Черкесская волчица

      Лейла лежала на кровати, любуясь занятым шехзаде. Сулейман часто подолгу сидел над кольцом, работа с которым поглощала всё его внимание. Лишь мерный шорох жёсткой щётки прерывал молчание, повисшее в покоях.       Иногда наложница засыпала, но быстро заставляла себя проснуться. Время вместе с ним слишком много для неё значило, чтобы просто спать.       Обычно он предпочитал молчать с ней, и Лейла видела в том уют. Сулейман часто отворачивался от неё, занимая себя ювелирным делом, но фаворитка верила, что так он проявляет доверие. Шехзаде с момента первой ночи каждый день звал её, чтобы послушать приятные льстивые речи, а наложница углядела в том проявление любви и преданности.       Настоящей, а не той, которая была у него с Махидевран-султан. И тот факт, что он быстро к ней остыл и более не звал к себе, лишь подтверждал её домыслы.       Она улыбнулась и, накинув на плечи халат, подошла к нему, не отказывая себе в удовольствии обнять его. Такой красивый, добрый, совершенный. Он принадлежал теперь ей. Не самоуверенной Махидевран, не скучной Гюльфем и уж точно не Наз, которая не могла похвастаться ничем, кроме злата волос.       — Пойдёмте в постель, мой шехзаде, — просила Лейла, выпятив немалый живот. Через месяц уже пора было рожать, и она вовсю пользовалась своей беспомощностью и неуклюжестью, чтобы Сулейман выполнял её несложные, в общем-то, просьбы. — Мы с сыночком тебя всё ждём и ждём, а ты не приходишь.       — Ты можешь лечь спать, — сказал шехзаде, не отвлекаясь от кольца. — А мой сын может подождать немного.       Лейла знала, что, несмотря на сказанное, он уже скоро ляжет рядом. И, когда так и случилось, она постаралась скрыть довольную улыбку.       Засыпая, он повернулся к ней спиной, к которой Лейла ласково прижалась. Провела ладонью по широким плечам, подтверждая самой себе, что он принадлежит ей.

