Беспонтовая флейта

      Два дня до выходных. Вот что такого, да? Нет. Это было ужасно.       Мало просто того, что я начал скучать ещё тогда, когда он мне написал «Сладких снов», так он ещё и не появлялся в сети до пятницы. До этого момента казалось, что я сам всё выдумал, и только короткие сообщения, сохранившиеся в вк, возвращали мне чувство, что всё по-настоящему. Я понимал, что у него учеба и работа. Но грустно было всё равно.       Родители взбесились. Мама особенно. Началось всё еще утром в четверг с простого вопроса: «А когда ты ел, Серёжа?». А я правда не помню. Вот вообще, не до этого в последнее время. Вроде и ужинал с ними, на днях даже. Не пойму я этих претензий. То мама ворчит, что мету без разбора всё подряд, и приходится есть тайком, что и сколько хочется. Теперь подозревают меня в болезни, про которую по телевизору видели, и хотят, чтоб я ел под их контролем. Да, я всегда худым был! И отец такой же, да и мама, в принципе. На старых фотках, где она молодая, так вообще на мальчика фигурой больше похожа.       Но когда они застали врасплох своим вопросом про еду, так всё — решили «лечить» меня салом и картошкой. На завтрак всё терпимо было. Овсянка и овсянка. Даже с маслом и смородиновым вареньем. На вид — не очень, но съедобно. В обед я дома один — была задача съесть щи с мясом. Мясо поколупал, где жилок не было, в бульон хлеб помакал, а остальное — лучше маме не знать, куда. Меня бы следом смыла, наверно, если б запалила.       А вот ужин… Печень и гречка. Сказали, что я бледный и гемоглобин надо повышать. Уколы мне лучше сделайте с гемоглобином вашим, если решили, что у меня его мало. Это же есть невозможно. И мама это знает, и никогда особо не заставляла есть, если я отказываюсь. Поворчит, обычно, и с кухни отпустит. Но сейчас я «болен» и это лучшее, что они для меня могут сделать. Гречка с трудом проваливается, когда проглатываешь. Получше, только если запивать чем-то. Но и тут — фиг мне, а не чай. Внезапно это стало «вредным» и «дающим ложное насыщение». А печень… Я не знаю, как пахнут трупы, но мне кажется есть что-то похожее. На вид — вообще отврат.       После моих бесконечно-долгих мучений над тарелкой мама убедилась, что надо продолжать меня «лечить». Отец пытался сказать, что это девочки, в основном, таким страдают, да и вспомнил, что я всегда был «как суповой набор». Но мама смотрела передачу внимательнее, и ей уже про эти отговорки тоже всё пояснили. Мальчики тоже могут этим болеть, поэтому надо продолжать меня «лечить».       А я после этого «лечебного» ужина выпил два стакана чая, пытаясь хоть как-то смыть печёночный привкус, и закрылся в комнате. Ел я почти в слезах. Нос распух, глаза покраснели. Чай плюхнулся в желудок, и появилась мерзкая печёночная отрыжка. А вместе с ней — тошнота от отвратительного переполнения в животе. Меня иногда мутит, если перенервничаю. И это как раз тот случай. Но в туалет идти нельзя. В передаче родителей об этом тоже предупредили, а мама и мне в красках описала, как у людей выпадают органы через рот. Да, ровно тогда, когда я пытался проглотить мерзкую печень.       Короче, печень отправилась в пакет. Вместе с гречкой и чаем. И всё это еще в два пакета. Один из них подарочный. И всё в портфель, чтоб не забыть от этого избавиться. Это мерзко. Я мерзкий. Хорошо, что никто не видел.       И теперь дома появляться желания ещё меньше. Щеколду успели скрутить, кстати. Хорошо, хоть дверь с петель не сняли.              В школе по сравнению с домом даже спокойнее. Всего-то раз рюкзак улетел случайно с лестницы, больше по моей дурости. Молчать надо было, как обычно. И ничего бы не было. А я сам за рюкзаком полетел. Серьёзно. Кривоногий просто. Не могу подножку перешагнуть, как нормальные люди. Удивительно, что только колени на этот раз пострадали. А содранные костяшки на правой даже брутально выглядят. Зато с физры отпустили. А так, может, и не успел бы от щей мамкиных избавиться без палева.       Пятница вообще тихая была. Если не считать, что я без конца раздражался, как часто Илья Машке написывает. Андрей хоть бы номер свой дал, раз в вк не сидит. Ещё и рассказать ничего нельзя. Ладно, Машка сейчас вообще как будто не здесь. А то под её пытками точно бы сдался.       