Глава 6. Страхи
8 декабря 2024 г., 06:11
Маниса живо и весело шумела. Кричали торговцы, подзывая к себе потенциальных покупателей со всего света, демонстрировали ткани неописуемой красоты, показывали диковинных животных и редкие яства. Суета, создаваемая людьми, словно сама нагревала воздух. Вспыхивали ссоры, которые, впрочем, быстро угасали и без чужого участия. Скромные мусульманки встречались на рынке с подругами, чтобы спросить про жизнь и поинтересоваться, где добыть хороших ниток на приданое дочерям. Путешественники проталкивались везде в поисках надежных проводников и полушепотом спрашивали про гарем шехзаде и султана.
Сулейман обожал быть среди этого гомона, чтобы посмеяться во все горло, поторговаться с продавцами, хватаясь за голову и причитая так, словно те последние деньги у него выманивают, поесть уличной еды с пылу-жару, пачкаясь в соусе и не переживая об этом.
Ибрагим понимал жажду шехзаде познать простой народ. Во дворце, где членам династии было неприлично даже разговаривать громко, не узнаешь всю полноту жизни. А шехзаде страстно хотел жить. Став султаном, он уже не сможет так делать.
— Ибрагим! — хлопнул его по плечу Сулейман, призывая не отставать. — Смотри, какие яблоки! Хочу принести немного Гюльбахар. Такие красные, должно быть, сладкие.
— Господин, нам нужно быстрее вернуться во дворец, пока Валиде-султан не велела принести вам обед.
— Купим яблоки, а потом и пойдем. Не бойся, Ибрагим! Ты нравишься моей матери. Она доверяет тебе меня.
Он и в этот раз нагрузил Гром кучей вещей. Слава Всевышнему, конь был силен, и такое было для него не таким уж тяжелым грузом, чтобы утомить. Ибрагима беспокоило лишь то, что в случае опасности он замедлит жеребца, и оторваться от погони станет куда сложнее. Шехзаде каждый раз уверял, что понимает, но все равно не мог не поддаться соблазну привезти матери и любимицам подарки.
— Астролог сказал, что она родилась в самый благоприятный период, — ведомый рукой Сулеймана Гром неспешно направлялся в сторону дворца, изредка подергивая белым ухом. — А значит, и дети от нее принесут счастье. Вот увидишь, друг, Гюльбахар родит мне самых прекрасных шехзаде, каких только знал мир.
Счастливая улыбка о многом говорила Ибрагиму. Как и тот факт, что шехзаде, прежде слабо веривший придворным астрологам, обратился к Мерджану-аге, с которым советовалась до этого разве что Валиде.
— Вы, должно быть, сильно влюблены, господин, — сказал сокольничий. — Время в земном мире и время в душе не всегда течет одинаково. Сейчас середина лета, но в сердце вашем цветет весна.
— Это действительно так, друг мой, — усмехнулся он.
— Что-то не так, господин? — насторожился Ибрагим.
Ему действительно было страшно, когда шехзаде усмехался и вот так вот задумывался резко. Он парень умный, ловкий, но любит риск. Чего стоят только эти вылазки, не полагающиеся шехзаде ни по каким правилам, и во время которых Ибрагим иногда чувствует, как седеет на глазах. Что сейчас он может придумать, представить страшно.
— Ты когда-нибудь чувствовал холодность от женщины?
Вопрос поставил сокольничего в тупик.
Смысл слов доходил долго, а когда дошел, Ибрагим не знал, что и сказать.
— Господин, я вас не понимаю.
Растерянный взгляд друга утешил душу Сулеймана, и тот уже менее серьезно сказал:
— Я привязан к Фюлане, своей первой любви, уважаю и ценю Гюльфем, мать моего шехзаде, но Гюльбахар… — нечто доселе неизвестное поселилось в ярких глазах шехзаде. Ибрагим видел это ясно. — Гюльбахар сводит меня с ума. Моя душа тянется к ней, но замерзает под ее холодным взглядом. И тогда я теряюсь, словно нищий под взглядом госпожи, совсем не зная, куда деть это чувство, кому про него рассказать.
— И вы решили доверить его мне, — улыбнулся молодой сокольничий. — Я польщен, мой господин, но, боюсь, совершенно невежественен в вопросе женщин. Никогда никого не любил, и никто никогда не любил меня.
— Это невозможно, Ибрагим, — уверенно заявил Сулейман. — Думаю, ты просто не знал или не заметил.