***

      — Гюль-ага, — подтолкнула Махидевран евнуха. — Почему ты остановился?       — Госпожа, тише, — шикнул тот. — Там, кажется, стражник проходил. Ой, госпожа моя, ну и зачем мы делаем это? Узнает Фюлане-хатун, такой скандал будет!       — Ничего плохого мы не делаем, — похлопала его успокаивающе по плечу султанша. — Не бойся, Гюль-ага, я не дам тебя в обиду.       Он вздохнул, возведя очи на серое небо. С самого утра над Манисой собрались тяжёлые тучи, обещая если не бурю, то сильный снегопад. Евнух уж было думал, что такая погода остановит госпожу от её замысла, но ошибся.       Та стояла в плаще, подбитом мехом, одетая в самые тёплые сапоги, перчатки да в неприметное платье. Щёки и нос у неё разрумянились на морозе, а в глазах стояла привычная тихая упрямость.       Гюль-ага понял, что сегодня с ней спорить бесполезно. Впрочем, как и в другие дни.       Хандэ-султан ждала в укромном месте в саду в сопровождении служанки. И не найти было в этот момент ребёнка счастливее в мире.       — Махидевран, — восторженно шепчет она, бросаясь в её объятия. — Я ждала тебя.       — Извини, дорогая, — султанша взяла её на руки, успевая поправить ей капюшон, вытереть запачканный после обеда рот и поцеловать. Одним словом, мать. — Наш Гюль-ага, как всегда, трусил, но сегодня почему-то больше обычного.       Тот незаметно закатил глаза и встал рядом со служанкой, которая была незаметна, как тень, и тиха, как ветер над снежным полем. Нурай кивнула ему и отвела взгляд, не то смущаясь, не то боясь главного евнуха гарема.       С тех самых пор, как дочь шехзаде всё-таки заболела после первой встречи с любимой женой отца, Фюлане потребовала запретить Махидевран приближаться к её дочери. Конечно, её никто не послушал. Она лишь разозлила Сулеймана и Валиде-султан глупыми требованиями. Сама мысль, что обычная хатун смеет что-то запрещать султанше с двумя сыновьями, была абсурдна. И лишь вмешательство Махидевран позволило Фюлане искупить грех золотом, а не кровью. Её лишили месячного жалования, положенного матери султанши династии, а Валиде ещё сильнее невзлюбила сумасбродную невестку.       Однако Махидевран было жаль испуганную мать, пытающуюся защитить собственное дитя. И, чтобы более не пугать несчастную Фюлане, она решила держать в тайне редкие встречи с птичкой-невеличкой.       — Ты принесла? — взволнованно спросила маленькая госпожа. И на довольный кивок отреагировала нетерпеливыми прыжками. Глядя на её неуёмную энергию, присущую всем детям, трудно было поверить, что она так болезненна, как говорили в гареме. — Покажи, покажи!       Махидевран-султан достала нарядную куколку, которую она заказала недавно. Гюль-ага ещё гадал, зачем матери двух сыновей кукла. И вот, оказывается, зачем.       Хандэ брала в руки куклу, практически затаив дыхание.       Белое личико было столь аккуратно нарисовано, что можно было представить, как она вот-вот моргнёт. Румяные щёчки прикрывал полупрозрачный синий платочек, а наряд куклы сшила сама Махидевран-султан, взяв за основу одно из платьев Валиде Хафсы.       Длинные чёрные волосы украшала корона с настоящими сапфирами. Ювелир создал её из пожертвованного ради такого дела кольца Махидевран, которая оправдывала это тем, что всё равно не носила его.       Султанша приложила немало усилий, чтобы порадовать юную госпожу. И, видит Аллах, ее старания увенчались успехом.       — Какая красивая, — наконец сказала Хандэ. Сияющие от восторга глаза говорили больше, чем могли бы, и черкешенка улыбнулась детской искренности. — Спасибо! Мне очень-очень нравится.       — Нам пора расходиться, моя милая пташка, — крепко обнимая счастливую султаншу, сказала Махидевран. — Запомни хорошенько. Когда вернёшься, скажи матери, что эту куклу получила от отца. Он уже дал на это разрешение. Заботься о новой подруге, можешь дать ей имя. Постарайся не ронять, она не такая крепкая, как хотелось бы.       «Совсем как ты», — хотелось ей сказать, однако она удержала это в себе, не желая расстраиваться.       — Её можно одевать в другие наряды, делать причёски, — продолжила Махидевран. — Если хочешь, можем заказать ещё украшений для неё.       — Хочу! — тут же ответила маленькая госпожа.       — Как дашь ей имя, скажешь мне?       — Конечно! — ответила она, обняв её на прощание.       Глядя вслед уходящей фигурке, Махидевран поняла, что зря затеяла всё это. Не стоило ей привязываться к этой девочке. Слабенькая, болезненная… Она вряд ли долго проживёт.       В истории и имя её не сохранилось, и единственной дочерью Сулеймана будет зваться только Михримах.

