Das Leben ist ein Spiel

Воланд в откровенном замешательстве. Конечно, это видно всего долю секунды, но… Но это немного не вяжется у Мастера в голове с тем, что он сам же его и позвал. И тут до него доходит: это был не Воланд. Ту записку прислал не он. А, видимо, эта странная парочка из «клетчатого» и кота. Только вот зачем? Неужто, настолько «прониклись» Мастером и его личной «трагедией»? Или это – своего рода насмешка? В целом… уже и разницы-то нет никакой. Главное, что сейчас он ощущает себя… чуть менее брошенным. – Зря вы это… – цокает Воланд. Он поднимается по немного покатому склону, вверх, к Мастеру. Но весь он до сих пор «состоит» из какой-то отрешённости. – Скорее уж вам стоило бы бояться моего присутствия, нежели отсутствия. Держится отстранённо, но не холодно. Его что-то волнует, что-то беспокоит… – Почему? – Это вырывается как-то само. – Потому что вы… Дьявол? Последнее слово звучит осторожно. Как будто Мастер до сих пор не уверен в том, правда ли это. А он ведь уверен, иначе и быть не может! – Нет, – улыбаясь, качает головой Воланд. – Потому что вы – человек. Он даёт Мастеру пару секунд на то, чтобы осмыслить услышанное. За эти секунды оказывается совсем рядом – быстро и тихо, как хищник на охоте. Мастер хочет сказать многое, очень многое… Но, как это часто бывает в разговорах с Воландом, просто не успевает. Немец оказывается «проворнее»: – Как вы помните, в Москве не то чтобы очень безопасно на улицах… – как-то задумчиво тянет он. – Позволите вас проводить? Мастер, конечно, только недавно из дома выбрался, но… Он, что называется, позволяет. Ему так… спокойно от того, что Воланд сейчас рядом, что он, возможно, согласился бы вообще чуть ли не на всё, что угодно. С Патриарших они уходят в молчании. Из-за того, что и в округе необычайно безлюдно, тишина стоит почти гробовая. И в ней… больше смысла, чем в каких-то словах. Мастер колеблется. Он так много чего хотел сказать Воланду, и теперь, когда эта возможность есть… Он сомневается, стоит ли. В итоге понимает: стоит. Была, не была! – То, что я привязался к вам – это понятно, – заходит он издалека. – Это даже обсуждать смысла нет. Я… не скрываю. – Он выдерживает короткую паузу, за время которой переводит взгляд на Воланда, начиная буквально «буравить» его висок. – Но почему вы приходили так часто? Почему вообще так… появились? Воланд молчит. Как будто понимает, чувствует, что это – ещё не всё, что хочет сказать Мастер. – Я просто… – Он отводит взгляд. – Я просто ваш мостик к миру людей? Нужное звено в цепи? Вы просто… через меня их – всех нас, точнее – изучаете? Нужно быть глухим, чтобы не услышать в голосе Мастера то отчаяние, которым он сейчас буквально захлёбывается. Радость от этой встречи оказалась слишком уж мимолётной. Она прошла. И теперь остаётся только отчаяние, в котором можно утонуть. Чувство, неизменно предшествующее страшной боли. Из этой «пучины» Мастера выдёргивает очень тихий голос немца: – Вы не обычный человек, Мастер. – Кажется, он впервые называет его так, выражаясь на русском. Звучит как-то совершенно особенно. – Вас изучать интереснее, чем всех остальных. Других я читаю, как открытую книгу, каждого человека. Достаточно только глянуть – и понятно, у кого что на душе. А вы… Вас я прочесть не могу, – с некой досадой сознаётся Воланд. – Вы как будто сгоревший роман, половину страниц которого пожрал