Жалко, что пропустил, когда он в сети был. Дома уже увидел сообщение о том, где и во сколько встречаемся в субботу. Я так обрадовался, что только потом понял, что не знаю этого адреса. Пришлось погуглить, рядом совсем, минут пятнадцать пешком, просто название улицы мне до этого не примелькалось. Встречаемся в пять.       Пока радовался назначенному свиданию, очень лихо согласился на предложенное Натаном Савельичем произведение для последнего звонка. Эту мелодию я мучал в прошлом году, но так и не разобрал по-нормальному. В дневнике Натан своим размашистым почерком так и писал: Глюк К. Мелодия из оперы «Орфей». Разобрать. Повторить. Без заминок.       У него ассоциации по этой композиции с переходом во взрослую жизнь, а у меня — с отходом в мир иной. И по настроению музыки, я с моими ассоциациями даже ближе. Согласился, да и ладно. Не знаю, какое произведение бы могло изменить моё мнение о выступлении на последнем звонке. Так что хоть «Во саду ли, в огороде».       Да какая там музыка и флейта?! На радостях у меня и гречка зашла, а несъеденную печень мне отец помог ликвидировать менее мерзким способом. Сказал ему, что завтра вечером гулять иду. Он хитро улыбнулся и выдал мне дежурный «джентельменский набор». Резинку припрятал, конечно, но к таким вещам я пока не готов. Даже с Андреем.       В субботу, пока считал оставшиеся часы, переделал всю домашку и перескролил все группы с картинками в вк. А ещё только пятнадцать-ноль-три.       Внезапно написал Василь. Оказывается, он уже со вчерашнего вечера дома. Пожаловался мне, что Машка их кинула и не хватает людей, чтобы своей компанией в инст идти фармить, и не брать левых людей с сервера. Собрались они начать в шесть. До шести точно не успеваю, да и, если честно, то немного обижен на то, что когда я звал, у них дота была.       «Интересно, а Машка тоже что ли на свиданку пошла? Блин, даже как-то приятно думать, что я тоже иду на свидание».              Шмыгаю в ванну, намываюсь по-быстрому, чтобы у мамы перед носом лишний раз не маячить.       «Я поел, позанимался — ко мне не должно быть никаких вопросов».       Собираюсь и, наконец, выхожу.       Уже достаточно холодно, поэтому я в теплой осенней куртке и шапке. Перчатки только забыл взять. Прячу руки в карманы и иду туда, где договорились встретиться.       Андрей уже ждёт. Выдыхает в сторону сигаретный дым и быстро чмокает меня в губы.       — Приветик, малыш. Пить чё-нить будешь?       Понятно, что не сок предлагает. Говорю название той химозы, что с Машкой пьём обычно.       — Вкусное что ли?       — Если пить не выдохшимся и не тёплым, то нормально.       — Хах, ну, так и про пиво можно сказать. Ну, давай заценим.       Идём к магазину. Даже не приходится стоять за дверью, как я привык. Мы с Машкой заметили, что моё лицо очень сильно продавцов настораживает и они про паспорт начинают спрашивать. А ему продают без вопросов. Выходим на улицу, иду рядом.       — Сколько должен?       — Малыш, ну что за вопросы? Нисколько. У тебя руки что ль замерзли?       — Перчатки забыл.       — Ну, можешь пока одну у меня в кармане погреть.       Просовываю руку.       «Так действительно теплее. Еще и пальцами сплетаемся — вообще кайф такой».       Идем по безлюдной улице. Хотя улица это только на карте. По одну сторону жилые дома, по другую — пустыри, посередине — то, что когда-то было асфальтом. Доходим до забора из сетки. Андрей отгибает один угол — пролезаю, а он следом. Впереди — заброшенное здание с запыленными окнами.       — Тут контора одна закрылась, никого уже давно нет. Знаю как зайти внутрь. Пойдёшь?       — А там точно никого?       — Точно.       «Не знаю, что я ожидал услышать, но от его ответа всё равно стало спокойнее».       Обходим здание, спускаемся по лестнице к двери подвала. Андрей открывает её ключом. Пока идём через тёмный коридор, держусь позади, вцепившись в его руку.        На первом этаже немного светлее из-за того, что есть окна, но скоро совсем стемнеет, и будет так же, как в подвале. Темноты я не боюсь, но всё равно немного не по себе. Андрей дёргает одну из дверей.       Заходим в помещение с окном, выходящим на пустырь. Чем-то похоже на кабинет на работе у мамы. Только у неё сплошняком всё заставлено мебелью, а на каждой стене висит по календарю с котятами или цветами. Такой длинный, на три месяца, клёпкой к стене приколот. А тут из мебели остался один стол. И, кстати, календарь тоже висит. Даже за этот год. Только с начала лета его никто не обновлял. Хожу, осматриваюсь.       — У меня мать тут убиралась раньше, пока не закрылись. Замки, кароч, сменили, но с подвалом прокололись.       — А у мамы твоей проблем не будет?       — Так она ж не убирается уже тут. Если по-тихому, то и не спалит никто.       — И часто сюда ходишь?       — Да, ради интереса заходил, но ловить особо нечего. Шалман палевно устраивать, заметут ещё. Поэтому пацанам и не показывал. Типа, ты первый, с кем сюда пришёл.       Если до этого момента и было как-то неуютно немного, то сейчас я стал чувствовать себя очень особенным для него.       Подхожу ближе к Андрею, пока он расстегивает рюкзак, обвиваю руками шею, притягиваю к себе и целую. Мне уже не так неловко, как у подъезда, а ещё стало жарко в тёплой куртке. Расцепив руки, расстегиваю замок. Когда Андрей меня обнимает, то чувствую, что даже его тёплые ладони немного прохладнее, чем моя горячая спина.       — Ну, ты даёшь, малыш. Я теперь думать начинаю, что обманул ты меня, что не целовался ни разу. Но мне всё нравится.       От щеки его поцелуи переходят на шею, и мне теперь хочется совсем снять куртку. Но я останавливаю его. И себя.       — Малыш, тебе не нравится?       — Нравится. Слишком… Блин, и почему малыш? Мы ж ровесники почти, мне восемнадцать в марте.       — А с чего ты взял, что мне так же?       — Э…ну… Илье ж семнадцать…       — А мне восемнадцать. В феврале девятнадцать будет.       Сажусь на стол.       «Сам придумал, сам поверил и сам теперь с чего-то загоняюсь. Но девятнадцать звучит вообще как-то напряжно…»       — Ты, значит, не в одной группе с Ильёй?       — В одной, — опускает глаза в пол, но всё равно писец как дерзко выглядит. — Я у тебя немного второгодник.       Считаю в уме, раза три. Вроде сходится. Андрей садится передо мной на корты и в глаза заглядывает:       — Так тебя можно малышом звать или как-то по-другому?       — Блин, ну а по имени? Придумываете мне погоняла… Серж, Малыш, Сэр Гей! — последнее как-то слишком громко отражается эхом о стены.       Андрей мрачнеет, достает из рюкзака банку. Протягивает, бурчит «а, погодь», открывает и отдает мне. Садится рядом и пшикает своей:       — Про тебя уже в школе знают?       — Машка только и только про меня. Остальные дебилы просто. А о тебе никому не говорил.       — Прошу, не пались никому больше, пожалуйста. Я сам дурак, сдержаться иногда не могу. Пиздец как обрадовался, когда ты согласился, чтоб я проводил тебя. Но я-то ладно, могу прописать, если кто предъявы кидать будет. А тебе… Кароч, не пались, ладно?       — Да меня и без этого дёргают, — показываю разбитую руку. — Ну а на лице — сам полез. Сил нет уже терпилой быть постоянно. И скрываться, и молчать обо всём на свете.       Андрей берёт мою руку, несколько раз дотрагивается губами до заживающих ссадин, грустно заглядывает в мои глаза.       — Бля, понимаю. Никому такое не нравится. Будь осторожнее только, пожалуйста. Друзья, бля, да подруги тоже, даже не спецом, ляпнуть что-то могут. Не все понимают, чё быть может. И я, дурак, раньше тоже не соображал нихера. И щас опять на радостях…       Какое-то время сидим в тишине. Только он с щелкающим звуком раз за разом поддевает ключик алюминиевой банки. Я молча смотрю в пол, болтая ногой.       Андрей прикладывается к банке, почти вливая в себя красный, химозный коктейль. Выдыхает, морщится, всматриваясь в красные надписи на чёрном фоне.       — Семь оборотов, нехилый коктейльчик, — отпивает ещё. — Тебя не унесёт, а?       — Да, не унесёт, — уверенно пью, по телу проходит дрожь, а следом разливается новая волна вязкого тепла. — Не нужно за меня так волноваться по каждой фигне.       — Не злись. Просто вспомнил, как тебе поплохело, теперь понял с чего так полоскало тебя.       — Блин, не с коктейля совсем. Пиво зря выпил, упал ещё. Перепугался, что дышать не могу. Ну и вот… С одной ничё не будет.       — Ну, смотри.       — Спасибо, кстати. Не помню говорил или нет. Сразу не сказал, потом писать в вк стало стрёмно.       — Так ты меня нашёл, значит, а сам чё не добавил?       — Не знаю, сам же говоришь, что палиться нельзя.       — Дружить-то можно.       — Сложно как-то это всё.       — И не говори. Но я рад, что тебя встретил, а ты меня не испугался.       — А чё пугаться? Ты меня на руках выволок почти, — морщусь от неловкости, — грязного. Не застремался, а мог бы и оставить.       — Чё ж я, скотина что ли?       — Ну я ж тогда не знал, что нет.       «А ещё не задумывался про погоняло… блин».       — Почему Дикой, а?       — Чтоб знали, что отпиздить могу. Но не боись, тебя ни за что не трону.       — Я и не боюсь. Машка что-то наплела, но я не особо поверил.       — И про что?       — Про то, как ты в школе побил кого-то, а потом на индивидуальное тебя отправили.       — Так это правда.       Меня пробирает липкий холодок. Поворачиваюсь всем корпусом к Андрею, ловлю его взгляд в надежде, что он сейчас скажет, что шутит или хоть посмотрит приободряющее. А он чиркает зажигалкой и закуривает:       — Окно приоткрой, а то задохнемся.       «Я и не заметил, как стемнело. Как будто пока сидел с ним рядом, был где-то не здесь, а сейчас меня выдернуло в реальность».       — Бля, забыл совсем, — Андрей лезет в рюкзак, держа прикуренную сигарету сжатыми губами.       В руках у него появляется что-то белое, прямоугольное. Коробка какая-то. Открывает, вынимает, чиркает зажигалкой — загорается второй огонёк.       «Свечи?!»       — Знал, что темно будет, — капает на стол воском, пытается закрепить длинную свечку. — Вспомнил, как раньше сидели, когда света не было, подумал, прикольно будет.       Я заворожено смотрю на огоньки двух свечей, дрожащие на сквозняке.       «Да, что-то такое и я помню. Маленький был совсем. Отец в это время рассказывал что-то, мама тоже рядом была, слушала».       — Я ж, блин, не просто так боюсь, что кто-то про нас узнает, Серёг. Тогда я очень хреново поступил, но хер знает, что было бы с… С ним, если б не влез.       «Кольнуло где-то внутри. Грустно ему, а кольнуло у меня».       — С ним всё в порядке?       — Да, вроде. Только родители его, как узнали о нас, так и запретили со мной общаться.       «Кажется, я до этого не слышал, чтобы у него так дрожал голос».       Подхожу, чтобы обнять, — вижу мокрые дорожки от слёз. Андрей глубоко затягивается, выдыхает.       — Помогает? — киваю на сигарету.       — Так себе…       — Дай мне?       — Ты ж не куришь, зачем?       — Попробую. Не тебе ж одному травиться.       — Дрянь это, конечно. Ну раз хочешь… По-цыгански пробовал?       — Вообще никак не пробовал.       — Вставай ближе — научу.       Андрей, рассказав что делать, затягивается и приближается к моим губам. Я вдыхаю следом за его выдохом, сразу закашливаюсь. По коленкам пробегает лёгкое расслабление. Андрей подаёт мне банку с коктейлем.       — Ты как?       — Нормально, — отпиваю. — Давай ещё раз попробуем?       — Хватит с тебя, — кидает бычок в пустую банку. — Идём ко мне.              От поцелуев настолько жарко, что и я, и он почти сразу скидываем куртки на пол. Андрей, обнимая меня, гладит по спине, спускает руки к ягодицам, сжимает и снова проводит пальцами по позвоночнику вверх. С губ его поцелуи переходят мне на шею. Нежные, неторопливые. Меня уносит куда-то от каждого касания. Когда он проводит рукой мне по ширинке, я всхлипываю. Больше от неожиданности. Андрей прижимает ладонь плотнее, настойчиво двигая ей вверх-вниз. Хватая ртом воздух, я повисаю на его плече, стискивая Андрея насколько хватает остатков сил.       Мне становится так хорошо и приятно, что сразу хочется сделать ему хоть в половину так, как мне сейчас. Провожу рукой от живота вниз, а губами ловлю мочку его уха. Сквозь запах сигарет чувствуется, как пахнет его кожа. Слышу тихое:       — Расстегнешь мне?       Цепляюсь за петлю на джинсах. Пуговица, замок, пальцы под резинку. Такой горячий и твёрдый. В голове щёлкает. Останавливаюсь, отдёргиваю руку. Андрей берет меня за запястье, притягивает к себе, запуская под свою футболку. Чувствую как напрягаются мышцы его живота, пока он ритмично двигает рукой и жарко дышит мне в плечо.       — Не кусайся только, пожалуйста, больше, малыш.       «Я и не заметил, как и когда вцепился зубами ему в плечо».       Гуляем, пока я не начинаю замерзать. Идём к дому.       «Надеюсь, всё выветрилось».       — Малыш, помнишь, что за место?       — Да. Водичка была отличная, жалко, со мной не остался тогда.       — Теперь тоже об этом думаю.        Звонит мама. Оказывается, уже не первый раз. Говорю, что скоро буду. Не хочу домой.