Ты мне снился

он стоит и смотрит на Ваню. адреналин в крови после концерта всё ещё зашкаливает. до него не сразу доходит, что Ваня плачет, слезы смазывают краску, выглядит жутко, будто плачет чернилами. Мирон не двигается, он смотрит прямо, видит, кажется, сразу всю комнату, но мыслей в голове нет. осторожно прикрывает дверь, стараясь не шуметь, зная, что будет сегодня сниться. сны изменили своему обычному сценарию, теперь в них меньше охры, но больше Вани, хотя Мирон ещё сам не разобрался кто есть кто. во снах хтонь пожирает все краски, обволакивает сущей безнадегой и перекрывает кислород, он просыпается, хватая ртом спертый воздух комнаты. вставать, открывать глаза или двигаться страшно, почти как в детстве, но теперь не кажется, кто-то наблюдает, причем наблюдает постоянно. с самого утра Мирон будет избегать зеркал, избегать любых отражений, избегать Ваниных глаз. так не легче, но он старается себя в этом убедить. Ване он скажет, что тот выглядит жалко, что ему бы выспаться, а то круги под глазами совсем пугают, да и взгляд этот пустой. Сделает вид, что не замечает постоянно убитого, загнанного выражения лица, заторможенных движений, будет смеяться над скоростью реакции. а потом будет вжиматься в подушку, боясь шелохнуться. впервые он видит Ваню спящим перед очередным концертом, где-то в середине тура. он лежит на определенно слишком узком и слишком маленьким для него диване, согнувшись в три погибили. а Мирон снова не не может отвести взгляд, впивается им в Ванину спину, боится и одновременно молится, чтобы тот проснулся. охра подозрительно долго не приходит. *** зато Ваня не помнит, когда последний раз спал без кошмаров, наполненных монстрами не хуже Лавкрафтовских. мысль о схожести с персонажем, мысль о том, что саморефлексии на эту жизнь достаточно не дает мозгу ни минуты отдыха, он крутит их по кругу, не давая уснуть. во сне приходит охра, ещё кто-то и ещё. все говорят, что-то спрашивают, а Ваня трясется от страха, цепляется за крохи сознания. на утро расчёсывает руки в кровь, сдирает засохшие царапины, не даёт себе вновь плакать, это жалко. он больше не удивляется, как так происходит, что работа даётся легко, он это даже за работу не считает, зато считает дни до возвращения домой. а где дом то? злостный надрывный внутренний голос заполняет сознание, голова трещит по швам настолько, что даже моргать больно. Ване теперь всё больно. а ещё он постоянно ищет взгляда Мирона, пытается коснуться, сесть ближе, вдыхать, явно слишком пафосный, древесный одеколон. себе не признается, что так спокойнее, на шутки он закатывает глаза. *** постоянные поиски приводят на общий балкон невероятно дешёвой гостиницы, той, где ты не жалуешься на отсутствие горячей воды по вечерам, радуясь, что хотя бы есть свет. Ваня стоит облокотившись на перила, смотрит на пустой пейзаж, ничто не цепляет взгляд, уже слишком поздно и слишком холодно. но он затягивается ещё одной, точно последней на сегодняшний вечер, сигаретой и смежает веки, когда дым поднимается по лицу. он прекрасно чувствовал приближение конца, нет, не успел попрощаться со всеми, но вкладки на ноутбуке закрыл. теперь главный вестник конца стоит позади, почти что дышит в спину, что-то бормочет про духоту на улице, а Ване то казалось, что ветер продувал насквозь. они одновременно тянутся к пачке, опасно лежащей на краю кирпичного выступа, кажется, она дороже, чем ночь в этом богом забытом месте. Ваня усмехается от этого сравнения, действительно, что что, а бога здесь точно нет. осталось только непроглядная темень и тусклый огонёк на конце сигареты, будет два. Ваня спохватывается первым, чрезмерно лениво опускает ладонь, позволяя Мирону высыпать две сигареты, взять одну, поджечь обе. он вообще не ощущает какой-либо эмоции, впивается глазами в мутное лицо напротив, кажется, что видит своё отражение, будто в зеркале. взгляд направлен, пускай несмело и недоверчиво, прямо глаза-в-глаза. Мирон сомневается в реальности происходящего, и честно ищет убеждение, что оранжевые всполохи в Ваниных радужках — лишь тлеющие сигареты. теперь никто не боится отводить взгляд, стеснение прошло, страх тоже, храбрости не прибавилось, зато мерзкий голос, шепчущий из-за левого плеча стал тише. — Ты мне снился, — слова с одинаковым стеклянным тоном срываются с чьих-то губ. — Я предпочитаю быть один, но рядом с кем-то. — Довлатов? — Да. диалог не клеится, совсем, сигареты тухнут, свет не льётся, сейчас начнётся спектакль, они за кулисами, зрители молчат в странном благовении. миг, другой, но ничего не происходит. вокруг всё также тяжело оседает августовский воздух, никакого шума, только птицы под крышей пытаются удобней лечь. и вот они оба замирают, в ожидании, когда же раздастся звук, где-то далеко лопнет струна. но снова тишина. Мирон воспринимает это как отмашку флага, призыв к действию. *** следующее утро он встречает в поту, окна открыты, но воздух тот же, ночной. Ваня свернувшись спит рядом, без подушки, без одеяла и на скомканной в середину кровати простыней. он задерживает на нем взгляд, делает вид, что не замечает двух ярких огоньков в противоположном углу. теперь, кажется, вопросов не осталось.