли, чтобы поработать. То он нанимался носильщиком, то погнать мелкую нечисть, то писал письма от имени тех, кто писать не умел, а отправить надо было. Еды на алтаре стала побольше, и была она вкуснее чем та, которую мог стащить из школы Гу Цзы. В конце-концов, Гу Цзы начал молится. Молился он криво, скорее делясь размышлениями. Думал он тоже криво. — Я вот подумал, Мин И вроде мертвый, но ему молятся. Господин Черновод тоже не особо живой и не божество, но всё же делает работу божества, даже когда всё раскрылось. Я малость не понимаю, почему оно так, — Гу Цзы хмыкает и продолжает. — Не то чтобы я недоволен, просто как-то странно. Почему бы Господину Черноводу не продвигать себя как божество, среди людей? «Потому что образ Мин И приносит много денег» — гласила записка, найденная в следующий раз на алтаре. Гу Цзы стал время от времени, когда есть, таскать на алтарь заработанную мелочь. Его слышали — слушали! — и мальчик продолжал не то философствовать, не то молится. — Мои припизднутые из храма планируют загнать лютого мертвеца, или какую-то другую ёбань. Появилась тут одна хуйня, злая такая. На курицу похожа, около реки Мао живёт. На болотах. Может, Господину Черноводу про неё неизвестно, а он захочет поесть? Заклинатели из храма позже увидели ошмётки демонической ци и буквально сожранную демоническую птицу. Гу Цзы увидел новую записку: «Вкусно. Очень.» Чуть выросший мальчик, без пяти минут юноша, улыбался, его улыбчивость вызвала подозрения, в одну из отлучек проследили и как-то так получилось, что без суда и следствия решили притопить, потому что молится демонам плохо, а совмещать алтарь Мин И и Черновода совсем не логично, стихии разные, да и чистое богозульство. Зато теперь всем стало понятно, откуда юный адепт так много знает и умеет. Фонарь Гу Цзы успел утащить с собой прямиком в приток реки, ведущей в Черные Воды. Плавал он хорошо — родной отец как-то кинул его в пруд, уча плавать и пришлось кое-как барахтаться. Кидали Гу Цзы так несколько раз. С навигацией, правда, возникли проблемы. Проблемы приобрели осязаемый масштаб, когда чуть не умерший Гу Цзы понял, что в панике заплыл куда-то не туда. Для полного набора неприятностей, его попыталась притопить ещё и костяная рыба, а потом загнала его на необитаемый, веящий демонической ци, остров. Не успел он отдышаться, как почувствовал цепкий взгляд на спине. Сзади, потревоженный негодуюшим бульканьем дракона, стоял Черновод и сурово смотрел на него. — Ой бля, — случайно вырвалось изо рта. — Не туда поплыл. Простите. Я случайно. Господин Черновод, правда случайно, меня просто чуть не утопили, припизднутые из храма немного пересрались с ваших записок и моего алтаря. У меня нет еды, но можно меня не жрать? У меня отец, как мертвый, я уплыву. Черновод сонно моргает, пытаясь сообразить что происходит. Замечает ленту в волосах, подмечает говорливость и странное обращение, храма в округе только два, и в одном из них живёт его адепт. — Из-за той курицы? — Начали подозревать из-за неё, — кивает, вздыхая. — Оно случайно, правда не хотел тревожить, Господин Черновод, но правда пиздец маленький произошёл. На него махают рукой, но не жрут и не толкают в воду, а дракон удивлённо гремит костями. — Было вкусно, — отстранено и всё ещё не понимая, что делать при прямой встрече со своими верующими. — Можешь посидить здесь тихо, пока про тебя не забудут, — всё же решает проявить чуть-чуть сострадания, чтобы Гу Цзы продолжал таскать еду на алтари. Черновода это радовало, а ещё больше — отсутствие цены. Но на него начинают странно смотреть, явно нервничая. Фонарь в руке ярко горит, пылая праведным недовольством. — Негодует? — Очень. — И тебе не всё равно, когда тебя могут зарубить наверняка, если найдут? Гу Цзы смущается таким вопросом. Ему не всё равно, потому что между людьми и отцом нужно балансировать, а выходило это крайне тяжело. — Сиди тихо и жди пока не остынут. Меня после битвы с Цзюнь У только потому не сожрали, что сидел тихо и не высовывался. — Иногда, — пожимает плечами. — Вы, Господин Черновод, конечно не Мин И, но сараи охуительные выходят. Я почти простил, только не понимаю, что тогда произошло между вами. Черновод с такой наглости малость охуел, но ценный адепт, который в теории сможет затащить с собой ещё кого-нибудь, не такая частая вещь на его пути. Тем более, Хуа Чен озвереет, если узнает, что его гэгэ расстроился из-за плохого отношения к племяннику. Хэ Сюань решил страховаться и налаживать мосты, потому что верующие верующими, а еду ему таскали редко. Вкусную — особенно редко. — Вы похожи. Оба говорите чушь. Мосты строить хочешь? Гу Цзы старается не бухнуться на колени, потому что он хотел строить и не только мосты, а ещё помогать, и чаще появляется на полях и вообще всячески почтить память Мин И. Мин И был жутким трудоголиком, пусть и молчаливым. И когда важная фигура спрашивает о любимом, желанном деле, то становится совсем хорошо и приятно. — Хочу. — Такую же чушь мелишь при других? — Не мелю, но тут надо быть честным и не пиздеть. Не сожрут же, потому что хочу строить, и молюсь Господину Черноводу? — Похожи вдвойне, — фыркает. — Мин