***

      Лейлу стошнило после ужина. И в рвотной массе она углядела нечто, заставившее её срочно послать за лекаркой.       Среди не до конца переваренной еды и воды она увидела нечто похожее на кровь. И вмиг всё поняла.       — Аллах, помилуй меня и моего сына, — молилась она, стоя на коленях. — Я не могу сейчас умереть, не могу оставить Сулеймана на растерзание этим шайтановым дочерям. Не оставляй государство без достойнейшего из наследников трона.       Вскоре уже начал тянуть живот. Да так сильно, что она могла лишь свернуться в клубок и плакать. А лекарка всё не приходила, пропадала где-то, пока любимая наложница шехзаде и его сын практически умирали в муках.       От служанок не было никакого толка, а если она порывалась встать, боль в животе тут же усиливалась. Бессильная злость накрыла эту маленькую женщину.       «Сулейман должен увидеть, как я мучаюсь ради него!» — решила она, почувствовав несправедливость от того, что мучается лишь одна она.       — Позови его! — кричала она, вцепившись в рабыню. — Позови сюда шехзаде! Пусть казнит всех! Меня отравили! Меня отравили!       Лейла не сдерживала рыданий и изрыгала проклятия одно за другим. Ей хотелось, чтобы боль наконец прекратилась. Ради этого она была согласна на всё. Отошли на второй план гордость, жажда власти и богатств. Эти муки не стоили того.       В коротких передышках от боли она вспоминала всех, кто мог причинить ей зло. Человек, коварный и отчаянный настолько, чтобы отравить беременную.       Кто?       Любая рабыня могла завидовать ей и её счастью с Сулейманом.       «Это точно Махидевран! Почувствовала угрозу от моего сына! Он бы затмил любого из её щенков, поэтому избавиться решила!»       — Аллах покарает того, кто сделал это со мной! — Лейла кричала так, что весь гарем слышал её слова. — Пусть поразит молнией! Я это так не оставлю!       Прибежавшая наконец лекарка пыталась успокоить её, но не могла справиться с яростью фаворитки.       — Где Сулейман? Он нужен мне здесь! Не прикасайся ко мне, пока он не придёт!       Хафса уже не могла выдержать этого.       — Замолчи! — рявкнула Валиде, отвесив рабыне звонкую пощёчину. — Ты сейчас родить должна! Перестань думать о себе и постарайся ради моего внука, бестолковая!       Обиженная Лейла перестала кричать. Способная лишь бессильно плакать, она бросила взгляд на приоткрытые двери и, заметив ждущего за ними шехзаде, смогла взять себя в руки.       «Теперь он здесь… Он не даст случиться злу…»       Лекарка дала ей настойку, чтобы успокоилась. С этого момента всё происходило как в тумане. Она не осознавала себя и слышала свои рыдания и крики как бы со стороны. Двери покоев закрыли, вокруг мельтешили служанки, а Сулейман так и не зашёл к ней. Не нарушил глупые правила, чтобы увидеть её и сына.       — Больно! — она вцепилась ногтями в руку служанки, уже не в силах тужиться. Силы покинули её окончательно, и на крики повитухи она никак не реагировала. — Я не могу!       Лейла и не поняла, когда всё закончилось. Лишь ощутила, как опустела, и заснула, едва увидев лицо Сулеймана.       В её мечтах он плакал от счастья, прижимая к себе их сына и ласково проводя по милому личику. В реальности же по его щеке действительно скатилась одинокая слеза. И она решила, что всё прошло хорошо.       Сквозь дрёму она слышала рыдания Валиде-султан и тихий голос Сулеймана, проводившего церемонию имянаречения.       — Озан, Озан, Озан…       — …не показывайте никому…       — …несчастный…       — …привести лекаря…

