Черкесская волчица

      Гарем посетил праздник новой жизни. Валиде-султан в честь беременности любимой невестки приказала разбросать золото, и девушки с восторгом собирали его. Деньги никогда не бывают лишними. Особенно в гареме, где золото нужно всегда. Строгая Афифе-хатун внимательно следила, чтобы наложницы не переругались и не передрались за золото, и те под ее пристальным взглядом не смели начинать даже шуточную перепалку.       На радостях Валиде приказала подать девушкам немного сладостей, за которые заплатила из собственных сбережений, которые, справедливости ради, были немалыми. Наложницы наслаждались щербетом, перешептываясь между собой о Гюльбахар-хатун.       — Я бы хотела служить ей, — произнесла темноволосая русинка. — Только посмотрите на ее прислугу. Ходят в одеждах из дорогих тканей с замысловатой вышивкой. Носят украшения, пожалованные госпожой. Того и гляди станут похожи на самих султанш.       — Ширин хвасталась мне, что Гюльбахар-хатун сама шьет им одежду. И вышивка вся выполнена ее руками.       — Ну что за бред, — фыркнула венецианская рабыня. — Какая знатная госпожа будет шить одежду для прислуги? Врут они все.       — И всё же это правда, — раздался за спинами наложниц нежный голос.       — Ёзлем-калфа, — ахнула Лукреция. — Мы ничего такого не говорили. Только благодарили Гюльбахар-хатун за этот праздник.       — Я не собираюсь вас ругать, — со смехом сказала она, усаживаясь на подушки рядом. — Хотя некоторых надо бы, но сегодня праздник, так что простим на этот раз. Впредь не говори такого. Поняла?       Венецианка кивнула.       — Всё, что рассказывали вам Ширин и Камола, — правда, — продолжила калфа, удобно устроившись. Ей предоставили выходной, но покидать дворец совсем не хотелось. Поэтому она решила немного поболтать с девушками. — Гюльбахар-хатун очень заботится о них, особенно о младшей. У Камолы непослушные волосы, и госпожа учит её, как правильно за ними ухаживать. Также она показывает ей, как красиво вышивать, заботиться о детях и лошадях, вести хозяйство и многому другому.       — Как будто замуж собирается выдать, — отметила албанская наложница. — Меня тоже учила этому матушка, пока я не оказалась в плену. Хатун — хороший человек, наверняка, и мужа подберет достойного.       — Ёзлем-калфа, — произнесла Лукреция. — Когда хатун родит, ей понадобится больше прислуги. Дома я ухаживала за братьями и сёстрами и знаю о детях всё. Пожалуйста, передай ей, если она начнет искать.       — Я тоже ходила за младшими дома, — поспешно объявила русинка, чувствуя возможность устроиться к хорошей госпоже. Бесхитростная Лукреция не додумалась поговорить с калфой об этом один на один, но ей хватило смелости прямо заявить о желании служить. Нельзя отставать от нее. — У меня много опыта с младенцами. Меня дети любят.       — Я тоже много чего умею, калфа, — шепнула албанская рабыня. — И умею отдавать долги.       — Так не получится, — спокойно заявила Ёзлем. — Хатун выбирает прислугу сама. Я же могу лишь совет вам дать: не разозлите Гюль-агу. Госпожа к нему, кажется, привязалась и всегда прислушивается к его словам.       Калфа усмехнулась. Она знала, что сейчас начнётся охота за евнухом, но её это не касалось. Ёзлем предпочитала держаться в стороне от интриг, ведь за годы службы она видела слишком много последствий чрезмерной жадности.       

