(I Just) Died in Your Arms

1980 год, Калькутта

В кабинете госпожи Басу всегда прохладно. Сима заметила это с самого первого дня, как вступила в должность секретаря у самой влиятельной женщины Бенгалии. После родного Клифаграми, селения к югу от Калькутты, показался ей большой город таким странным. В Клифаграми воздух был другим: влажным и живым, с привкусом морской воды и сырой земли, с зелёной свежестью листьев, с дымком от очагов. Там утром пахло коровьим навозом, высохшим на солнце, и цветами, которые распускались сами по себе. Там ветер шумел сквозь деревья и давал возможность передохнуть в прохладе. А Калькутта… передышек не давала. Вжималась в лицо горячим дыханием толпы, выхлопами, пряной гарью уличных печей, сыростью канав и сладковатой влагой муссона, который здесь не освежал, а лип к коже. Пахло рыбой с рынка, мокрой джутовой мешковиной, стоячей водой, железом трамвайных рельсов и потом людей. Оттого Симе и запомнилось: в кабинете молодой госпожи было приятно свежо. Переступая порог, секретарь каждый раз безошибочно различала запах дерева. Массивный стол из тёмного палисандра, отполированный до мягкого матового блеска, всё ещё хранил в порах остатки масла, которым его натирали. К тёплому древесному запаху примешивалась тонкая горечь бумаги: старые папки, плотные конверты, счета, письма с печатями. Да, в кабинете Амалы Басу всегда приятно находится. Особенно в её присутствии. Запах дорогих духов распускался густой тёплой цветочной волной иланг-иланга. Чуть сладкой, чуть медовой. Различала Сима еще ноту пачули. Землистую, терпкую, как влажная почва после дождя, как шкатулка, в которой много лет хранили драгоценности и тайны. С тех пор, как Сима покинула родной дом, где в комнатах с низкими потолками жила мать-вдова и шесть сестёр. С тех самых пор, как она последовала за господином Камалом Басу в Калькутту. Шла чуть позади, послушная и незаметная, и по дороге душила в себе мечтание, постыдное и сладкое, о таком муже для себя. С тех самых пор, как впервые взглянула на молодую госпожу Амалу Басу и не смогла выдержать взгляд её прекрасных глаз. Слишком ясных, слишком спокойных, слишком знающих, видящих все её тайные мысли насквозь. С тех самых пор в кабинете молодой госпожи стояли свежие цветы. В первые месяцы, когда Сима ещё не выучила дорогу к своему новому жилью — маленькой квартирке в Бхаванипоре — и то и дело терялась среди узких переулков. Однако путь к цветочному рынку знала наверняка. В один день покупала белые гирлянды жасмина и туберозы, плотные и молочные, как свечи; в другой — строгие гладиолусы и бархатные бордовые розы. По пятницам обязательно бархатцы, золотые и рыжие, с горьковатым запахом солнца. Вот уже четвёртый год Сима приносила в кабинет Амалы букеты, собранные так, словно это не украшение, а подношение Богине. Тем утром секретарь как всегда ожидала свою госпожу. Она знала: по плану должны были тройняшки Басу уехать на осмотр госпиталя в Гарии, и потому первые часы дня принадлежали тишине и прохладе. Телефон звонил редко, и Сима отвечала ровно, без лишних слов, записывала, уточняла, обещала передать. Иногда появлялись посетители, и она встречала их в приёмной, отмечая время и просьбу. Сима раскладывала папки в шкаф, выравнивая корешки по одной линии, когда тишину нарушил громкий звук каблуков из коридора. Она едва успела повернуться, как дверь распахнулась, и порог приёмной переступила молодая госпожа Басу. Амала лишь скользнула глазами по Симе, так быстро, что это и взглядом-то назвать было трудно, скорее проверкой: на месте ли она, как ключ в замке. Секретарь, как всегда, поспешила отвести взгляд и вместо лица госпожи ухватилась глазами за что-то безопасное: за шёлковый платок, накинутый на её плечи. Лёгкий, почти невесомый, он