"Ты не представляешь себе, как он мне надоел"

В очередной раз Николай проснулся под звон пустого стекла и густого запаха алкоголя. Если бы у него было хоть малейшее представление о том, что его жизнь будет выглядеть вот так, он бы никогда не переехал к Мастеру. Видимо, в этом была и проблема: до того момента, как Коля и Мастер съехались, последний был словно герой французского романа. Он был вежлив и в меру настойчив, его писательский слог был с ним и в устной речи, Коля часто купался в изящных комплиментах и был слушателем баек о прекрасной жизни вместе с Мастером. Или это было уловкой, или сам Николай сделал что-то не так, может он просто не замечал этого и алкоголизм был у мастера с самого начала, а может быть дружба с Воландом и внезапный успех поспособствовали его недугу, но спустя бессчётное количество дней причина была уже неважна парню. Увидев пьяную бледно-блестящую фигуру Мастера в узенький проем между дверью и косяком, Анисимов подошел к пыльному зеркалу и чуть прищурился, чтоб разглядеть свое отражение между тонны-тысячи пылинок на стекле. Два янтарных глаза смотрели на Колю из зеркала, толи осуждающе, толи настолько равнодушно и апатично, что холод этого взгляда заставлял почувствовать себя не в своей тарелке. На худых белых ногах были мелкие синячки, спальные шорты чуть спадали с похудевших бедер, но в общем и целом вид был у Николая такой же, как и у обычного московского работяги. -Коля… — тяжелый хрип полусонного Мастера отвлек Анисимова от собственных раздумий, — Коля, твою мать, ты слышишь меня? Я вижу… — недоговорил он, беззвучно икнув, — …Я вижу, что ты проснулся, какого черта ты молчишь?! Последнюю фразу он говорил медленно, но каждое последующее слово было в разы громче предыдущего, пока он вовсе не перешел на крик. Пару месяцев назад, когда Мастер в первый раз повысил голос на Колю, Анисимов, конечно сильно испугался. Но сейчас, когда ор и крик, угрозы и резкие движения в сторону парня стали реалию и, хочется отметить, вполне естественной и повседневной по своей сути, шатен уже не отвечал на них, безучастно вздыхая и убирая мягкие волосы с лица. -Надо яиц купить, да хлеба батон., — произнес Николай, выходя к сожителю, незаметно зевая, — Дома только соль осталась и водка… -Сначала надо переговорить с Воландом… -Сначала проспаться надо. Он ненавидит пьяных, ты это знаешь. Мастер лишь отмахнулся, желая поскорее выйти из дома, в котором становилось невероятно тесно и душно. Он что-то пробурчал, прорычал, нахмурив брови, отправляясь в свою комнату, чтоб одеться. -Правильно ли я все делаю, а делаю ли вообще я что-нибудь? — думал Анисимов, пока ноги в кожаных ботинках шагали по столичному асфальту, а взгляд все упирался и спотыкался о недовольное выражение лица Мастера. Он был трезвее, чем, к примеру, вчера, и это делало его все злее и агрессивнее, -Почему все так… Может все же, дело во мне? Стоило ли мне тогда бросить работу? Нет, ни в коем случае… Может к врачу его отвезти, я уже утратил всякую надежду… А может быть совсем уйти, и пусть, живет, как пожелает… Да что же это такое, как я его оставлю? Родной, все-таки… Рассуждения его прервались шумом колес трамвая и криком ворон. Ехали они уже по известному адресу. В это же самое время, в этот же самый майский полдень, на Садовой, 302, рассевшись по разным углам квартиры и затихнув, как тараканы, спасались от жары Воланд и его свита. Сам мессир сидел в своем излюбленном кресле, пока Фагот бережно ополаскивал его ноги прохладной водой, с искренним любопытством поглядывая за реакцией Воланда. Ему было важно знать, если вдруг он сделает что-то не так, поэтому каждые пятнадцать секунд его голубые глаза были обращены на скучающий вид господина. -Наскучил-х, — прошептал с присущим немецким акцентом мессир, и тяжело, разочарованно вздохнув забрал свою ногу у Коровьева, — Присшел бы Мастер-х, а то я зовсем заскучал-х. -О, мессир, не огорчайтесь! — заговорил Фагот, вставая с коленей и отправляясь на кухню, принося оттуда ароматное мороженое в розеточке. Пломбир искрился от на солнечном свету, а Гелла, сидевашая на широком диване в компании Бегемота, лишь шумно взглотнула, теперь задумавшись, а не взять ли ей мороженого, как это сделал Фагот. -Я не просил, и мороженое сейчас-х не хочу, Фагот. Убирайся, не видисшь ты, тошно мне. Мастер не едет-х, на улице душно, как в печи, а тут-х еще и ты, пристал ко мне, как банный-х лист! Уходи, Фагот, устал я. Высокая и худая фигура Коровьева вытянулась, кажется, еще сильнее, и он, ненормально широко улыбаясь, низко кланясь и понимающе кивая, сделал несколько шагов назад, а после отдал мороженное Гелле, пересаживаясь на подоконник, который по ширине своей не уступал дивану. Словно услышав жалобы Воланда, в дверь постучал Мастер, и когда Воланд, оскалив в улыбке зубы протянул ему руку, писатель измученно вздохнул -«Ты не представляешь себе, как он мне надоел», -хором произнесли двое мужчин, Воланд и Мастер, сначала удивившись такому совпадению, а потом рассмеявшись так громко и раскатисто, будто не было у них минутой ранее противной тоски на душе.