Глава 4. Прощание
23 ноября 2024 г., 16:53
Гюльбахар сидела у балкона, накинув на плечи один из многочисленных шелковых халатов Сулеймана. Сам балкон был открыт, и, слегка поёжившись от холода, наложница поплотнее запахнула края халата.
— Ты заболеешь, роза моя, — беря ее на руки, сказал шехзаде.
Гюльбахар поняла, что ему, в целом, нравилось носить ее на руках. Может, так он чувствовал, что она не уйдет от него в спешке, как пыталась только недавно. Шехзаде не пустил ее обратно в отведенные покои, попросил провести с ним всю ночь. Лишь поэтому она не ушла к себе после всего и бодрствует сейчас вместо того, чтобы спать.
Он сел за рабочий стол и усадил наложницу к себе на колени, большими руками растирая ее маленькие аккуратные стопы.
— У тебя ноги холодные, — сказал он с укоризной. — Я же прислал тебе обувь днем. Почему же ты до сих пор носишь шелковые туфли из дома?
— Хочу сохранить эту часть себя, — просто ответила она. И главное, честно. Гюльбахар отвергала всю предложенную османскую одежду, обувь и украшения, упорно используя наряды из приданного. И на хальвет она пришла в закрытом наглухо платье из дома. — Я мастерила всё это добро с ранних лет, так что не хочу отказываться от результатов своего труда. Позволишь ли ты мне такую вольность, Сулейман?
— Для моей возлюбленной с гор всё, что ее благородной душе угодно, — прижимаясь губами к ее виску, тихо сказал он.
На столе лежали драгоценные камни и разного рода инструменты. Гюльбахар отметила, что всё разложено очень аккуратно. Для всего было свое место, отведенное лично хозяином.
— Что же ты хочешь создать из всего этого? — спросила она не столько из интереса, сколько из вежливости.
Она весьма прохладно относилась к украшениям, отдавая предпочтение простоте и благородству образа, как и учила ее мать. Пояс, чтобы повесить обереги, и серьги, чтобы приятно звенели при шаге, предупреждая особенно внимательных о ее скором прибытии.
— Сейчас я думаю о создании кольца, — пододвигая к ней чертежи, сказал он. И улыбка ремесленника, заговорившего о любимом деле, загорелась на его мягком лице. — Тебе нравится? Это лишь наброски, так что можешь изменить их по своему разумению.
— Нет, мне нравится, — сказала она, откидываясь на широкую грудь Сулеймана. — Да и я не могу вносить правки в эскиз создателя. Это неправильно. Тебе лучше знать, как должно выглядеть кольцо, возникшее у тебя в голове, мой шехзаде.
Он обнял ее крепче, и, даже не глядя на него, она догадалась, что на его лице сейчас улыбка. Лучшее время, чтобы спросить о том, что ее действительно волновало.
— Когда я смогу увидеться с братьями, Сулейман? Хотя бы попрощаться с ними?
— Завтра же с утра можешь пойти к ним, роза души моей. Гюль-ага будет сопровождать тебя. Однако тебе стоит знать, что сегодня я предложил им съездить со мной на охоту, на что получил отказ.
— Что? Почему? — искреннее изумление отразилось на лице Гюльбахар.
«Как они могли его так оскорбить?» — пронеслось в голове.
В замешательстве она чуть не вскочила на ноги, но села обратно, остановленная рукой Сулеймана, который казался спокойнее гор. Лишь мягкая улыбка его, говорившая о том, что он нисколько не сердится, успокоила черкешенку.
— Они сообщили, что собираются уехать уже послезавтра с первыми лучами солнца, — поведал он. — А так как путь предстоит дальний, они не хотели нагружать лошадей. Как бы я ни уговаривал остаться, твои братья были непоколебимы. Сказали, что не могут оставить семью и родину без защиты и отдыхать во дворце. И с этой стороны я понимаю их, как никто другой. Твои братья — достойные наследники своего отца.
Повисшее молчание немного взволновало Сулеймана, и он поспешил заглянуть наложнице в глаза, чтобы проверить, не плачет ли она часом. Но она не плакала. Лишь смотрела на ровное пламя свечи невдалеке, и, казалось, разум ее был далек от шехзаде. Ее ясные голубые глаза больше не светились небесной синевой, а были поглощены желтым огнем.
Его ладонь нежно прикоснулась к ее белому лицу, отвлекая ту, наконец, от свечи.
— Брат Маашук планировал жениться этим летом, — сказала Гюльбахар. В ее голосе не было слышно ни единой нотки обиды или тоски, но сам факт, что она настолько ровным тоном говорит о важном для нее событии, выдавал ее с головой. — Я уверена, что жениться он планирует на ком-то из другого племени. Маашук всегда говорил, что хотел бы сильную жену, способную и без мужа защитить детей. Способную охотиться, договориться и смастерить всё, что можно.
«Словно готовился к войне…» — мысль пронеслась и затерялась.
