Беспонтовая флейта

      — А мы на какую станцию, Маш, не знаешь?       — Болотиское, вроде… — Маша аккуратно отпивает из зелёной пластиковой бутылки, где недавно был лимонад. — Весь вагон наш почти, не пропустим. Держи.       Делаю пару глотков. Если задержать дыхание, то спирт почти не чувствуется, но гадость та еще. Газ выветрился, пока из банок переливали, да ещё и тёплое.       С банками нас бы точно Наталья Николаевна спалила. На классном часу в четверг на вопрос Толяна «А бухать можно?» она ответила вполголоса: «Не борзейте только». Машка сказала, что бэшкам пообещали сдать всех в наркологию, кто бухло возьмёт. Но на соседних лавках они сейчас клюкву пьют. Всем пофиг, на самом деле, последний год учимся. Ну а мы втроём — я, Машка и Василь — решили не борзеть. На троих у нас два литра коктейля с семью оборотами и кофеином. Одну банку, ноль-пять, я могу нормально выпить. Качать будет, но за день на природе выветрюсь. Домой приду уже трезвый. Машка так же примерно. А Василь крупнее меня, я ни разу и не видел, чтоб он пьянел. Без него вообще, наверно, не продали бы. В том году спокойно без паспорта даже я брал, а после нг почти везде спрашивают. Стрёмно. Вот что изменится во мне через полгода, когда будет восемнадцать?       — Мне мамка с собой бутеры собрала, будешь? — Василь шуршит пахнущим копченой колбасой пакетом.       — Не, не хочу пока, — мотаю головой. — Я сосиски взял, там пожарим, поем.       — Мааш?       — С сыром есть?       — Держи.       Наконец-то выползаем из душной вонючей электрички на нагретую солнцем бетонную платформу. Кроме нашей параллели и учителей, из элки выходят несколько грибников и компашка парней примерно нашего возраста. Я бы и не обратил на них внимания, если б не узнал одного.

***

      Еще в августе я как-то шел с музыкалки.       Да, у меня повернутый препод. Натан Савелич уже в конце лета вызвонил мою мать и предложил, чтоб я начал учебный год пораньше. И мама согласилась на то, чтоб её сын просрал последний летний месяц в компании Натана и грёбаной флейты. Я должен был торчать в пустой музыкальной школе, играя до белых мушек в глазах и боли в пальцах, из-за того, что «в этом году ЕГЭ, а программа по флейте большая, даже без подготовки к экзаменам времени впритык».       Каждый раз, когда мама говорит о том, что мне повезло учиться у такого уникального педагога, да ещё на таком благородном инструменте, я тихо надеюсь, что мне повезёт поскорее попить компота и поесть кутьи на поминках у этого старого пердуна. И это не потому, что я люблю варёный рис и сухофрукты. Да и всерьёз я не желаю никому смерти. Просто Натан Савелич из тех, кто заканчивает работать, только когда их выносят вперед ногами. Я только начинал учиться — он уже еле шоркал по коридорам. А сейчас последний, выпускной, год, и от этого шоркающего звука у меня дергается глаз. Бросить музыкалку хотел постоянно. Но ведь я «единственный ученик у Натана, он только ради меня работает». И я «выделываюсь и ленюсь», потому что «у меня нет совести и уважения» по маминым словам. И ещё, по маминым словам, у меня «нет никаких амбиций», потому что не хочу усердно заниматься. А у меня просто эта флейта уже в кишках сидит.       И вот иду я уже после занятий — полдень, солнце шпарит, асфальт как сковородка. Нужно перейти дорогу. А вместо неё река. Выше по улице опять рванула труба.       Чертыхаясь себе под нос, снимаю ботинки, носки, подворачиваю брюки. Я же «не на пляж ходил, а к преподавателю», поэтому вид у меня «приличный», опять же, не по моему мнению. Наступаю в воду — на улице жара, а вода прохладная. Хорошо. Вожу ногой, думая, что в этой мути по-любому плавает какая-нибудь кишечная палочка, и что если я поймаю её, то заболею и будет повод не ходить на музыку.       — Как водичка?       Дергаюсь, оборачиваюсь на голос. Стоит парень, улыбается.       — Нормально.       — Боты свои не похерь, — кивает в сторону моей обуви, стоящей на краю бордюра, и прямо в сандалиях переходит дорогу.       До этого не видел его у нас на районе. Да и потом тоже. Не знаю, почему он мне запомнился. Самый обычный. Может, из-за этой родинки на щеке, которая сразу в глаза бросилась. Или из-за рубцов от прыщей на щеках. Я ещё про своё лицо подумал, что зря переживаю, что и похуже бывает. Или потому что подумал на секунду, что у него губы накрашены. Яркие такие, контрастные. Но он явно не из тех, кто хоть раз гигиеничку в руках держал. Это только я в мороз возюкаю в три слоя, чтоб без губ к середине зимы не остаться.