отливал золотом в солнечных лучах. Сима не раз удивлялась способности своей госпожи менять пространство, ничего не касаясь. Амала проходила мимо мебели, мимо людей, сквозь воздух, не задевая ни угла, ни слова, ни чужой мысли, но при этом казалось, что всё вокруг отступает на полшага, уступая ей дорогу. — Ни с кем меня не соединять, — сказала Амала уже на пути к двери кабинета. — Я буду у себя. — Как скажете, госпожа, — спохватилась Сима, прижимая папки к груди. — Вы что-нибудь жел… — Амала, подожди! — перебил её один из близнецов, влетев в приёмную слишком резко. — Пожалуйста, поговори с нами. И почти сразу же порог переступил второй близнец, шаг в шаг, словно тень. Молодая госпожа и бровью не повела. — Не желаю никого видеть, — распорядилась она, открывая дверь своего кабинета. — Никого ко мне не пускать, Сима. Дверь закрылась с характерным стуком. Коротко, окончательно. Каран и Арджун переглянулись. Почти одновременно потянулись к дверной ручке, но Сима успела отложить папки на край стола и шагнула вперёд так резко, что сама удивилась своей скорости. Преградила им путь и встала почти по-боевому: плечи ровные, подбородок поднят. — Господин Каран, господин Арджун… вам лучше уйти, — произнесла она, смерив обоих строгим взглядом, в котором не было ни дерзости, ни страха. — Госпожа Амала даст знать, когда пожелает говорить с вами. Каран и Арджун с недоумением взглянули на Симу, словно впервые заметили. Их удивление было коротким и почти сразу же сменилось раздражением. С толикой пренебрежения. Замечала это Сима в том, как Каран чуть наклонял голову, выбирая угол, под которым удобнее давить словом; в том, как Арджун едва заметно напрягал плечи, словно готовился проскользнуть мимо в один быстрый рывок. Львиная грация Басу была в каждом их жесте, в плавности, которая предвещала прыжок. Братья переглянулись и отступили на шаг, затем на еще один. Признание поражения вышло у них почти красивым. С достоинством, присущим тем, кто редко проигрывает. Пошёл уже четвёртый год, как Сима работала в должности секретаря Амалы Басу, но именно тогда она впервые поняла: прохлада бывает не только от каменных стен, но и от власти.

✧･ﾟ: * ✧･ﾟ: *

Закрыв дверь, Амала впервые поняла желание всех героинь болливудских фильмов прижаться спиной к двери. Всегда считала, что это жест для сцены, для драмы, которую зрителю подают крупным планом. Но теперь, когда шёлк платка осел на плечах, а в воздухе стоял запах свежих цветов, спина сама нашла прохладное дерево. Не ожидала, что как только окажется в своём кабинете, то ощутит дрожь в коленях и лёгкое предательское головокружение. Амала запрокинула голову, уперев затылок в дверь, и прикрыла глаза, заставляя дыхание стать ровным, послушным, таким, каким оно должно быть у знатной госпожи. Внутри всё ещё шумело, как после урагана. Внезапного и беспощадного. Пока собирала себя по кусочкам, до неё донёсся голос Симы из приёмной. Потом прозвучали удаляющиеся шаги близнецов: сначала близко, потом дальше, глуше, пока коридор не проглотил их окончательно. И только когда тишина сомкнулась вокруг неё, как прохладная вода, Амала открыла глаза. Она оттолкнулась от двери, словно отбрасывая от себя слабость, и сделала первый шаг. К столу она шла медленно. Взгляд её был расфокусирован, и смотрела Амала не на предметы, а сквозь них. Голова ныла тупо и тяжело, боль начиналась где-то у виска и расползалась внутрь, под череп, как тёмное пятно. Мебель, вещи, бумаги, цветы, свет в окне — всё было на своих местах, слишком правильное, слишком привычное. И от этого становилось только хуже: будто мир вокруг нарочно сохранял порядок, напоминая, что она не имела права на слабость. Амала вновь прикрыла глаза и глубоко вздохнула. Ещё не успела толком разглядеть