***

      Он пришёл к ней под утро, когда стихли вопли Лейлы-хатун.       Махидевран сразу заметила опустевшие, безжизненные глаза Сулеймана. Глубокие тени залегли под ними, пальцы подрагивали, а сам он выглядел так, будто вот-вот подкосятся нетвёрдые уже ноги.       Она молча подвинулась, освобождая в постели место для него. Шехзаде принял приглашение и, не раздеваясь, улёгся рядом. Стоило голове коснуться подушки, как изо рта вырвался тяжёлый вздох.       Махидевран всё ещё молчала. Сейчас это единственное, что она могла сделать.       Кончики тонких пальцев осторожно, почти невесомо легли на щеку Сулеймана, и грустная улыбка появилась на его лице. Она укрыла его тяжёлым одеялом, а беспокойную голову прижала к груди. Хоть так помочь.       Он обхватил её талию, прижав к себе чуть сильнее, чем следовало. Шмыгнул носом. Махидевран легко сделала вид, что не почувствовала горячих слёз на сорочке. И красных глаз, когда он поднял на неё взгляд.       Слишком уж он гордый мужчина и занимает слишком высокое положение, чтобы позволить себе плач в чьем-либо присутствии.       Но сегодня она побудет никем, чтобы он мог побыть человеком, а не шехзаде.       Ладони Махидевран стёрли слёзы с лица Сулеймана, который прикрыл глаза и содрогался в новых рыданиях. Не успевала она вытереть старые дорожки, как тут же набегали другие, но она упорно пыталась сделать хоть что-то.       — Озан, — шептал он, боясь разбудить мальчишек, мирно спавших в колыбелях. — Мой бедный Озан…       — Что случилось, Сулейман? — всё же тихо спросила она.       В горле встал ком, который никак не получалось проглотить. Разбитый вид шехзаде говорил, что случилось нечто непоправимое.       Крики ведь стояли на весь гарем и продолжались всю ночь. Ширин сказала, что Лейла-хатун рожает, но не может разродиться из-за того, что её отравили.       Она сама заявила об этом во всеуслышание. Такая женщина не станет отмалчиваться. И, видно, это правда, если Сулейман сейчас не празднует, а плачет у неё на груди.       — Я был слишком уверен, что участь моего отца не постигнет меня, — шепчет Сулейман, сжимая в руке её сорочку. — Был уверен, что это оттого, что он был слишком стар, когда наложницы беременели. Но Озан…       — Твой сын? Что с ним?       Он прильнул к её шее, прижав к себе тело жены.       — Валиде как-то довелось увидеть такого ребёнка, — постепенно успокаиваясь, поведал Сулейман. — У моего отца родилась дочь, не прожившая и трёх дней. У неё не хватало ушей, а слуховой проход был закрыт кожей. Всё тело искажённое, больное. Говорят, она не спала, рыдая дни напролёт перед тем, как скончаться. Ей постоянно было больно, а мать девочки покончила с собой ещё раньше, чем умерла дочь.       Тело пробила дрожь.       Неужели…       — Озан, — шепнула Махидевран, не решаясь произнести вслух.       — Аллах не дал ему левой руки и ноги, — выдохнул Сулейман. — Он даже не закричал, когда родился. Лекарка сказала, что Лейла пережала ему голову, пока пыталась родить. Мой мальчик недоношен, болен и покалечен. Я дал ему имя, но не знаю, сколько он проживет и когда Всевышний решит забрать его.       Она молчала, не зная, что сказать.       — Лейлу отравили. Я даже не знаю, как она отреагирует, когда увидит его. Не уверен, что она останется в здравом уме.       Сулейман вздохнул и взглянул на неё красными, усталыми глазами.       — Мехмед и Мустафа…       — Спят, — ответила Махидевран. — Они здоровы. Ползают и пытаются встать. Иногда у Мустафы это получается, но он недостаточно терпелив. Норовит сразу побежать, поэтому приходится следить за ним в оба.       — Я хочу их увидеть…       Он склонился над золотыми колыбелями, почти не дыша, чтобы не потревожить сыновей. В последнее время он видел их только спящими, не находя сил и времени заглянуть к ним, пока они бодрствовали.       Мехмед сжимал в руке деревянную лошадь, на которой были видны следы зубов. А Мустафа опять лежал в какой-то нелепой позе, зажав скомканное одеяльце между ножками.       Сулейман осторожно протянул руку и пригладил торчащие тёмные волосы Мехмеда, испуганно замерев, когда тот вдруг шевельнулся. К счастью, он не проснулся.       — Сынок, холодно же, — прошептал он и поправил Мустафе одеяло, заодно погладив его по спине.       — Они быстро растут, да? — Махидевран подошла и сжала руку мужа. — Совсем скоро начнут разговаривать.       — Они даже лучше, чем я того заслуживаю.       — Не кори себя, — уверенно сказала жена. — Лучше найди того, кто отравил Лейлу, и накажи по закону. Пусть расплатится кровью за боль твоего сына и наложницы. Они заслуживают быть отомщёнными, Сулейман.       Вдруг он вспомнил, что она княжна из рода Канук. Черкешенка, у которой в народе принято расплачиваться за обиды кровной местью. Убить самого преступника или кого-то из его семьи. Обычай, где каждый член семьи начинает охоту за грешником. Священный долг дикого народа.       В один миг шехзаде принял решение.