***

      И вот он тут. Со своей компанией идет в ту же сторону, что и мы. Все пацаны нагружены пакетами под завязку, набитыми полтарашками пива. Один из пацанов уже прямо на ходу хлыщет.       Машка меня одергивает за рюкзак.       — Серж, не беги, а? На, пакет мой возьми лучше.       — А, да. Точно.       Мы еще вчера договорились, что ждем, пока все жопы свои посадят, чтоб подальше от всякого неадеквата сесть, да и от учителей. Машка курит, спалиться не хочет, а то опять дома закроют. Если с перегаром она домой приходит, то и не палит никто. А вот если с запахом сигарет — до скандала каждый раз.       Садимся от всех на отшибе, в кустах. Василь начинает нас от клещей брызгать. Не знаю, как там клещи, но я закашлялся. Воняет ядрёно. Отец Василю это химоружие сунул.       — Назад пойдем, ещё брызнешь, ага?       — Маш, если одежду не стирать, то неделю ещё вонять будет.       — Ну, на всякий.       Не знаю, что это вдруг нас в последний год вообще куда-то всей параллелью, двумя классами, повезли. До этого таким составом только в ДК водили разве что, и то на учебные фильмы по ОБЖ или на военные какие-то. Ну и на дискотеки раз в четверть в том же ДК. Но это всё на совместные походы не очень тянет. Мы не очень «дружные» — учителя так говорят. Общаются все по своим компашкам. Я с Машкой больше всего. И в школе, и на каникулах. Василь до девятого в параллельном учился, а в десятом к нам перешёл, и теперь мы втроём.       Сходили пожарили к общему костру сосиски, открыли чипсы. Машка с Василем катку вчерашнюю обсуждает, я вполуха слушаю. Настроение отстойное. С недавней новости до сих пор отхожу. Мне Натан Савелич заявил, что я буду на последнем звонке играть. Ребята, конечно, посочувствовали, но это было в виде «Не парься, Серж. Пять минут позора и отстрелялся!». И это они не про то, как я играю, а в общем про участие в концерте. Машка в девятом тоже выступала. Но одно дело эстрадный танец группой. И совсем другое — моё заунывное соло. И парит это ещё и потому, что Натан Савелич уже начал «подбирать подходящую композицию».       — Ты нам-то оставь, Серж! Сидит втихую хлебает, — Василь тормошит меня за плечо.       — Да я держу просто.       — Мне давай, я подержу. Ты уже половину бутылки надержал.       — Блин, спички есть? Зажигалка сдохла.       — Ну всё, Машка, дыши теперь свежим воздухом.       — Василь, да иди ты, а? Пойду у наших стрельну.       — Ты чё унылый какой? — Василь подпихивает меня локтем.       — Сам знаешь.       — Блин, да до мая ещё столько может всего поменяться. Хорош сейчас грузиться, а?       — Да этот задрот мне теперь весь мозг вынесет.       — А ты потом как выступишь, мы все охренеем — будем стоя аплодировать, Белова разрыдается, Стыценко цветы подарит…       — Издеваешься? Не уснули бы…       — Да брось это уже, а? Забей. Тем более, последний год.       — Только это и радует.       Возвращается Машка, крутя в руке желтый крикет. Улыбается.       — У кого отжала?       — Не отжала, а подарили. Нас к себе зовут.       — Семёнов, что ли?       — Вот ещё! Я в ту сторону ходила, — кивает за поваленное дерево, — там пацаны с машстроя сидят.       — Тогда может не нас, а тебя?       — Я сказала, что с друзьями вернусь. Пойдемте, а? Там у них пива до фига.       Оба отказываемся.       — Да мы ненадолго. Ну, Ваась, Серж. Одной страхово.       «Ясно. Понравился ей там кто-то».       Встаю, немного покачивает. Пока сидел, трезвее был.       — Пошли, если недолго. Василь, если что, мы в кусты ушли. В разные.              