***

             Вечером Гюльбахар спустилась на праздник в компании Гюльфем. Они улыбались и переговаривались о чем-то под пристальными взглядами других наложниц.       — Отрадно видеть, — сказала Валиде. — Что матери моих внуков так дружны. Всем бы стоило брать с них пример.       — Это редкая удача, госпожа, — сказала Дайе-хатун, стоя за правым плечом Хафсы. — И никто не может гарантировать, что это продлится долго.       — Нет, Дайе. Гюльбахар другая. Она не из тех, кто будет злиться из-за соперниц.       — Хатун здесь всего лишь месяц, — продолжила нашептывать служанка. — За ней нужно следить, госпожа. Не стоит ей полностью доверять. Пусть сначала родит. Многие фаворитки, родив шехзаде, начинали вести себя высокомерно.       — Хватит, Дайе, — шикнула Хафса. — Она не сделала ничего плохого, чтобы ее подозревать. А теперь прекрати и вели начинать музыкантам.       — Слушаюсь, — сказала она с поклоном и, не спеша, отправилась выполнять поручение.       Валиде с улыбкой усадила невесток рядом с собой, и приказала подать им щербет. Поздравления, полученные Гюльбахар тем вечером, мало запомнились ей.       Она лишь радовалась, что более ей не придется идти в опостылевшие покои Сулеймана, где всегда приходилось прятаться от его голубых глаз, заглядывавших прямо в душу. Ей казалось, стоит ей только немного расслабиться, он поймет, что она знает о нем намного больше, чем он думает. И считает, что гордый сын османов хуже, чем любой, кого отец когда-то рассматривал ей в качестве мужа. Шехзаде представляет, что сердца женщин крепость, которую необходимо завоевать. Лишь только получив в единоличное владение душу наложницы, далее он просто-напросто бросает ее.       Такие игры на ее родине никогда не были в почете. И, хоть потомки многое забыли, предки их никогда не допускали такого позора. Шувай Кайтуков, ее отец из той далекой уже жизни, был одним из тех, кто помнил наставления стариков. И она, будучи Марианной, внимательно слушала его.       Иногда ей казалось, что только это она и умела.       — Валиде-султан, — почтительно склонился Гюль-ага. — Шехзаде пожелал видеть Гюльбахар-хатун.       Наложницы зашептались.       Черкешенка удивительно удачлива в глазах гарема. Лишь особенно любимых жен приглашали во время беременности в покои шехзаде. Даже Гюльфем не удостоилась такой чести. Валиде расплылась в гордой улыбке и отпустила любимицу к сыну.       Гюльфем напряглась.       Сулейман не понимает, что таким поведением ставит Гюльбахар под удар. Когда мужчина из династии ставит любимую выше правил и законов, это неизбежно приводит к нападкам, какими бы способами он ни пытался защитить фаворитку. За малую толику внимания и любви от шехзаде Гюльфем пытались затравить остальные гёзде Сулеймана. Их было семнадцать, но теперь после скандала всего пять. Валиде-султан оставила самых тихих, но и они могут выйти из себя.       — Хатун невероятно красива, — донесся до султанши шепот. — Понятно, почему шехзаде так очарован ей.       — Это не продлится долго, — ответили первой. — Родит, и ее сразу забудут. Вот увидишь.       — Дай Аллах…              