букет, принесённый Симой, но по одному запаху угадывала туберозу и лотос. И еще едва уловимо распускался ночной жасмин: не сладкий и не тяжёлый, как тубероза, а прозрачный и чуть молочный. Осень. Шиули. Приближение Дурга-пуджи. Мысль о предстоящих празднествах заставила её передёрнуть плечами, словно по коже прошёл прохладный сквозняк. В голове вспыхнул образ Дурги: высокая, неумолимо спокойная, в алом и золоте, с глазами, в которых нет сомнений, и с оружием в руках. А рядом… …как тень, как эхо, как трещина… …раздался отголосок смеха, древнего и резкого, как удар по металлу. Будто Кали хохотнула у неё в черепе. И было в этом смехе всё: и насмешка, и предупреждение, и обещание крови, которая может пролиться даже без калидасы, просто из-за человеческой жадности. Оттого и странно, что именно Дурга, не Кали, позволила мыслям проясниться. В её образе было не безумие, а порядок. Не жажда мести, а справедливость. Амала открыла глаза, и первое, на чём сфокусировался взгляд, оказался гобелен с тигром. Помнила, как купила его на одном из стихийных рынков и тогда ей показалось смешным: такая вещь за такую цену. Знала молодая госпожа Басу, как люди всегда находят объяснения чужой власти, даже если им приходится ткать их из слухов и зависти. Среди множества предположений, почему именно здание суда выбрала Амала для ведения своей деятельности, ходило и такое: будто она возомнила себя воплощением Дурги-воительницы, богини, что выходила против зла и несла справедливость. И тигр на гобелене всего лишь животное, что ассоциируют с этой формой богини, послушный символ на стене. Амала сглотнула. В горле неожиданно пересохло, будто жара Калькутты нашла лазейку даже сюда, в прохладу кабинета. — Очень красиво. Я никогда не трогала татуировок. — На самом деле ничего особенного. Сделал по глупости в юности. Возможно, только одной её лучшей подруге из всего окружения было известно, на чьём предплечье изображён бенгальский тигр. Ведь только Анджали смотрела на неё с жалостью всякий раз, когда приходила сюда, в кабинет, и взгляд натыкался на гобелен, где тигр был удивительно похож на татуировку Киллиана. И каждый раз подруга спрашивала… — И долго ты будешь мучать себя? Амала не вздрогнула, когда вопрос прозвучал совсем другим голосом и не у неё в голове. Была молодая госпожа уверена, что всё это от того, что с утра держала в руках дневник Дивии Шармы. Его хозяйка, как и сама Амала, была отмечена Тёмной Матерью, и такие метки, если верить голосам в голове, не исчезают: только ждут, когда воздух станет подходящим. А сейчас воздух Калькутты был именно таким. Близилась Дурга-пуджа, близились ночи Кали-пуджи. Город буквально звенел в ожидании праздников: в лавках продавалось в два раза больше гирлянд, на улицах множились огни, а в храмовых колокольчиках поселилась нетерпеливая дрожь. Именно поэтому ей являлась тень Деви. Уже второй раз за день. Амала ответила вслух так же, как отвечала ее правнучке всего пару дней назад: — Пока мучается. Как и в случае с Анджали, Амала отвернулась от слишком откровенного напоминания. Никогда не спорила с ним и не гнала, просто сделала то, что умела лучше всего: закрыла сердце на засов и увела мысли в другую сторону. Чтобы выбросить определённого мужчину из головы, обратилась Амала к насущным проблемам и, подходя к своему столу, почувствовала, как вдруг загудела её кровь, будто кто-то ударил в медный барабан прямо под ребрами. Вспомнилось то мгновение, когда она набросилась на наследника семьи Гхош. Недостойного и слабого. Перед внутренним взором сразу же вспыхнул госпиталь, длинные коридоры, где шаги звучали слишком громко, и свет, который не грел. Блеск металла медицинских инструментов. Испуганное лицо Дипака, напряжённое и виноватое. Заплаканные глаза той