— Нет смысла думать о том, — пожал он плечами. — Если уж на то пошло, не стоит и дальше пытаться что-то заметить. Ни один отец не отдаст дочь за раба из Парги, который занимает пост сокольничего.
— Главного сокольничего, — упрямо подметил Сулейман. И вздохнул. — Друг мой, сердце ведь совершенно не расчетливо. Полюбит даже последнего нищего, если тот достоин. Даже я, наследник этой огромной империи, не сумел завоевать сердце прекрасной Гюльбахар.
— Черкесы гордые по натуре, насколько мне известно. Значит, и их женщины тоже.
— Она не дастся мне так просто в руки. Но и сказать я ничего не могу. Гюльбахар подчиняется мне, скандалов не устраивает и ведет себя в высшей степени благопристойно. Не могу же я упрекнуть ее в том, что она делает все без души.
— Господин, зачем так мучиться? Просто вызовите другую наложницу.
— Не хочу, — вдруг с ноткой каприза заявил он, заставив Ибрагима прикусить язык, чтобы не улыбнуться. — Зачем мне другая, когда есть Гюльбахар? Все дело в том, что ты не видел это воплощение совершенства, друг мой. Рядом с ней любая красавица становится такой… не знаю. Обычной, наверное. Никого рядом с собой не вижу, кроме нее.
— Она уже рядом с вами. И, может, даже уже беременна, господин.
Мысль заставила Сулеймана улыбнуться. Со дня первого хальвета прошло двадцать восемь дней, в течение которых он каждый день звал ее к себе. И каждый раз приходилось просить ее остаться на ночь, чтобы не убегала обратно к себе. Шехзаде не мог насытиться ее присутствием, видом и голосом, чувствуя себя брошенным каждый раз, когда она уходила.Тогда он страстно завидовал Гюльфем и девочкам-служанкам, к которым она каждый раз убегала от него.
***
Мурад сладко посапывал на руках у Гюльфем, постепенно закрывая милые темные глазки. На лице Гюльбахар еще шире расплылась улыбка, при наблюдении за прелестным созданием. — Он такой красивый, — еле слышно шепнула она, но Гюльфем услышала и улыбнулась в ответ. — Похож на вас, госпожа. — Спасибо, – так же еле слышно ответила баш-кадын, со всей осторожностью передавая Элиф сына. Даже черкешенка в этот момент затаила дыхание. — Аллах и тебе даст ребенка, хатун. Она не смогла сказать конкретный пол ребенка, мучимая и теплыми чувствами от начавшейся зарождаться дружбы, и все еще сильным чувством ревности. Гюльбахар поняла и даже не думала осуждать. Живот все еще был плоским, как каменная плита, а потому вопрос беременности пока не трогал ее. Любви к Сулейману тоже не испытывала, к большому удивлению Гюльфем. Ей в свое время потребовалось лишь три ночи, чтобы со всей возможной страстью полюбить прекрасного шехзаде. Он ведь был так нежен к ней, так баловал ее. И осознать, что все это угасло в его сердце ей все еще сложно. — Осталось только пришить к вашему жилету пуговицы, — сказала Гюльбахар, перебирая коробочку с драгоценными пуговками. — Какие вы выбрали? Слишком маленькие не берите, а то будет легко расстегиваться. У нее действительно были золотые руки. Гюльфем убедилась в этом, когда увидела, как хатун сосредоточенно и аккуратно, стежок за стежком, выплетает узоры-обереги на красном жилете для госпожи. В детстве она тоже любила вышивать, но, попав в гарем, слишком увлеклась музыкой, Сулейманом, а потом и сыном и позабыла все схемы. Хотя, может, пальцы еще что-то да помнят? — А это что? Тонкий месяц, перечеркнутый знаком, напоминавшим лук без тетивы. Он притаился на внутренней стороне жилетки, ближе к шее, и был вышит такой же золотой нитью, что и узоры. — Тамга моего рода, — тонкие пальцы Гюльбахар осторожно провели по знаку, еле прикасаясь к нему. — Все мастерицы моего народа вышивают тамгу на изготовленных ими вещах, чтобы каждый знал, чьими руками они созданы. Если нарисуете мне свою, я вышью ее рядом, чтобы обозначить, что дочь рода Канук сделала эту вещь специально для вас. — Боюсь, — несколько замялась Гюльфем. — Я не могу, хатун. У меня нет рода, и тамги, соответственно, тоже. — Не беда, давайте