Черкесская волчица

      Махидевран чувствовала себя игрушкой. Хрупкой куклой, наподобие той, которую сама когда-то — как будто в другой жизни — подарила Хандэ. Упадёт — треснет.       А воли у кукол и вовсе нет и не имелось никогда.       Служанки теперь не отходили от неё ни на шаг. Гюльфем, волнуясь за её зрение, отобрала рукоделие и книги. Гюль-ага не выпускал погулять по саду, тревожась за её здоровье, которое справедливости ради было крепче, чем у любой рабыни в гареме. Ширин и Камола ходили по пятам с виноватым выражением лица, нагоняя на госпожу всё больше тоски. Валиде-султан присылала роскошные блюда и ткани, будто откупаясь за ошибку Лейлы, которую сама когда-то протолкнула в фаворитки, посчитав достойной и покорной.       И даже дети, чувствуя атмосферу всеобщего помешательства, старались вести себя тише. Однако насколько это возможно в их возрасте?       — Больно? — встревоженно спрашивал Мурад, указывая на глаз.       Тот действительно выглядел неважно. Фиолетово-синий, весь опухший, и желтовато-зеленый по краям. Открыть глаз удавалось через раз, а Исхак-эфенди, к которому бегал Гюль-ага за целебной мазью, и вовсе запретил это делать, пока не заживёт. Ещё и заявил, что Гюльфем правильно сделала, отобрав рукоделие с книгами. И теперь она уверилась, что всё делает во благо, не особо стараясь слушать ту, которой это самое благо оказывает.       — Нет, не больно, — улыбнулась Махидевран и чуть сморщилась из-за ранки на губе.       Однако показывать, что что-то не так, было нельзя. Ещё разговаривать запретят, не дай боги. Её и так чуть ли не силой уложили в постель, практически не выпуская из покоев.       — А давай я тебе помажу! — вскочил шехзаде на ноги и устремился к столику, где лежала мазь.       — Сынок, — Гюльфем забрала у него серебряную баночку, украшенную узорами. — Не надо, я лучше сама.       — Ну, мам, — проканючил тот. — Я осторожно, мам. Я умею.       Махидевран усмехнулась и погладила шехзаде по тёмным волосам.       — Ну, Гюльфем, — с теми же жалобными нотками, что и у шехзаде, сказала султанша, решив развлекаться несмотря ни на что. — Ну, разреши. Он же сказал, что будет осторожен.       Чувствуя поддержку, Мурад начал просить ещё сильнее, отчего Гюльфем, что всегда была слаба к единственному сыну, быстро сдалась.       — Устроили заговор, — ворчала она, помогая шехзаде открыть баночку. — Объединились против меня. Мои родные люди…       — Ну-ну, Гюльфем, — рассмеялась Махидевран. — Обещаем, что больше не будем так себя вести. Правда ведь, Мурад?       — Правда-правда, мама, — зачерпнув пальчиком немного мази, сказал тот. — Больше не будем.       Султанши с интересом наблюдали за тем, как меняется выражение лица шехзаде. Сначала он недоумевал и молча разглядывал белесого цвета жижу. Очевидно, склизкая текстура мази ему совершенно не понравилась, а запах вызвал отвращение. Он закрыл носик свободной рукой и явно начал жалеть о том, что предложил помощь.       Гюльфем прикрыла рот руками, чтобы не выдать улыбку. И легонько стукнула по ногам хихикнувшую Махидевран, которая, поняв ситуацию, постаралась успокоиться.       — Тётя, наклонись, — сказал Мурад, поборов отвращение. — Я намажу.       Он недавно решил, что будет звать её тётей, а султанши и не знали, что говорить. Поправлять его или не стоит? Он слишком мал ещё, чтобы объяснять ему про гарем, нескольких жён его отца, их сложное положение. Однако шехзаде Мураду их объяснения были без надобности. У него свои рассуждения. Вот у него есть младшие братья, Мехмед и Мустафа, их мама — Махидевран. Она, как он понял, сестра его мамы, а значит, ему приходится тётей. И дальше он слушать попросту не желал.       — Как думаешь, Мурад, — сказала султанша, пока шехзаде, не жалея средства, наносил мазь на синяк. — Чем пахнет?       — Не знаю, но мне не нравится.       — Это ромашка, мята, можжевельник и масло чайного дерева, — пояснила Гюльфем. — Гюль-ага её сначала на вытянутых руках нёс, настолько ему не понравился запах.       — А у Камолы аж слёзы из глаз брызнули, когда она в первый раз открыла баночку, — усмехнулась Махидевран.       Мурада вскоре унесли на дневной сон служанки, а султанши остались, переговариваясь полушёпотом.       Они вместе улеглись в постель, сняли неудобные украшения, накрылись цветастым тяжелым одеялом, голова к голове, чтобы никто в целом мире не услышал их. Прижались в поисках тепла, сплели ноги, стараясь согреть ступни и смеясь, как маленькие, когда получалось коснуться холодной пяткой теплой голени.       — А всё-таки ужасно пахнет, — хихикнула Гюльфем.       — Меня от этой мази скоро тошнить начнёт, — пожаловалась Махидевран.       — Я слышала, Сулейман хочет выслать Лейлу, — сжимая руку подруги, поведала старшая султанша. — Он злился очень. Сказал, видеть её больше не желает. Она отказалась кормить Озана, на руки его не берёт. Даже грозилась убить его, если заставят. Малышу не подходит молоко кормилиц, и Валиде срочно ищет новую.       — Какой кошмар, — ахнула черкешенка. — Постой, чем же его кормят тогда?       — Коровьим молоком, — ответила Гюльфем. — В гареме уже ходит слух, что Лейла родила не шехзаде, а телёнка.       — Вот мерзавки, — прошипела Махидевран.       — Уже нескольких рабынь наказали, но это не сильно помогает. Они просто шёпотом разносят этот слух всё дальше и дальше за пределы гарема и дворца. И скоро о несчастье шехзаде Сулеймана узнает вся империя. Валиде-султан пришло от султана письмо, в котором он говорит, что Озану лучше умереть, чем жить с таким телом.       «Он не станет воином, а значит не станет и шехзаде. Ему впереди уготована лишь смерть, а потому милосерднее будет не продлевать его мучения», — гласило письмо, после которого Валиде-султан слегла с болезнью на три дня.       Он вполне мог это написать. Её муж способен на жестокие вещи, за которые его прозвали Грозным. Почерк со слегка скачущими буквами, будто писали письмо, сидя верхом. Значит он не доверился слугам.       И в полудрёме лихорадки виделось ей, как Селим приказывает накрыть их внука золотой шелковой подушкой. И голос столь громок и настойчив, что Валиде просыпается в холодном поту, уже не в силах заснуть снова.       — Ты хочешь о чем-то попросить, Гюльфем? — спросила, наконец, Махидевран, прогоняя непрошенные видения. — Просто скажи, и я помогу.       — Он так сильно плачет, что у меня сердце сжимается, — прошептала она. — Не могу я забыть эти крики. Везде теперь мерещатся. Я попросила Валиде-султан отдать Озана мне. Сказала, что позабочусь о нём. Однако она отказала мне. Говорит, без молока я зря промучу и себя, и его.       — Ты хочешь…       — У тебя же ещё не пропало молоко, а Мехмед с Мустафой уже могут есть сами, — горячо шепчет Гюльфем. И руку её сжимает с новой силой и надеждой. — Давай просто попробуем, Махидевран. Давай, если Аллах даст нам шанс, вырастим его. Лекари говорят, что долго он не проживёт, но мы будем знать, что хоть попытались подарить ему мир.       Она не сразу поняла, что именно Гюльфем просит сделать. Однако, поняв, не могла отказать, глядя в эти загоревшиеся надеждой глаза.