девчонки: красные, опухшие, такие маленькие на взрослом лице. Смятая пачка рупий в её руках, как комок позора. Амала опустилась в кресло, и на секунду показалось, что в нос ударил больничный запах: спирт, хлорка, постиранное бельё и усталость. Почудилось, что на плечах всё ещё был жёсткий хлопок белого халата. — Отчего хмурится молодая госпожа? — спросила тень Дивии, склонив голову набок. — Чего печалится? Амала не ответила сразу. Потому что, перед её глазами мелькали женские лица. Бесконечные, ищущие, просящие. — Чего вы от меня хотите? — вырвалось у Амалы отчаянно; она прижала ладонь к груди, будто могла удержать там сердце, рвущееся наружу. — Зачем спрашиваешь, если знаешь? Лицо Амалы нахмурилось так, как бывает перед плачем. — Я знаю… — выдохнула она. И тише, почти беззвучно, добавила: — И это страшит меня. Та девчонка с опухшими от слёз веками и губами, искусанными до крови; молодая мать, прижимающая к себе ребёнка так крепко, словно мир пытался его вырвать из её рук; вдова в белом — выцветшая, как ткань на солнце; служанка с опущенной головой; девушка из хорошей семьи, с дорогими украшениями, но с такой пустотой во взгляде; старуха, пахнувшая камфорой и пеплом, которая смотрела прямо и без жалости. Подобно эху из прошлого Амале слышался гул голосов: сначала разрозненный, как шум улицы за закрытыми окнами, потом всё ближе, всё плотнее, пока не превратился в хор. В нём угадывалось то почтительное «госпожа», то резкое «Басу!», то её собственное имя. Амала! Амала! Амала! И поверх этого гула всплыл другой звук, старше и тяжелее, как камень в воде — отголосок рокового разговора, случившегося четыре года назад в храме Радха-Кришны в Клифаграми. Тогда воздух пах молоком и цветами, а ей казалось, что судьба стоит прямо за спиной и касается затылка. — Я знаю, что они пойдут за мной, — сказала Амала, и голос у неё дрогнул не от слабости, а от ослепляющей ясности. В груди было тесно, как перед прыжком, и всё же она не отступила ни на слово. — И я должна вести их. Я знаю… каждый человек… вся Бенгалия сравнивает меня с моими предшественницами, на которых я должна равняться. Амала! Амала! Амала! — Но ведь что бы я ни сделала для них… этого будет недостаточно. Амала усилием воли попыталась заглушить голоса из прошлого, словно можно придушить хор ладонью. Подняла глаза и посмотрела на тень Дивии. В немом вопросе изогнула бровь, остро, почти насмешливо, будто спрашивала не о себе, а о законе, по которому устроен этот мир: «Никогда не будет достаточно? Ведь так?» Амала! Амала! Амала! — Амала? От голоса Дивии гул в её голове затих. Осталась тишина кабинета, прохлада, цветочный запах и собственное дыхание, которое она наконец-то услышала. — Поводов предостаточно, — вздохнув, Амала подалась вперёд, упёрлась локтями о стол и уронила лицо в ладони. — Вчера я угрожала Амриту кинжалом, а сегодня набросилась на Дипака. — И? Амала не слышала ни шороха сари, ни лёгких шагов, и всё же угадывала передвижения Дивии. Тень прошла по кабинету, не касаясь пола, остановилась у окна, будто прислушиваясь к городу, потом у цветов, словно проверяя, так же ли пахнет осень, как и 80 лет назад. В каждом её жесте читалось любопытство, почти ласка, как у кошки. — Для старших и консервативных семей моё поведение может выглядеть… как опасная импульсивность. — Импульсивность… — повторила Дивия, будто пробуя слово на вкус. — Ты же сама знаешь, как здесь всё устроено, — сказала Амала, и в голосе её впервые за день мелькнула не власть, а раздражение. — Мне не нужно объяснять тебе порядки Дюжины или Калькутты. Молодая госпожа коротко усмехнулась и тут же сжала губы, словно сама себя одёрнула. О нет, она не жалела. Внутри не было ни капли раскаяния за удар, за приказ, за то, как голос разрезал больничный