огонь. Вы не такой очевидный. Вы интересный. В других обстоятельствах это прозвучало бы, наверное, как комплимент. Может, это и сейчас звучит как нечто лестное. Но Мастер ничего подобного на этот счёт не думает. Потому что эта «неочевидность» и эта «интересность» не помогут ему удержаться рядом с Воландом. Он это чувствует. Земля под ногами… слишком шаткая. – Вы преувеличиваете. Я самый обычный. Воланд ухмыляется. Мастер ловит взглядом каждое его движение, движение каждого мускула на его лице. Смотрит, запоминая каждую деталь, каждую отличительную черту. – Знаете, – вздыхает Дьявол, – за свою жизнь я встречал очень, очень много людей, уверявших себя, окружающих и, конечно же, и меня в том, что они – особенные. Что им свойственно то, что другим людям и не снилось. И знаете, что? Вопрос кажется риторическим, но это не так. Воланд правда ждёт, когда Мастер что-то скажет. А тот не находит ничего лучше, кроме как спросить: – Что? – Ни один из них не был даже близко похож на вас. В этом плане они и в подмётки вам не годятся. Воланд замолкает. А Мастеру тут… есть, над чем подумать. Очередное напоминание о его «особенности» горчит на языке. Как будто за всем этим стоит ещё что-то, о чём Воланд… умалчивает. А эта… привязанность к Воланду, казавшаяся Мастеру глотком свежего воздуха, теперь просто его убивает. – Наверное, мне следует извиниться. – Слышать нечто подобное из уст Дьявола… как минимум, странно. – Наверное, следовало поговорить об этом с вами раньше. В какой-то момент я даже хотел, но… – Но? – Но вы сами всё поняли. Вы стали иначе на меня смотреть, увидели больше – и вот! – Воланд щёлкает пальцами, и голос его вдруг звучит как-то восторженно и довольно. – И сделали правильные выводы. Даже удивительно, что с осознанием того, что вы водите дружбу с Дьяволом, в вашем сердце не поселилось что-то в духе страха. Вы не захотели «бежать». «О, если бы дело было только в дружбе…» – Эта мысль могла бы оказаться забавной, но… увы, она тоже болезненная. Мастеру вдруг кажется, что очень важно уточнить: – И как же вы поняли, что я… знаю, кто вы? Я ведь не был уверен. – По глазам. – Воланд вмиг делается серьёзным, от весёлости не остаётся ни следа. – Глаза никогда не врут. – Как бы в подтверждение своих слов, он смотрит на Мастера, проникая взглядом куда-то глубоко-глубоко. Если бы душа у человека была бы в каком-то конкретном месте, оказалось бы, что он смотрит именно туда. – Это я вам как «отец лжи» говорю. Мансуровский переулок вырастает словно из-под земли. Мастеру всегда казалось, что от Патриарших до дома идти… гораздо дальше. Но… вот оно. Конечная точка их маршрута достигнута. Возможно, настолько быстро – из-за «помощи» Сатаны. А может, Мастер всего-навсего потерял счёт времени. Он даже толком не замечает, как открывает калитку, как проходит внутрь, слепо ожидая, что Воланд последует за ним… Эти действия, можно сказать, уже доведены до автоматизма. Разве что, на этот раз Мастер чётко осознаёт: Воланд остался стоять «на улице». Тогда он резко и немного «взвинчено» оборачивается, глядя на Дьявола почти с требованием каких-то пояснений. Пожалуй, это… Это не просто дерзко или нагло. Это где-то за гранью понимания. В другой ситуации Воланд наверняка улыбнулся бы. Он всегда улыбался – тепло, мягко и снисходительно, – когда Мастер делал что-то такое. Сейчас же… Сейчас же его лицо напоминает