***

      Вскоре служанки во главе с Валиде-султан принесли в её покои кричащий кулёк. Ребёнок задыхался от плача, и было непонятно, от голода он рыдал или от неизвестных болей. Возможно, и того, и другого.       Гюльфем поспешила забрать Озана с рук служанки и, замешкавшись лишь на секунду, передала свёрток подруге.       — Он отверг молоко уже четырёх кормилиц, — сказала вдруг Хафса, погладив Махидевран по косе, словно дочь. Побитый вид невестки грыз её сильнее, чем она думала, и Валиде поспешила отвернуться. — Поэтому не расстраивайся, если ничего не получится.       После болезни она была худа и бледна. Прежний блеск глаз померк, как бывало всякий раз после ссоры с Селимом Грозным. Жестокие слова мужа не могли не ранить её, попав точно в сердце. Для Хафсы-султан, тяжело переживавшей болезненность внучки, калечность Озана была тяжёлым ударом. Селим знал это, но всё равно написал ей.       Разве она не видела, что с годами он становится всё более жестоким и безумным, словно наслаждаясь чужими страданиями? Ей пора признать, что султан разлюбил её сразу после отъезда Сулеймана в санджак. И теперь без доли раздумий готов ранить.       Но, несмотря на слова мужа, хоронить внука она не решалась даже мысленно.       Однако, видя, как он мучается от голода, мрачные мысли не могли не посещать её. И после третьей не подошедшей кормилицы Хафса потихоньку начала отпускать надежду на жизнь для младшего внука.       Вопреки всему, Озан неожиданно для всех ухватился за грудь и начал сосать сердито и обиженно, словно Махидевран должна была прийти гораздо раньше, но почему-то не додумалась.       Сейчас, когда он занят и не плачет, она могла рассмотреть его как следует.       Тёмные глазки, опухшие от долгого плача, тёмный пушок на голове, худенькое тщедушное тельце без левой кисти и с ногой, которая была короче другой. Маленький кулёчек, чуть ли не вдвое меньше её сыновей, когда они родились. Слабый, беспомощный и никому не нужный, кроме двух женщин, которые никак с ним не были связаны. Даже бабушка почти смирилась с его скорой смертью.       Но разве бывает так, чтобы дети по собственной воле отказывались от груди, практически умирая от голода? Даже в самых страшных ситуациях дети стремятся выжить, несмотря на все неудобства. Это заложено природой, у них нет даже мысли сдаться в руки смерти. И, судя по тому, как яростно сейчас ест Озан, что-то в этой истории было нечисто.       Гюльфем удерживала его голову, то ли помогая, то ли просто из желания подержать кроху. С каждым причмокиванием младенца её улыбка становилась всё шире и искреннее.       Он все же стремился к жизни, несмотря на слабость.       — Неужели, — прошло некоторое время, прежде чем Валиде заговорила. — Получилось?       Она смахнула слёзы и, подойдя поближе, взглянула на сосредоточенное выражение лица Озана.       — Какой придирчивый шехзаде, — хохотнула Хафса, вытирая всё набегавшие и набегавшие слёзы. — Хотел молока султанши, а не простолюдинок.