На бревне сидят трое, еще один — на кортах, в костре палкой шебуршит. И этот вот у дерева околачивается. Все, как на уроке физры, в костюмах. И снаряды для литрбола рядом стоят. Здороваюсь со всеми за руку. Он Андреем представляется, но по разговорам слышу, что его называют Дикой. Неприятное погоняло какое-то.       «Чё вообще поперся? Машка болтает сидит, там знакомые общие нашлись. А я на пеньке жопой занозы собираю».       — Серёг! Пиво будешь? — Илья в стакан наливает.       — Мешать не хочу, коктейль пил уже.       — Не водяру же, градус почти тот же. На, держи.       Отпиваю. Прохладное еще. После той сладкой спиртяги и сосисок даже пьется легко. Раньше вообще не нравилось пиво, а тут вдруг вкусным стало. Делаю еще пару хороших глотков. Жарковато, пить охота. Еще чипсы эти крабовые противозные, аж отрыжка от них. Глушу мерзкий привкус еще глотком.       Было спокойно, а тут ветер задул. Дым от костра на меня теперь летит. Встаю, чтобы пересесть, и понимаю, что надо отлить. Стакан — на пенек, а сам — в кусты.       «Подальше только отойти надо».       Под ногами ветки цепляются, запинаюсь за кочку, хватаюсь за дерево.       «Ну всё. Мне больше не наливать».       Иду обратно. Наверно.       «Мне казалось, что оттуда пришел. Или там вот кто-то маячит?»       Моргаю — деревья начинают двоиться.       «Ебать».       Меня колотит от страха. Головой кручу — все перед глазами вообще размазывается.       «Надо назад, откуда сюда сейчас пришел. Не паниковать».       Возвращаюсь вроде в те кусты. Там яма еще рядом была.       «Этот пакет растрепанный я проходил или нет?»       В ушах вата, не пойму, с какой стороны шум слышно. Вижу, между деревьев шастает кто-то. Иду туда. Ногой за ногу заплетаюсь, падаю грудиной на что-то твердое. Меня сгибает от боли, вдохнуть не могу. Рот открыт, а вдоха нет. Слезы текут сами, больно, страшно. Меня кто-то поднимает, усаживает, ветровку, затянутую на поясе, развязывает.       — Солнечным уебался, не ссы, Серый, ща отпустит.       Издавая мерзкие свистяще-хрипящие звуки, наконец-то начинаю дышать. Пытаюсь вытереть лицо, руки все в земле. Тру тыльной стороной. Смотрю на сидящего напротив Андрея. Сердце колотит, чувствую, что сейчас блевану. Резко отворачиваюсь, но все равно уляпываю джинсы.       Дышу рвано, утыкаюсь лицом в колени.       «Вот позорище…»       Андрей потряхивает меня за плечо.       — Серёг?       — М?       — Живой?       — Угу.       — Встанешь?       Упираюсь руками, пробую поднять зад, чувствую, что ободрана ладонь левая. Остаюсь сидеть.       — Давай помогу, отведу.       Поднимает меня на ноги, стряхивает зацепившиеся листья.       — Держись только нормально, — закидывает мою руку себе на плечо.       Меня пробирает озноб, колени дрожат. Держусь за Андрея, насколько вообще хватает сил. Доходим до пацанов довольно быстро: я на самом деле не так далеко уперся.       Машка матерится, говорит, что вода и салфетки остались у неё в рюкзаке. Я снова сажусь на тот пень с занозами, опускаю голову вниз. Машка возвращается уже с Василем. Пью воду, умываюсь из той же бутылки, пытаюсь оттереть блевоту с одежды Машкиными салфетками. Назад уже иду сам, чувствуя, что почти протрезвел. А там уже все наши на элку собираются.       Компания Андрея уезжает на той же электричке, что и мы. Мне стыдно до ужаса, поэтому всю дорогу смотрю в окно. Даже про выступление больше ни разу не вспоминаю. Только о том, как опозорился, без конца думаю.

***

      Повезло, что родителей дома не было и мне не пришлось рассказывать про поездку. Подсовываю грязную одежду в стирку, ложусь, почти сразу засыпаю.