маску. Воланд поджимает губы, явно собираясь что-то сказать, но не решаясь начать. Или у него не получается подобрать слова. Или Мастеру просто кажется – и ничего Воланд на самом деле не хочет, не собирается. Эта «дуэль» из пристальных взглядов длится, кажется, целую вечность. Наконец, немец «сдаётся»: – Боюсь, это – наша последняя встреча, – скорее озвучивая мысли, нежели обращаясь к Мастеру, говорит он. – Я не могу задерживаться дольше. Но я рад, что она состоялась. Теперь я понимаю, что должен делать. И я вам за это благодарен. Он снова улыбается – так, как всегда улыбался до этого, краем губ, но очень выразительно. А Мастер, кажется, понимает даже больше, чем ожидал: и то, почему Воланд так резко пропал, и то, из каких соображений действовал… Дьявол почти успевает развернуться и уйти. Мастер понимает: если уйдёт сейчас – больше шанса увидеться не будет. В несколько широких шагов он достигает калитки и осторожно хватает Воланда за локоть. Тот не пытается высвободиться и останавливается – тихо посмеиваясь. – Раз встреча последняя, – говоря это, Мастер не хочет в это верить, – тогда, может, объясните всё? Что это было? Для чего? «И почему я чувствую то, что чувствую». Но этого он, конечно, вслух не произносит. Воланд осторожно накрывает ладонь Мастера своей. Всего на пару секунд, едва касаясь. В этом жесте так много немого сочувствия, что становится особенно больно. Тут немец опускает взгляд вниз и что-то там, на земле, замечает. Мастер следит за его взглядом – и видит кота, самого простого и самого необыкновенного на свете. Посмотрев на него, Воланд едва заметно хмурится. Бегемот усаживается на землю аккурат между ними, но Воланд этот «баланс» тут же нарушает: всё с таким же недовольным, почти разочарованным, видом он при помощи трости «сдвигает» кота ближе к себе. И кот, что удивительно, не противится. – Я не могу этого сделать, – возвращается к прерванной теме иностранец. – Не могу ничего объяснить. Постарайтесь просто… забыть. Вам будет лучше. И вот с этими словами Воланд практически «растворяется» в ночной тьме. А Мастер чувствует, как что-то внутри, совсем недавно давшее трещину, сейчас разбивается на мелкие кусочки. Легко сказать – «забудьте». Таких, как Воланд… не забывают, даже если очень сильно хочется.

***

Воланду стоит огромных усилий держать себя в руках. Хочется вцепиться наглому коту в шерсть и хорошенько оттаскать – чтоб неповадно было. Но всё из-за того же «чтоб неповадно было» нужно дождаться возвращения в «нехорошую» квартиру. Экзекуция должна стать публичной. Бегемот на удивление спокоен. Знал, что так и будет? Подготовился морально? Разницы, по сути, нет вообще. Воланду всё равно, «как лучше» тот хотел или «как хуже». Лезть не в своё дело точно не стоило. Обычно Воланд отличается поразительным хладнокровием. Нет, действительно, нужно очень постараться, чтобы вывести из себя самого Сатану. Но из-за этого человека, из-за Мастера… всё идёт кувырком. Ничего не меняется – но всё теперь по-другому. И на свиту Воланд срывается крайне редко. Должно случиться что-то чересчур масштабное, чтобы провинность эта стала достойна его внимания. Что ж… Бегемот долго к этому шёл – и вот, получилось. Дошёл, наконец. Воланд – на грани того, чтобы низвергнуть этого «блохастого» в ад, но сдерживается из последних сил. С Бегемотом иначе надо. «Кнут» правильный подбирать. Оказавшись