коридор. Жалела только об одном: что видели её в этот миг слишком живой. Слишком человечной. Хотелось стереть память всем, кто тогда поднял глаза, всем, кто запомнил её лицо в движении, в гневе, в огне. — Я сделала это так демонстративно, — продолжила Амала уже быстрее, будто слова сами катились с языка, чтобы не дать себе замолчать. — Не просто высказалась, а показала всем: низшие слои, женщины, проститутки… они тоже под моей защитой. И ты понимаешь, что это значит. Для консервативных глав семей это не милосердие, а нарушение иерархии. Для них порядок держится на том, что каждый знает своё место. Она провела пальцами по виску, будто пыталась прогнать подступающую головную боль. — А младшие… младшие наследники будут смотреть и думать: «Если она так легко ломает привычные границы, что ещё она решит уничтожить?» — её голос звучал на удивление ровно. — Кто-то начнёт сомневаться в моей способности управлять. Кто-то станет искать, к кому бы примкнуть. Коалиции здесь шьют, как подкладку, невидимыми стежками. Амала упрямо взглянула на Дивию. — И, конечно, слухи. Скажут, что госпожа Басу слишком эмоциональна… неуравновешена. Что моя власть держится на вспышках ярости, а не на холодном расчёте. Дивия усмехнулась мягко и почти сочувственно. — Даже если и станут твои отношения натянутыми с некоторыми семьями, — произнесла она, — последователей ты приобрела. Слышишь? Калькутта уже говорит о тебе. Амала! Амала! Амала! Дивия чуть наклонила голову, и Амале показалось, что прислушивается к городу, как к живому существу, которое шепчет, гудит и дышит сотнями тысяч ртов. — «Госпожа Басу ударила врача, который отказался лечить бедных», «Она приказала принимать всех женщин», «Она не боится дать отпор мужчинам». Дивия улыбнулась тонко, почти с гордостью за чужую судьбу: — Это формирует народную любовь, которая иногда сильнее поддержки аристократии. — Любовь, — Амала произнесла это слово горько усмехнувшись. — Любовь не спасет меня, когда заговорят о другом. Дивия медленно прошла к столу и остановилась напротив. Её сари переливалось, как небо перед грозой: то почти чёрное, то с холодным блеском. — А разве ты не понимаешь, что уже сделала самое главное? — в голосе Дивии звучала уверенность, которой не нужны доказательства. — Ты показала: молодая госпожа Басу награждает и наказывает независимо от статуса. Богатый или бедный, врач или проститутка, наследник или служанка… не имеет значения. Все равны перед твоим решением. Амала сглотнула. Горло снова пересохло, будто её собственная правда была слишком горячей и обжигала изнутри. — Ты не защищаешь «своих» просто потому, что они свои, — продолжила Дивия мягко, без тени сомнения. — А это редкое качество. Тебя будут бояться не потому, что ты сильная. А потому, что ты непредсказуемая… и неудобная. Амала резко отвела взгляд, словно услышанное «непредсказуемая» ударила её по щеке. — В мире, где власть часто держится на страхе и авторитете, — добавила Дивия, — вспышка ярости может быть воспринята как знак силы, а не слабости. Ты не дрожала. Ты действовала. — Я дрожала, — почти не слышно возразила Амала. Молодая госпожа вновь подняла взгляд, и в её зелёных глазах мелькнуло то, что наследница Басу не позволяла себе показывать никому. Не просто тревога, а страх, похожий на трещину в зеркале: что однажды она посмотрит на себя и не узнает, кто именно смотрит в ответ. Что голоса в голове станут не эхом, а приказом. — В обществе могут появиться слухи, что я одержима богиней. — сказала Амала тише, но ещё отчаяннее, будто теперь говорила не о рисках, а о приговоре. — Что я слишком близка к тёмным культам. Что я опасна даже для союзников. Дивия приблизилась к Амале, наклонилась и произнесла уже тише, интимно: — Твоя связь с Кали делает твою