придумаем ее сейчас, — пододвигая к себе лист бумаги и чернила, сказала она. — Думаю, стрела в диске солнца прекрасно подойдет вам, госпожа. — Подожди, хатун, — выглядя еще более смущенной, сказала Гюльфем. — Ведь неправда это. Тем более зачем? — Все великие семьи когда-то с кого-то начинались. И они же сами придумывали себе тамгу, так что это не вранье. И ничего плохого мы не делаем, госпожа. Наша тамга все равно затеряется в веках, а про нас, запертых в гареме навечно, никто не вспомнит. Кроме историков. — Гюльбахар, — тихо ахнула Гюльфем, озираясь и боясь, что кто-то мог услышать. — Перестань говорить вещи, за которые тебя могут казнить. — Больше не буду, госпожа, — шкодно улыбаясь, сказала черкешенка, продолжая рисовать аккуратный круг. — Обещаю.***
Валиде-султан, все такая же красивая и нарядная, встретила их приветливо. Особое внимание она уделила черкешенке, усаживая ее по правую руку от себя. Стол Хафсы всегда щедро накрыт. Яства были самыми изысканными и дорогими. Взять даже мясо в гранатовом соусе, которое Валиде любила особенно сильно. Когда станет матерью не шехзаде, но султана, и вовсе будет купаться в роскоши. — Ты стала много есть, моя дорогая, — радостно улыбнулась султанша. — Помню, когда была беременна Сулейманом, так же сильно хотела есть. Сметала со стола все, что видела, но ни капли не поправилась. Лишь плод становился больше. Сын оказался с отменным аппетитом и вырос слишком большим. Схватки длились долго и лишь с помощью Всевышнего я смогла родить. Гюльбахар промолчала. Она не заметила, что стала есть больше. Валиде слишком желает получить от нее внуков. Вот и придумывает лишнее. Наверное… — Сходи-ка ты сегодня к повитухе, — велела она. — Уже почти месяц прошел. Пора бы провериться. Гюльфем сидела молчаливой тенью, наблюдая, как каменеет лицо подруги. — Давай я пойду с тобой, — выйдя от Валиде, выражение лица Гюльбахар не сменилось, и предложение пойти вместе, вероятно, было единственным, что могла сделать баш-кадын шехзаде для единственной подруги. — Мне тоже в первый раз было страшно. Но там не особо больно. — Вы же знаете, — острые глаза смотрели вдаль, а соболиные брови хмурились. Никогда за весь месяц не выглядела черкешенка так. Только не в присутствии Гюльфем. — Я не боли боюсь. — Тогда чего бояться? Ребенок — это прекрасно. И не важно, какого он будет пола. Рука султанши коснулась руки фаворитки. Переплелись пальцы, крепко цепляясь друг за друга, в немой поддержке. — Все в воле Аллаха, Гюльбахар.***
Алые яблоки замечательно смотрелись в блюдце. Аппетитные и большие, без единого пятнышка. Начищенные и обтертые, они сияли в свете свеч и луны. А как их расхваливал торговец. Точно золотые отдает за пару акче, а не обычные. Сулейман улыбнулся. Ей должно понравиться, она любит сладкие фрукты. Его возлюбленная не интересовалась золотыми гребнями или целыми нитями бесценных жемчугов, была равнодушна к тиарам и редким маслам. Шехзаде много раз мучился вопросом, что может ее порадовать. Но в этом был свой интерес. Он будто играл с ней в увлекательную головоломку, подбирая подходящий ключ к ее гордому сердцу. Шехзаде встал, расхаживая по покоям, не в силах дождаться ее. Сулейман представлял, как она обрадуется яблокам, как он будет любоваться тем, как она аппетитно ест. Обнять бы ее поскорее за хрупкие плечи, вдохнуть полной грудью аромат волос, пытаясь угадать, какое масло ей нанесли на этот раз. Двери бесшумно отворились, и он сразу увидел, что вошла хрупкая тонкая фигура. Но совсем не та, которую он ждал. — Где Гюльбахар? — еще не злясь, но не понимая, спросил он. Девушка сжалась под его хмурым взглядом, и Сулейман постарался смягчить тон. — Почему она не пришла? Евнухи, наверное, что-то перепутали. Возвращайся к себе и пришли сюда Гюльбахар. — Она не сможет, господин, — голос был тих, а сама наложница похожа на его розу. Черноволосая и голубоглазая. Оттого смотрелась нелепо в сравнении с его прекрасной