***

      Сулейман явился к ней в тот же день. И в руках нёс коробочку, в которой ждала своего часа сапфировая корона из серебра с мелкими бриллиантами, рассыпанными, словно звезды по ночному небу. Его давняя работа. Одна из первых, сделанных под присмотром учителя, а потому одна из самых дорогих.       — Махидевран, — он порывисто обнял её, сжав в руках, как змея кролика.       Поцеловал в лоб, будучи выше на голову. И не смог вовремя остановиться. Поцелуи сыпались на виски, уши, щеки, губы, нос и даже целому ещё веку досталось. Она остановила его, когда он перешёл к шее и ключицам, слегка оттолкнув.       Сегодня Сулейман ведёт себя смелее, чем обычно. И это в какой-то мере заставило черкешенку насторожиться.       — Прости-прости, — пробормотал шехзаде, вновь прижимая её к себе. — Не смог удержаться. Ты ведь так прекрасна.       Она едва сдержала смешок.       У неё опух и не открывался синий глаз, царапины на лице, рана на губе. Выглядит одним словом — потрёпанно, а он такое говорит. Умеет же льстить.       — Валиде рассказала мне, что ты спасла жизнь Озану, — не выпуская из объятий, говорит Сулейман. — Сам Аллах послал тебя мне, сердце моё. Я даже не знаю, что бы делал без тебя.       Уже вечерело, и мальчики скоро должны были вернуться после купания. Они любили воду, а потому могли оставаться в купальне много дольше матери.       — Тебе надо благодарить Гюльфем, мой шехзаде, ведь ради неё я делала это. Это она стала Озану матерью, а я просто помогаю ей.       — Но ведь именно твоё молоко спасло его, сердце моё, — возразил он и открыл коробочку. В свете свечей сверкнули сапфиры, мигнули бриллианты, и ей стало невыразимо тошно от всей ситуации. — Мой подарок тебе. Ты как никто другой заслуживаешь его, любовь моя.       Нет. Это заслуга Гюльфем.       Она поняла это с кристальной ясностью, и во рту появился странный горький привкус. Махидевран чувствовала себя воровкой.       — Послушай…       — Погоди, не шевелись.       Сулейман, не замечая ничего вокруг, аккуратно надел корону ей на голову, поправив влажные, растрёпанные после купания волосы.       — Лишь моей благородной возлюбленной к лицу все драгоценности мира.       Махидевран ощущала лишь непрошенную тяжесть. И пусть взгляд его полон любви и восхищения, для него она — не более чем кукла, которую можно не слушать и вертеть, как пожелается.       Его взгляд скользнул по белой сорочке, скрывавшей нежное, мягкое тело, и рука сама собой опустилась с чёрных волос Махидевран на её светлую шею, покрытую синяками. Он провёл по ним пальцем, и султанша невольно затаила дыхание.       Шехзаде положил вторую руку ей на талию и нежно притянул к себе.       — Сулейман, — он перехватил её руку, почувствовав, что она собирается его оттолкнуть. — Ты обещал.       Он ничего не ответил, словно не слышал её. Или притворился, что не слышал. Она сжала зубы и попыталась успокоиться. Махидевран не имеет права кричать и злиться на него. За дерзость матери платят её дети.       Как бы она ни хотела сейчас отпихнуть его, закричать, оскорбить, швырнуть в него дурацкой короной, она этого не сделает. Как бы ни любил её Сулейман, неуважения он не потерпит. Слишком гордый шехзаде.       Махидевран вытерпела влажный и жадный поцелуй, которым он пытался забрать своё. И руки, блуждавшие по тёплому телу, тоже вытерпела. Однако он всё не успокаивался, прижимая ближе и теснее, заставляя выше поднять голову.       Корона соскользнула с волос и покатилась по полу, звеня и шумя, но Сулеймана не отвлекло и это. Его руки мяли грудь, болезненно сжимали бедра, оставляя следы. Он слишком скучал по ней всё это время и сейчас просто сходил с ума от желания. Вечность бы провёл здесь с ней наедине. Брал бы снова и снова, как и когда захочет, заставляя её рожать его детей.       Он ведь имел на это право. У него была власть, чтобы совершить задуманное.       Осознание пришло внезапно, и на мгновение он подумал, что должен так сделать. Как шехзаде и как мужчина добиться её полного подчинения, её любви и тела. Сделать её главной женой, чтобы она каждый четверг обязательно проводила у него. Без возможности отказаться.       Она сжалась, у дверей кто-то вскрикнул, и Сулейман хотел было приказать слугам убраться, но Махидевран вывернулась из его рук и бросилась к ним, чтобы взять на руки сыновей.       Его разозлило облегчение, читавшееся на её лице. И, лишь мельком взглянув на сыновей, он вылетел из покоев.

***

      — Говохгришь, Махидевран-султан когхрмит его? — задумчиво произнесла Наз, перебирая украшения в шкатулке.       Изумрудов больше, чем бриллиантов, но сапфиров и того меньше. Зато золото преобладает над серебром. Были же где-то ещё серьги с опалом…       — Куда делись мои сегхрьги с опалом?       — Госпожа, вы отдали их третьей, — ответила Йылдыз, имея в виду третью кормилицу шехзаде Озана.       — Точно, — кивнула она и взяла колечко с янтарём. — Это отдай четвёгхртой вместе с золотом. И не забудь пгхромочить в гхраствогхре.       По спине Йылдыз пробежали мурашки, но она без каких-либо вопросов пошла выполнять поручение. Слишком уж глубоко она застряла в этой трясине, чтобы вырваться из неё.       Раствором султанша называла яд, который убивал спустя три дня после ношения. И, слава Аллаху, никто не заметил смерти кормилиц шехзаде Озана, которые каждый раз встречали конец за пределами дворцовых стен.       От всех них Наз-султан требовала лишь одного. Мазать соски перцем. И когда шехзаде Озан с криками отказывался от молока кормилиц, те говорили, что оно ему, видимо, не подходит.       Йылдыз не было жалко этих женщин, они сознательно обрекали младенца на голод и ожоги, чтобы заработать, не прикладывая усилий, или чтобы не разозлить коварную султаншу, которая запросто могла испортить им жизнь. Однако ей все равно было неспокойно.       Если всё вскроется, Наз-султан непременно потянет за собой как можно больше людей. Такова её гнилая натура, прячущаяся за прекрасной оболочкой.       — Значит, до калеки мне тепехгрь не добхграться, — задумчиво протянула она, слегка растягивая слоги в странной мелодии. — Или он сам скохгро умгхрёт? Хм…