в квартире, Бегемот, не теряя зря времени, на всех четырёх лапах семенит куда-то вглубь, как бы «прячась». Хорошо. Он просто оттягивает неизбежное. – Бегемот! – Воланд не повышает голоса, но звук отскакивает от стен «нехорошей» квартиры так, будто он говорит в рупор. – Я знаю, что ты всю дорогу придумывал оправдания. Давай, я их выслушаю, а потом выскажу тебе всё, что думаю на этот счёт. Будет честно. Или за твои провинности отвечать будет кто-то другой. Это всегда срабатывает. Никто не хочет отвечать за других. Ни люди, ни демоны. Кот это прекрасно знает – и, конечно же, является, покидая своё «укрытие». Остальная свита тоже проявляет себя: слышно Фагота, за гладью зеркала чувствуется присутствие Азазелло, а в соседней комнате наводит свои «порядки» Гелла. Но Воланд знает и кое-что ещё: все они, затаившись, слушают. Ждут, что же будет. – Мессир, – тихо и даже почти виновато мурлычет кот. – Давай, – не смотря на него, поторапливает Сатана. – Я жду, что ты скажешь. Он останавливается у окна, глядя куда-то вниз. Ни на что, по правде говоря, он не смотрит. Разве что, «сквозь» всё это пространство. – Так просто было… правильно. Он страдал. И вы… – И я? – обрывает его Воланд. В голосе – столько затаённого гнева, что коту впору бы перепугаться до чёртиков. – Что – я? Бегемот мнётся пару секунд, прежде чем неуверенно выдохнуть: – И вы хотели его увидеть. А он… Вы просто не видели, в каком ваш Мастер был состоянии, когда вас не было у него несколько дней. Это… довольно дерзко, но вполне в манере Бегемота. Воланд, можно сказать, даже не удивлён. Но всё ещё злится. – Ты заигрываешься, – отрезает он. – Ни ты, ни кто-либо другой… Никто не имеет права лезть ко мне в голову. И решать за меня, чего я хочу, а чего – нет. В комнате заметно мрачнеет, как будто её всю по кругу затягивает тучами. Когда-то, целую вечность назад, такой же мрак затягивал Ершалаим… Но тогда, право, Воланд был не при чём. – Я не виноват, мессир, что вы сами не понимаете, что творится у вас на душе, – опять огрызается Бегемот. – А со стороны всё видно. По глазам. Сами только что сказали, что глаза не врут. Да, это правда. И глаза Воланда сейчас совершенно искренне и непрозрачно намекают коту, что мало ему не покажется. Воланд ничего не говорит. Прикрывает глаза, недовольно и устало выдыхает… А потом щёлкает пальцами и, согнув руку в запястье, как бы «отмахивается» от чего-то в воздухе. Сторонний наблюдатель ничего не понял бы, а вот Бегемот понимал: мессир его… «депортирует». От себя подальше. Он не обозначает коту какого-то конкретного маршрута – просто выгоняет его из квартиры. Может, такое напоминание о том, что Воланд всё ещё помнит, что такое гнев по отношению к свите, что-то освежит в их умах. Но… Может, в чём-то Бегемот и прав. С Мастером всё… сложно. – Должен ли я его как-то наказывать? За роман о… Сатане? Воланд, ясное дело, ни к кому конкретно не обращается. И ответа не ждёт. Но тут, буквально из ниоткуда, раздаётся голос Фагота: – Мессир… А сами вы как думаете? Хотите его наказывать? Стоит отдать Коровьеву должное: чтобы сейчас заговорить с Воландом, нужна определённая смелость. Даже в таком взвинченном состоянии, гневиться на «переводчика» не хочется. Весь запал ушёл на кота. В голову приходит мысль о том, что, как бы там ни было, Дьявол может не только «карать». Дарить свою благосклонность он тоже может.