***
— Хатун, — ворчал Гюль-ага. — Ну не беги ты так. Женщине твоего положения не пристало так спешить. Никуда они от тебя не денутся. Гюльбахар не обращала на него ровно никакого внимания. Когда с утра ей сообщили, что братья сейчас выгуливают лошадей на самом дальнем поле дворца, она собралась к ним так быстро, что Ширин и Камоле пришлось остаться в гареме. Они просто напросто не успели подготовиться так же быстро, как госпожа. — Хатун, — увещевал евнух. — Мы уже близко. Сбавь шаг, прошу тебя. Силуэты братьев с их лошадьми она узнала сразу. Видела ведь их столько лет подряд. Как бы она могла перепутать? — Маашук! — закричала она во все горло под обреченный стон Гюль-аги. — Калекут! Гучипса! От непонятной смеси радости и волнения Гюльбахар всё же сорвалась на бег, оставляя евнуха далеко позади. И братья тоже двинулись к ней навстречу. — Мальхуруб! — захохотал Калекут, заключив ее в объятия. Он всегда прибегал к ней быстрее всех. — Я уж думал, султанский сын закроет тебя в гареме навсегда! Как мы рады видеть тебя! — А я как рада, брат! — она обняла и подоспевших Маашука и Гучипсу, стараясь запомнить их как можно лучше, чтобы рассказать о них ребёнку в будущем. — Мне будет вас так не хватать. — Нам тебя тоже, сестра, — сказал Маашук, который нисколько не выглядел расстроенным. Однако, как та, кто прожила с ним много лет, княжна знала, какие чувства он испытывал. — Али, наверняка, расстроится больше всех. — О, этот плакса точно побьет нас, когда приедем без тебя, — рассмеялся Калекут. — Она его слишком разбаловала, — согласился Гучипса. — Он еще малыш, –возразила она. — Не обижайте мне там его. — Как скажешь, сестра, — улыбнулся Маашук. Переведя взгляд на лошадей братьев, она, к своему удивлению заметила четвертую лошадь дивной вороной породы, без единого белого пятнышка. — Вы привели и Байхан! — радостно воскликнула княжна, направляясь к ней. — Спасибо вам, а то я думала, что придется самой идти за ней. — Не за что, — ответил Гучипса, взбираясь на своего жеребца. — Но не забывай о ней даже здесь, Мальхуруб. Байхан стала частью тебя, когда ты попросила о ней отца и стала ее наездником. — Да, брат, — легко оседлав кобылу, ответила она. — Я не забуду. — Ты слишком строг с ней, — проворчал Калекут, начиная прогулку. — Наша сестра точно не забудет. Посмотри на ее одежду. Прошло три дня, а она все еще носит то, что привезла из дома. — Тебе не дали новых нарядов? — спросил Маашук, внезапно нахмурившись. — Тебя обделяют в гареме? — Конечно, нет, брат, — помотала она головой. — Просто то, что носят они мне совершенно не по вкусу. Сулейман разрешил мне носить то, что хочется, так что это не вызовет проблем. — Но видно, что что-то да тревожит тебя, — подметил Гучипса. — Мне сказали что сегодня вечером я приму ислам, — помрачнев, сказала Гюльбахар. — А я не хочу предавать нашу веру. — Мы понимаем тебя, Мальхуруб, — мягко начал Маашук. — Но ты должна это сделать. Таким образом ты обезопасишь положение своих детей. Не переживай о предательстве. Боги все поймут и продолжат защищать одну из дочерей нашего рода. Это было именно то, что хотела услышать княжна. Остаток прогулки прошел так славно и весело, будто они и не уезжали из дома. Как всегда, играли и шутили друг с другом, как и подобает добрым братьям и сестрам. А в обед они направились в гостевые покои, выделенные для братьев. За ними незаметной тенью везде следовал Гюль-ага, подсказывая, стоит закрыть лицо платком или нет, кому надо поклониться, а перед кем не стоит даже глаза показывать. — Еда тут хорошая, но плохо, что нет такого мяса, как дома,— сказал Калекут. — Скучаю по баранине от дяди Фархара. — Приедешь, наешься вдоволь, — сказала Гюльбахар, принимая тарелку ароматного плова.