фигуру почти мифической. Народ будет шептаться, что Кали говорит через тебя, что ты карающая рука богини, что сама Шакти защищает тебя. Амала неподвижно сидела в кресле, прикованная к нему собственным именем. Внутри неё спорили: разум, который просчитывал последствия, и что-то древнее, более горячее, что не умело просить разрешения и действовало. — Легенда, — выдохнула она. — Мне не нужна легенда. Мне нужен порядок. Амала вздохнула. Как бы там ни было, Дивии почти удалось погасить тот жгучий стыд и отчаяние, что грозили разгореться внутри, как сухая солома от искры. Остались лишь усталость да привычная тяжесть ответственности, но уже без той панической липкой мысли, что она потеряла контроль. Некоторое время Амала молча наблюдала за Дивией. Тень прохаживалась по кабинету свободно, как по личным владениям, задерживалась у стола, потом у окна, потом подолгу смотрела на компьютер и факс, будто пыталась разобрать шёпот проводов. — Мы давно не виделись… Деви, — наконец заговорила Амала. Голос её стал тише, ровнее. — Ты не приходила ко мне уже четыре года. Почему решила появиться именно сегодня? В ответ тень госпожи Дивии лишь повела плечом. — Возможно, пришла я, чтобы напомнить прекрасной госпоже Басу, — ответила тень, — что порой надо притвориться не дурочкой… а стервой. Причём сумасшедшей…. Чтобы боялись не то чтобы подойти, а даже на глаза тебе попадаться. Амала выдохнула смехом, коротким и неожиданно тёплым, и добродушно закатила глаза.

1974 год, Лондон

Амала попробовала сдержать смешок, но он всё равно вырвался, когда она перечитала запись в дневнике Деви: «Мой дорогой супруг просил не шокировать местное английское общество и не притворяться, будто в меня вселился враждебный дух петни Просил он это за завтраком. Специально не поднимал глаз от своей тарелки. Делал вид, что не чувствует моего взгляда, и эта осторожность в нём, признаться, забавна. Но я терпелива. Я дождалась, когда он всё-таки обратил свои ясные глаза на меня. Мой вид, должно быть, был слишком суров, потому что Кристиан сразу почувствовал себя неудобно и прочистил горло. — Я не делаю тебе замечаний, — сказал он наконец, всё ещё стараясь держаться ровно, — однако мы оба знаем, что ты это делаешь от скуки. Но твои проделки воспринимают слишком серьёзно. Я вздохнула. Сделала вид, что соглашаюсь, как делают воспитанные жёны, когда их поучают. И всё же добавила, не удержалась: — Уж лучше притворяться безумной стервой, а не дурочкой… Тогда будут бояться даже подойти ко мне. Не желаю, чтобы на глаза мне попадались». Амала добродушно закатила глаза, и её улыбка задержалась дольше, чем следовало. Это был второй дневник, который попал ей в руки. Если под «попал» считать, что она сходила в библиотеку сразу после утренней пуджи, когда там никого нет; если считать, что решётку на книжном шкафу так и не починили, и узкий зазор приоткрытой дверцы так и манил заглянуть внутрь; если считать, что её рука сама потянулась к схожему по размеру томику в потёртом кожаном переплёте… тогда да. Он «попал» к ней в руки. Как только дочитала первый, от корки до корки разумеется, то вернула его на место, как и обещала себе с самого начала. Тогда ею двигало одно лишь любопытство, подпитанное словами тени Сарасвати. И тем, что явилась тень Дивии в тот самый момент, чтобы не дать Амале произнести вслух её секрет. Их секрет. Теперь же ловила Амала себя на мысли, что это почти её долг — прочитать записи «драгоценной госпожи Шарма». Ведь оставалось всего несколько людей на всём белом свете, которым был ведом тот шифр, которым Дивия делала свои записи, и Амала была одной из них. Иногда она останавливалась посреди страницы и думала: «Интересно, сколько рук держало эти дневники? Сколько пальцев листало страницы?.. Сколько взглядов