И был молчалив, потому что его за его идеи могли и прибить. Знаешь, сколько Мин И отдал личного в жертву своему учению? — Много? — Очень. — А Господин Черновод расскажет ещё о Мин И? Вы же выполняете его работу, должны знать его лично, чтобы так хорошо притворяться им? Черновод почти закатывает глаза, но преданных адептов учения нужно было воспитывать лично, да и мальчик болтал резво, смело и всё ещё сможет потом таскать ему еду. — У встал выбор между личным и идеями. Мин И выбрал идеи и больше личного не заводил, — первое, что приходит в голову. — После этого и стал таким нелюдимым и отстранённым. — А разве может быть так, что идеи и личное нихуя не стыкуются? Черновод кивает. — А чтобы выбрал Господин Черновод? Хэ Сюань, ради идеи мести, отрекшийся от — вроде как, он не уверен точно, не успел опредилится и отомстил так криво, что теперь сам не знает, что делать — друга молчит. — Мин И действовал сурово, выбирая идеи. Я не завожу личного. Что будешь делать ты я знать не могу. И это был первый раз, когда Гу Цзы задумался, что делать, если баланс между отцом и людьми держать не получится. — Пиздец сложно, — качает головой. — Но идея, наверное, живёт дольше, чем личное. Мин И умер, а вы продолжаете отвечать на молитвы. — Мне нужны ресурсы, — коротко и сухо. — Мин И жил идеей, жил ради идеи и с ней же умер. Я уважаю его и моя работа часть уважения к нему. — Главное, что работаете, — уверенно кивает. — И хорошо, с толком. И уважение хорошо. Может быть, он успокоится с миром, если поймёт, что его дело продолжают. И я продолжаю тоже. *** Идея жила дольше, чем родная деревня Гу Цзы, а поэтому он предпочел не задумываться, и продолжать существовать. Его отослали на другой берег Черного Моря, подкинули на еду пару монет и оставили в покое и тишине. Гу Цзы перебивался на хлебе и воде, потихоньку делал себе имя и прибился к маленькому ордену, ушёл из него, испугавшись, что папаша снова взбесился и пока кочевал по Поднебесной. Силы на дела он веры, а веру из идеи. Идея, мысль Мин И, который, наверное был бы доволен видеть, как его учение живёт в сердцах других людей и развивается. Гу Цзы ехал на сдачу государственного экзамена, чтобы получить чин и развернутся по полной. Чтобы преодолеть путь, который преодолело мертвое божество. Ливень застал его посреди дороги, но удачно попалась маленькая часовня, способная укрыть от воды. Внутри — очертания знакомой фигуры. Небольшая статуя Мин И была чистой, алтарь наполовину полон. Гу Цзы не может сдержать улыбки и приваливается рядом. Он голоден, поэтому достает из сумки свёрток с едой и довольно ест, не забывая часть положить на алтарь. — Иногда я верю, что всё будет хорошо, — вдруг говорит, подняв голову на лицо статуи. — Иногда мне не хватает кого-то живого рядом, но и с мыслью, что я делаю всё правильно, мне заебись. Камень молчалив и холоден, а иероглифы на табличке складываются в одну простую фразу. Верь, когда хочешь. Действуй сурово, когда можешь. Гу Цзы верит, что сможет избежать выбора между идеей и отцом. До места экзамена он так и не доезжает, задерживаясь, чтобы вытравить нечисть из местных лесов, а заезжая в маленую молельню на обратном пути чувствует, как что-то теплое и светлое касается его головы, будто треплет по макушке. — Ты, конечно, мертвый, но мне кажется, что ты на меня смотришь. Иногда мне кажется, что ты постоянно со мной и греешь меня, — раскуривая маленькую палочку благовоний. — Я очень рад, что ты не гневаешься на меня и не стараешься сожрать. *** — Я знаю, где лежит его прах, — Гу Цзы говорит, прикрывая глаза. Он бы с радостью обменял своё божество на жизнь отца, представится такая возможность. Он бы обменял жизнь отца на сытость Хэ Сюаня. Только бы больше никого не жрали у него на глазах, не сжигали деревни, не убивали, не заливали ручьи кровью и не мешали жить. — Вернётся — будет много хлопот. Я собираюсь его развеять. Хуа Чен чуть склоняет голову. — Пойдешь со мной, — жёстко и четко. — И с гэгэ. Слабоват пока. Сидишь полумертвый и хочешь ещё что-то сделать? Се Лянь кивает, но закрывает лицо руками. С Хуа Ченом можно было поговорить. До Ци Жуна не достучался даже сын и это колебало веру в силу разговора. Как бы не хотелось, иногда нужно было действовать жёстче, и Гу Цзы был прав в этом. Парой дней позже опустевшее гнездо Ци Жуна ворошат вновь и пепел летит по ветру. Мальчик вырос и сделал выбор. Он стал хорошим гражданином, но ему больше не стать хорошим сыном. Обиды обернулись в идею, оправдания смешались с истинной и всё настолько запуталось, что ни у кого не было не желания, ни сил разбираться в произошедшим. Серьги из осколков фонаря душ блестят, и Гу Цзы, развеяв пепел уходит от них молча, ничего не говоря и даже не прощаясь. Когда-нибудь, может, он посчитает себя неправильным и будет сожалеть. Но сейчас он просто уходит прочь, оставляя Се Ляня и Хуа Чена как приятное воспоминание за с пиной. У него нет отца и он не хочет идти к дядюшке, с которого всё когда-то началось. Но силы и желание куда-то идти у Гу Цзы есть и значит, он дойдет по своему пути до когда, веря, когда хочет, действуя сурово, когда может.