— А, вообще, пора бы тебе уже жениться. — На ком это? — оживился он. — Неужто есть кандидатки среди твоих подруг? — Мне нельзя это говорить, но я уже далеко, поэтому открою тебе ее тайну. Байзэт из семьи Айрахан давно влюблена в тебя. — Купеческая дочь? — уточнил Гучипса, вспоминая лицо одной из многочисленных подруг сестры. — Хорошая девочка, — сказал Маашук, хлебнув из пиалы горячий чай. — Мастерица каких поискать, никогда не перечит и, говорят, хозяйство ведет отменно. Посватайся к ней, Калекут, а свадьбу сыграем в начале осени одновременно со мной. Сэкономим так немного. — Твоя невеста приедет к тому времени? — спросила Гюльбахар. — Из какого она племени? — Она черкешенка из поселения рядом с Бакинским морем. Ия из рода Хергал. Ее отец блестящий воин, а она его единственная дочь. Но он уже стар, а ее никто не берет замуж. Мужчины из ее родного селения не сватаются к ней, потому как она обладает упрямым нравом и умеет драться не хуже отца. Но мне это на руку. Княжна улыбнулась. Уже две молодые невестки войдут в дом в конце лета. — Решено! — хлопнул брата по плечу Калекут. — Я женюсь на Байзэт, и мы проведем двойную свадьбу в отцовском доме. Хорошее время для праздника ты выбрал, брат. Народ как раз пожнет урожай. Весь день она провела с ними и даже упросила стоявшего в стороне Гюль-агу присоединиться к ним за трапезой. Ей стало жаль евнуха. Весь день он стоял в углу комнаты, не имея возможности ни лечь, ни присесть. Гюль-агу приставил к наложнице сам шехзаде Сулейман, а потому тот не мог отходить от нее надолго. — Хатун, — шепнул евнух ей на ухо. — Солнце вот-вот исчезнет за горизонтом. Пора идти принять ислам. — Иди,— сказал Маашук, обнимая сестру в последний раз. – Прощаться всегда тяжело, Мальхуруб. Однако это не значит, что встреча последняя. Как дочь степей и гор ты должна легко отпускать и легко встречать людей. Это наша судьба. — Наши узы неразрывны, сестра, — вытирая слезы с щек Гюльбахар, сказал Калекут. — Я назову нашу с Байзэт дочь в твою честь. — Тогда я назову в твою честь свою первую внучку, — усмехнулся Гучипса. — Таким образом, в трех поколениях нашей семьи останется твое имя.***
Когда она вернулась в гарем, Ширин и Камола тут же прибежали к ней, спрашивая, не нужно ли чем помочь. — Ничего не нужно, — ответила она, доставая из небольшой сумочки резной гребешок. — Камола, сядь на диван, у тебя все косы растрепались. — Извините, госпожа, — стыдливо схватилась та за волосы. — Не нужно, я просто переплету тебя, — улыбнулась ей Гюльбахар. Девочка сидела чуть дыша, пока тонкие пальцы фаворитки распускали той косы. Тихо звенели серёжки черкешенки, переливаясь при свете свечей, а сама она негромко мурлыкала мелодию себе под нос. Улыбкой рубиновых губ озарилось лицо Гюльбахар-хатун, пока руки заботливо, словно мать дочери, расчёсывали жёсткие и вьющиеся от природы волосы Камолы. Ширин застыла при виде этой картины. Бывало ли когда-то в гареме такое, что госпожа заботится о служанке, а не наоборот? Ни Фюлане-хатун, ни Гюльфем-султан никогда такого не делали. Так отчего же она совсем другая? Бросив взгляд на стол, где лежала аккуратно сложенная основа для жилета Ширин, она задумалась еще больше. — Принеси-ка масло для волос и воду, — попросила ее Гюльбахар. — Появился маленький колтун. — Госпожа, — взволнованно пробормотала Камола. — Не тратьте на меня драгоценное масло, не надо. Лучше просто отстричь колтуны. Мне всегда так делали. — Не говори глупостей, — велела та. — Красота и здоровье девушки заключается в ее волосах. Мне всегда так говорила мама. Иди, Ширин. — Да, госпожа. Уже подойдя к дверям, служанка заметила, что те стояли приоткрытыми, и немало удивилась. Она точно помнила, что хорошо закрыла двери. Подойдя еще ближе, Ширин едва удержалась от того, чтобы вскрикнуть, заметив тихо наблюдающего за возлюбленной шехзаде Сулеймана. Никогда до этого она не видела его так близко. — Господин! — тут же склонилась служанка, поздно осознав, что, возможно, тот не хотел бы быть пойманным. — Ширин? — настороженный голос Гюльбахар донесся до нее. — Кто там? Решив больше не прятаться, шехзаде открыл двери и зашел в комнату фаворитки. — Сулейман, — улыбнулась черкешенка, ненадолго отвлекаясь от волос девочки. — Камола, не вставай, а то сейчас запутается всё. Извини, можно она посидит пока? Волосы непослушные и образуют колтуны, когда она вертит головой. Камола еще маленькая, чтобы знать, как ухаживать за ними. — О, я не хотел тебе мешать, роза моя, — ответил он, подходя ближе. — Лишь проходил мимо, когда Гюль-ага сказал, что ты приняла ислам. И захотел увидеть тебя. — Ты спешишь? — Конечно, нет, — улыбнулся он, усаживаясь на диван рядом с ни живой ни мертвой от близости наследника султана Камолой. — Давай вместе вернемся в мои покои, когда ты закончишь с волосами служанки. — Но сегодня же… — нахмурилась Гюльбахар, не договорив. «Ночь с четверга на пятницу», — закончила у себя в голове Ширин. — «Гюльфем-султан будет разбита!»