скользило по чернилам, не находя смысла, и сколько людей закрывало с раздражением, решив, что это просто странные завитки, прихоть скучающей женщины?» И каждый раз, прочитав и перевернув очередную страницу, ощущала себя Амала частью какого-то элитного клуба, о существовании которого никто не догадывался. Именно так коротала свои вечера Амала в поместье де Клеров. Долгие и скучные вечера. — И куда вы собрались, юная леди? — спросил лорд Ашер, даже не подняв глаз от газеты. Анджали застыла на месте и расправила плечи и включила всё своё очарование. Нужно отдать ей должное: держалась она более чем скромно, с той воспитанностью, которая обычно обезоруживала взрослых. — В театр, — сказала Анджали, и голос прозвучал почти невинно. — Разве это не достойная причина, чтобы прервать эту вынужденную аскезу? Амала едва подняла глаза от чтива, чтобы уловить выражение на лице лорда Ашера. Но тот не дрогнул. — Это не аскеза, юная леди, — ответил он ровно, не повышая голоса. — Это домашний арест. Очень долгие вечера. Хотя формально жизнь Амалы почти не изменилась, несмотря на наказание. Учебная рутина шла своим чередом: утром шофёр отвозил её, Анджали, Колина и Джеймса в университет, а после занятий забирал обратно. Разрешили им посещать тренировки и дополнительные лекции, и такое положение вещей, как ни странно, Амалу даже устраивало. Ведь было оно максимально похоже на её жизнь в Калькутте. Но с другой стороны, особняк де Клеров всё ещё давил на неё своей оживлённостью. С приходом весны стало легче дышать, в окнах появилось больше света, и сад зазеленел… Однако вместе с этим проснулись и другие обитатели. Те, что не нуждаются ни в ключах, ни в разрешениях. По ночам продолжали донимать Амалу странная тишина, шорохи и скрипы, которые не объяснялись ни сквозняком, ни чьими-то шагами. К семнадцати годам она научилась жить со своим даром так же, как живут с ожогом: боль никуда не исчезает, но ты привыкаешь двигаться осторожно, будто её больше не существует. Однако, находясь под домашним арестом, не могла Амала прибегать к привычным уловкам, когда ночи становились особенно беспокойными. Раньше стоило попросить, и шофёр вёз её в университетскую библиотеку или просто катал по городу, пока она досыпала на заднем сиденье, убаюканная равномерным ходом машины. После произошедшего недоразумения на дискотеке, а может и вопреки ему, Амала вела себя всё так же безупречно воспитанно: ни о чём не просила, не жаловалась, старалась не привлекать лишнего внимания и не выражала недовольство. Поэтому жаловались и ныли лишь Анджали, Джеймс и Колин, а лорд Ашер всякий раз ставил индийскую гостью в пример. И потому вот уже несколько дней Амала зачитывалась дневником госпожи де Клер, спасаясь им от долгих вечеров, от бессонных ночей и от тех невидимых шагов по дому, что начинались ровно в тот момент, когда гасли лампы. Тем более умела госпожа Дивия отвлечь и увести её мысли… в совсем другое русло. Восхищалась Амала, как искусно расположила Дивия к себе Кристиана ещё до свадьбы. Это было общеизвестным фактом: генерал-губернатор был влюблён в юную госпожу Шарма и настаивал именно на её кандидатуре, и других претенденток из семей Дюжины для него просто не существовало. Читая о периоде ухаживаний, Амале казалось, что Дивия совсем не старалась. Не искала встреч и не кокетничала. Наоборот, держала дистанцию, словно правила приличий были ей важнее собственной выгоды. При людях она была безупречно спокойна, почти холодна. Зато в нужный момент позволяла себе «случайную» мягкость: взгляд, задержанный на полсекунды, как если бы видела в Кристиане не титул генерал-губернатора, а человека. Умела слушать его, не перебивая, не восхищаясь нарочито, но так, что он начинал говорить больше, чем собирался. «И это