***

      Она играла с мальчишками, когда в гареме послышались крики и ругань. Ширин вскочила с места и вышла из покоев, чтобы узнать, что случилось.       Махидевран и Гюльфем переглянулись и тотчас уложили недовольно закряхтевших близнецов в постель, наказав Мураду и служанкам следить за ними.       Бесновавшаяся Лейла вырвалась из рук служанок, едва завидев султанш. Отпихнула от себя всех, словно в ней вдруг прибавились силы, и рванула к ним.       Безумные воспалённые глаза её сверкали злобой, какая бывает лишь у людей, хорошо прочувствовавших жестокость жизни. Белое ночное платье, испачканное в крови, которая текла у неё из носа, местами порезано кинжалом. Тот сверкал у неё в руках, делая Лейлу более опасной, чем она была на самом деле.       Никто не успел ничего предпринять.       Она схватила Махидевран и потянула за косу, вынуждая упасть.       — Ты во всём виновата! — Лейла села на неё, придавив коленом шею. — Если бы не ты!       — Махидевран! — вскрикнула Гюльфем, бросившись к ней.       — Не смей! — крикнула обезумевшая фаворитка и прижала кинжал к щеке султанши. — Только троньте меня, и я изуродую эту шайтанову дочь!       Гарем замер, наблюдая за происходящим. На второй этаж больше никто не смел подниматься. Не хотели рисковать здоровьем и красотой Махидевран-султан. Шехзаде потом спросит за безрассудство у смельчака.       — Тебе мало было забрать у меня сына, — зашипела Лейла. — Так ты решила ещё забрать шехзаде. Моего шехзаде!       — Я не понимаю, — прохрипела Махидевран, медленно задыхаясь.       Колено давило всё сильнее, двинуться из-за кинжала было невозможно, а Лейлу её слова лишь сильнее разозлили.       — Не притворяйся! — она ударила в глаз кулаком. И била по лицу всё сильнее и сильнее под крики испуганной Гюльфем. — Он был с тобой! Всё это время! Пока я умирала там! Я убью тебя! Если бы тебя не было! Он был бы со мной!       Махидевран смогла извернуться и выбила из её маленькой руки кинжал. Тот вылетел со второго этажа и упал под ноги собравшимся внизу рабыням.             Гюльфем, не теряя времени, вцепилась в волосы Лейлы и стащила её с подруги, к которой тут же подскочили служанки.       — Госпожа! — подняли её на ноги Ширин и Камола.       — Что здесь происходит?! — Валиде поднялась на второй этаж и вмиг поняла всё. — Стража!       Лейлу скрутили, но её ярость только сильнее разгоралась. Она плевалась, кусалась и продолжала ругаться.       — Сулейман казнит вас всех! Никого не пощадит!       — Замолчи! — раздался строгий голос.       — Сулейман! — радостно воскликнула Лейла.       Он стоял, сжимая в ярости зубы, а позади него шёл Гюль-ага. Не оставалось сомнений, кто привёл в гарем шехзаде.       Гюльфем встала рядом с Махидевран, придерживая ту за руку.       — Ты в порядке? — взволнованно шепнула ей она.       — Глаз не открывается, — держась за него, ответила черкешенка.       Сулейман встал перед ней и осторожно убрал её ладонь с лица.       — Позволь мне взглянуть, сердце моё.       Она не могла открыть глаз, на лице были ссадины и царапины, лёгкий порез на щеке от кинжала. Скоро всё перерастёт в синяки, а на шее уже виден красный след.       — Сулейман! — не успокаивалась Лейла. — Помоги мне! Мне больно, они скрутили мне руки! Мой шехзаде!       Тот не удостоил её и взглядом. Лишь бросил тихое:       — Запереть в покоях. Озана отдать кормилице.       Лейла словно оглохла, не видя и не слыша ничего, кроме бережных прикосновений Сулеймана — её Сулеймана! — к лицу Махидевран. Словно впервые она увидела его. Разве так он смотрел на неё? Разве таким нежным тоном разговаривал?       Когда её бросили одну в покоях, она могла думать лишь об этом. Ни разу не задумалась о бедном Озане, золотая колыбель которого осталась пустой. Лейла окаменела, сидя в ожидании, когда откроются двери и зайдёт Сулейман, который обнимет и пожалеет её. И ни единой мысли сомнения не появилось у неё.       Он придёт. Обязательно придёт к ней.       Гарем погрузился во мрак.       И лишь один человек остался доволен всей сложившейся ситуацией. Наз-султан с удовольствием следила за всем представлением. Она держала свои обещания.