***

             Шелковые платки, разнообразные ткани, комплекты украшений, зеркало в роскошной оправе, золотые и серебряные нити, целая тарелка гранатов и белый кот с длинной шерстью.       — Это все тебе, моя роза, — раскинул руками Сулейман. Его щедрость действительно не знала границ. — Мои дары за ребенка в твоем чреве.       Кот, словно облако, грациозно проплыл перед Гюльбахар. Он сладко потянулся и зевнул, обнажив белоснежные клыки и розовый шершавый язык. Наглая мордочка и хвост, поднятый трубой. Наложница не могла отвести от него взгляда.       — И котик тоже? — она присела, осторожно протягивая к животному руку.       Это был самый пушистый кот, которого она когда-либо видела. Пухлый, мягкий, теплый. Еще и с ярко-зелеными бездонными очами. Этакая сладкая вата с глазками.       — Ибрагим купил его. Сказал, что всем женщинам нравятся коты, — признался Сулейман, усаживаясь рядом.       Он, то есть кот, развалился на узорчатом ковре и закрыл умиротворенно глаза. Гюльбахар запустила ладонь в его длинную и ухоженную шерсть, неспешно наглаживая ему пузо. Кот тут же замурлыкал, словно пушистый трактор.       Наложница засмеялась.       — Мне нравится, Сулейман. Очень нравится. Спасибо тебе огромное.       — Это тебе спасибо, — сказал шехзаде.       Он еще не видел ее такой счастливой. Обычно, наложницы приходили в восторг от драгоценных камней, стихов, склянок парфюма. Просто от его присутствия. Встретив женщину, равнодушную ко всем этим благам и даже к нему самому, шехзаде просто-напросто растерялся. Хотя теперь он знает, как порадовать весеннюю розу его дворца.       — Как назовешь его? — Сулейман осторожно погладил кота, не смея противостоять его животному магнетизму.       — Он похож на облачко, — кот нагло перебрался к ней на юбки, потоптался, устраиваясь поудобнее на дорогущем платье. Если его не вычесывать, очень скоро вся одежда будет в шерсти. Гюльбахар еще позаботится об этом. — Или на сахар. Пусть будет Сахарочком. Тебе нравится твое имя, мой милый? Моя прелесть.       Сулеймана слегка задело, что его любимая предпочитает называть ласковыми прозвищами не его, а какого-то кота, хотя именно он подарил ей это животное. Однако шехзаде тут же устыдился подобных мыслей и решил, что наследнику престола не пристало ревновать к животному, пусть даже и такому очаровательному.       — Ты мог приказать слугам отнести подарки, — отметила Гюльбахар, поднимая на руки Сахарочек, который тут же устроился поудобнее. Уж кому-кому, а ему в этой жизни точно все нравилось, судя по довольной мордочке. — Зачем же позвал лично? У тебя есть, что мне сказать, Сулейман?       — Захотел увидеть тебя, — подперев кулаком голову, сказал он. — Разве нужна какая-то причина, чтобы встретиться с будущей матерью моего ребенка, а заодно любимой женщиной?       Любимой, но не единственной.       — Ты еще не ужинала? — Сулейман вскочил с места и помог подняться Гюльбахар. — Я прикажу накрыть на двоих. Останься сегодня ненадолго.       Слуги принесли в покои различные яства, пока наложница и шехзаде играли с котом, явно уже уставшим от людей. Он лениво перебирал передними лапами, без особого рвения играя с шелковым шнуром.       — Валиде-султан рассказала, что ты был большим младенцем, мой шехзаде, — Сахарок перестал играть и с корыстным кошачьим интересом начал обнюхивать блюда, расположенные на низеньком столе.       — Перестань, проказник, — Сулейман подхватил кота под пузо, и отдал в руки Гюльбахар. Недовольным мяуканием Сахарочек высказал свое мнение по поводу такого бесцеремонного отношения. — Садись, роза моя. Тебе удобно? Все хорошо?       — Ты слишком переживаешь, Сулейман. Срок еще мал, чтобы я была неспособна самостоятельно садиться.       — Тебя не мучают болезни, сопутствующие беременности? — шехзаде придвинул ей тарелки с горячим, отодвинув гранаты. На ее возмущенный взгляд он ответил: — Оставь на десерт. Я был еще мал, когда Валиде забеременела Хатидже, но ясно помню, что это давалось ей тяжко. Маму мучили тошнота, отеки, а иногда даже головные боли. А я был тем еще шалопаем. Сбегал от нянек, взбирался на деревья, пытался пробраться на кухню. Однажды даже стащил кинжал у отца.       Сулейман усмехнулся.       — Это были приятные воспоминания. Но потом я вырос и понял, что своими шалостями только усложнял жизнь беременной матери, которой итак было несладко. Весь срок она переживала, что потеряет плод. Вдобавок ко всему, когда я попадался, отец ругал не меня, а ее. Та всегда ужасно переживала, что он разлюбит ее. Мучилась после каждой ссоры. Из-за этого Хатидже родилась раньше срока.       — Султана Селима зовут Грозным, — сказала Гюльбахар, отпустив вырывающегося кота, которому, очевидно, надоело лежать на одном месте. — И, видимо, не зря.       — Крутой нрав помогает ему в военных походах, но не в семейных делах.       — Тебе это не нравится, — скорее, утверждала, чем спрашивала наложница.       — Я всегда буду нежен к семье, в отличие от отца. К женам, сыновьям и дочерям. Я не хочу делать различий, хочу быть справедливым.       Гюльбахар осознала, что Сулейман был совершенно другим в молодости. Трудно сказать, кто оказал на него большее влияние — Хюррем или его собственный отец. Может, они вместе сделали из него будущего убийцу своих детей. Однако оправдывать его — последнее, чего желала Гюльбахар.       Сахарок вернулся к ней после того, как обошел комнату и не нашел ничего интересного. Он свернулся клубочком у нее на коленях и замурлыкал, когда черкешенка погладила его по голове. Руки у нее были теплыми, а потому кот наслаждался.       Поцелуй вышел спонтанным. Гюльбахар просто подняла голову, а лицо Сулеймана оказалось слишком близко. И он не упустил шанса. Никогда не упускал.       — Мне жаль, что я не смогу засыпать вместе с тобой ближайшие восемь месяцев. И просыпаться по утрам оттого, что ты собираешься на рассвете.       — Так ты не спал?       — Да, — усмехнулся он. — Но делал вид, что сплю. Мне просто нравилось тайком наблюдать за тобой.       Гюльбахар слегка нахмурилась, а затем поджала алые губы. Сулейман понял, сейчас последует вопрос.       — Я не понимаю, почему ты так влюблен в меня? Разве мало красавиц у тебя в гареме? Я ведь и сама понимаю, что не умею любить так же страстно, как ты. И часто переживаю, что не додаю тебе того, что ты заслуживаешь. Другая могла бы шептать тебе те слова любви, которые нужны каждому, и которые я неспособна выдавить из себя.       — Оставь это мне, — Сулейман сжал руку Гюльбахар, наслаждаясь ее теплом. — Я буду страстно и нежно любить. Я буду искать встреч. Я буду радовать тебя подарками. Ты просто оставайся со мной и нашими детьми. А главное — будь честна. Я не люблю лжецов.