возлюбленной. — Меня отправила Валиде-султан вместо нее, я… Не слушая лепет дальше, Сулейман сам пошел в гарем. Он думал, что мама ошиблась. Не могла она отправить к нему кого-то другого, зная, как сильно он влюблен в свою розу. Возможно, если только она в чем-то провинилась… Но и это было невозможно. Гюльбахар была примером дисциплины и неукоснительно следовала правилам дворца. В чем бы она не допустила ошибку, наверняка, это просто недопонимание. На полпути к покоям Валиде он вдруг встал и резко развернулся в другую сторону. А вдруг она заболела? Осмотрел ли ее уже лекарь? Они бывают на редкость нерасторопны в нужную минуту. От кого подхватила? Надо было сразу отгородить ее от больных. Чем только евнухи занимались? Он старался идти степенно, не поднимать шум, потому сдерживал недовольство. Однако все равно шел быстрее, чем подобало члену правящей династии. Стража объявила его приход, девушки, собиравшиеся было спать, повскакивали с постелей и встали ровным строем у прохода. Подскочили евнухи, готовые услужить, но, проигнорировав все, шехзаде поднялся на второй этаж. Покои Гюльбахар пусты. Нет даже ее служанок. И вещи все забрали. Сулейман подозвал Гюль-агу, еле сдерживая гнев. — Где Гюльбахар? Почему покои пусты? Что это все значит? — Господин, — кланяется евнух. — Хатун переселили в другие покои по приказу Вали… — Веди, — приказывает он, даже не дослушав. Евнух засеменил в сторону более роскошных комнат, в которых полагается жить самым любимым фавориткам. Сулейман, увидев это, смог немного взять себя в руки и пойти уже спокойнее, хотя буря в душе еще не совсем улеглась. — Сулейман? — она уже была переодета в ночную рубашку, и волосы расплела после купания. Чистая и теплая. И рука, сжимавшая сердце шехзаде, понемногу разжалась. Он выставил за дверь всех посторонних и смог, наконец, обнять ее. — Что ты здесь делаешь? Почему ты здесь? — Гуляю по гарему, — хмыкнул он. Сев на новые диваны наложницы и, усадив ее на колени, как делал всегда, Сулейман спросил: — Ты болеешь? — Нет, — удивленно ответила она. — Ты в чем-то провинилась? — Нет, — еще более удивленным тоном сказала Гюльбахар. — Тогда почему сегодня не пришла? Я ждал тебя, а вместо своей возлюбленной увидел другую наложницу. — Она не сказала? Валиде ведь велела ей сообщить тебе заодно. — Что сообщить? — Я беременна, Сулейман. Ему пришлось напрячься, чтобы понять, что это значит. А, когда пришло понимание, за ним последовал и закономерный восторг. — Правда? — Срок где-то месяц, — сказала она. — Думаю, мы зачали это дитя еще в первую ночь. Может, во вторую. Ибрагим мог бы стать предсказателем, если бы не был сокольничим. — Это замечательная весть, моя прекрасная роза, — засмеялся он. — Я пришлю матери моего шехзаде самые лучшие подарки на свете. Скажи только, чего хочешь. Все будет у твоих ног. — Мне ничего не надо, Сулейман, — она отличалась скромностью от всех наложниц. — Тебе лучше пойти обратно в свои покои. Эмине, наверняка, переживает, что осталась там совсем одна. — Та девушка? Да пусть возвращается. Лучше пойдем со мной, я приготовил тебе подарок. — Но я не могу, Сулейман, — серьезность в ее голосе заставила его насторожиться. — Почему не можешь? Я поговорю с Валиде, чтобы больше никого мне не присылала. Это ведь мой выбор, с кем проводить ночи. — Я беременна, — шехзаде замолк. Понимание пришло резко. — До рождения ребенка вход к тебе закрыт для меня. Он совсем забыл об этом правиле после месяца счастья и сладкой неги. И, возвращаясь к себе под осторожными взглядами наложниц, думал, что уже два раза проходил через это. Для Фюлане и Гюльфем тоже был закрыт путь в его покои, однако расстаться с ними на долгие девять месяцев было намного легче, чем сейчас с Гюльбахар. Наложницу, терпеливо ждавшую его в покоях, он все же отослал обратно, не желая никого видеть. Яблоки лежали в блюдце, выступая знаком скорого расставания. Не в силах смотреть на них, шехзаде отправил их Гюльбахар.