***

Воистину, отчаяние – одна из самых разрушительных вещей в мире. И всю её мощь Мастер сейчас испытывает на себе. Оказывается, когда ему показалось, что он в этой самой «пучине» с головой, этой «горькой воды» ему было всего лишь по щиколотку. А теперь чувство обречённости накрывает его волнами, одна за другой. Даже просто дышать становится тяжело, что уж говорить о чём-то ещё… Вместе с отчаянием приходит глупая, неконтролируемая ярость. Ярость, которая настойчиво требует выхода наружу. Мастеру удаётся её сдерживать, кажется, где-то в районе часа, а потом… Потом его уютная квартирка превращается в самый настоящий погром. Как будто тут с обыском были, переворачивая всё вверх дном. Или грабители какие налетели… Разрушая порядок, Мастер чувствует, что ему становится чуть легче. Слишком сильно «чуть», эффекта явно недостаточно. Нужно что-то… большее. Но ничего нет. Тогда Мастер открывает свои запасы вина, которые в последние дни и без того знатно поиздержались. Ну, и ничего. Зато сейчас алкоголь, возможно, поможет притупить боль в душе. Он откупоривает бутылку, поудобнее устраивается среди разбросанных по полу книг и исписанных листов-черновиков. Делает глоток – большой, слишком резкий для вина. «Букет» на языке не раскрывается, но, право, Мастеру до этого «букета» сейчас нет совершенно никакого дела. Для «полного счастья» не хватает только закурить. Собственно, а что ему мешает? Сегодня даже спички к нему особенно «благосклонны»: то и дело ломающиеся, сегодня дают искру с первой попытки. Он давно пытается бросить курить в доме. Видимо, не судьба… Делая очередную затяжку – сигарета уже почти вся истлела, и наслаждаться приходилось каждой капелькой никотина, – Мастер слышит какой-то неестественно тихий звук в правом ухе. Открывает глаза и… видит последнее, чего ожидал. Точнее, кого: по витой лесенке спускается всё тот же Бегемот. Кот – понурый, раздосадованный и как будто побитый жизнью. А ещё очень похожий на человека уже даже тем, как передвигается. Невероятно похож! Бегемот усаживается рядом с Мастером, опять же, очень по-человечески. И то и дело косится то на погром в квартире, по которой словно прошёлся смерч, то на открытую бутылку вина. Мастер вдруг ощущает острую потребность поговорить в Бегемотом. Возможно, это бред, но… он же кот самого Дьявола. И явно не просто кот. Поправка лишь одна: возможно, это уже бывший кот самого Дьявола. Потому что выглядит он так, словно его бесцеремонно вышвырнули на улицу. – И тебе из-за меня досталось? – обречённо спрашивает Мастер. – Мне… жаль. Но спасибо, что помог. Жалко только, что всё напрасно. Кот вздыхает и снова переводит взгляд на вино. Мастер, уже ничему не удивляясь, невесело хмыкает: – Выпить хочешь? И вот тут Бегемот, окончательно перестав косить под обычное животное, вздыхает: – Обычно я предпочитаю спирт или бензин. Но… Вино тоже сойдёт. Он тянет лапу. И, что самое интересное, Мастера нисколько не удивляет ни то, что кот разговаривает совершенно как человек, ни то, что он, всё так же подобно человеку, протягивает лапу-руку к выпивке. Вместо удивлений Мастер просто передаёт нежданному гостю бутылку. Пусть уж пьёт, товарищ по несчастью. Сложно сказать, сколько Мастер и его «новый друг» вот так сидят. На часы Мастер не смотрит чуть ли не принципиально. А Бегемот – он, хоть и странный, но всё же кот: через какое-то время, отхватив себе удобное место на диване, вытягивается на мягких подушках и проваливается в дрёму. Кот – он и по дьявольским обычаям – всё ещё кот. И, стоит Бегемоту мирно засопеть, Мастеру вдруг приходит на ум безумная идея. До сих пор всё, что он писал в чудом спасённом романе, сбывалось. Так почему бы не… Не рискнуть? Мастер не силён во всех этих оккультных делах, но даже он слышал о том, что некоторые особенно странные представители рода человеческого умудрялись как-то… продавать Дьяволу свои души в обмен на что-то. Это… возможно, это очень глупо. Но отчаяние – такая штука; в отчаянии цепляешься за любую «лазейку». Он перемещается к столу, на котором, единственно уцелевший во всём этом хаосе, лежит незаконченный роман. Мастер листает страницы, бегло проходясь по ним взглядом. В голове – сотни мыслей, как и что написать. Нужно… Нужно это структурировать. Так, чтобы сработало наверняка. Мастер берёт ручку, заносит его над бумагой… И нужные слова вмиг проступают где-то на подкорке.