самое важное. Просто мужчине рядом с женщиной нужно чувствовать себя сильным и нужным одновременно. А женщине, которая не просит и не умоляет, хочется дарить». И этим Дивия обезоруживала. Приручала. «У Кристиана де Клера вообще не было шансов», — заключила Амала. Шанса не влюбиться. Шанса уберечься. Шанса… устоять. Это тоже было общеизвестным фактом: их брак стал бы стать ключом, который откроет калькуттской элите путь к высоким должностям в Британской Индии. По крайней мере среди Дюжины. «Я должна была помнить день своей свадьбы как праздник, как благословение, как начало новой жизни. Но я запомнила другое: ощущение отчуждения, будто я наблюдала происходящее не изнутри собственного тела, а стоя в стороне. Британская свадьба не имеет ничего общего с той, о которой я мечтала. Не было в ней дыма благовоний, который вплетается в волосы и одежду, а после остаётся с тобой ещё неделю. Не было тяжёлых, живых мантр, которые будто связывают не людей, а судьбы. Тогда всё было слишком… пусто. Я помню хмурые взгляды представителей благородных семей и недоверие на лицах британских гостей. Помню Сарасвати… у неё были красные от слёз глаза. Помню Рама. Он выглядел виноватым. Слишком виноватым. Избегал моего взгляда, и это было больнее любого признания. Единственным, кто радовался искренне, был Кристиан. Он то и дело забывал о гостях, о церемонии, о правилах. Его глаза искали меня в толпе снова и снова, как будто боялся, что я исчезну, если он на секунду отведёт взгляд. И в те минуты, когда мне казалось, что всё вокруг чужое и наигранное, его радость делала происходящее настоящим, потому что причиной его счастья была я». Союз на бумаге. Союз фамилий, гербов, титулов. «Я благодарна, что свадьба была британская, и на следующее утро никто не требовал, чтобы Кристиан нанёс мне синдур на пробор. Никто не ждал от меня «первого завтрака невестки» в доме мужа. Вместо этого Кристиан увёз меня в поместье семьи Шарма в Пурулии, ближе к шахтам и подальше от любопытных глаз. Дорога тянулась долго, и чем дальше мы отъезжали от Калькутты, тем легче становилось дышать». Союз неконсумированный. Фиктивный. «Во время своего первого выхода в свет после, как это называют британцы, «медового месяца» мне было так тошно. От взглядов. Вопросительных. Мерзких. Мне казалось, что каждый в комнате пытается угадать, как складывается наша семейная жизнь. И от этого у меня холодели пальцы, хотя в зале было душно. Сарасвати, на чьей шее блестело колье с гепардом, воспользовалась первой же возможностью и отвела меня в сторону. — Англичанин выглядит довольным… вы что? — Нет. Как истинный джентльмен, он не стал заявлять свои права на меня, — шёпотом призналась я. — Дал мне время. Сарасвати даже не попыталась скрыть облегчение. — Значит, наш план всё ещё в силе…» Очевидно было одно: каким бы ни был их план, он не сработал. Держалась ещё Амала за наивную уверенность, что, конечно же, Деви со временем полюбила своего мужа. Что они всё-таки стали счастливы. Что Кристиан де Клер так и не узнал, что Дивия хотела аннулировать их брак и… опозорить его. «Когда я потребовала у Кристиана объяснений его действий, он лишь изогнул бровь. — Ты опозорил меня! — воскликнула я. Он даже не вздрогнул, а лишь усмехнулся. — Были бы вы опозорены, госпожа де Клер, если бы вас застали с любовником, а не с мужем. О, сколько язвительности было в нём в этот момент! — И, отвечая на ваш вопрос, — продолжил он, не повышая голоса, — я сделал это, чтобы никто не посмел шептаться, будто наш брак существует только на бумаге». Естественный вопрос зародился у Амалы, и в поисках ответа она подняла глаза… и увидела перед собой тень Дивии. Всё ещё не привыкла видеть её так близко. Каждый раз была сражена красотой: тёмные волосы, спокойное лицо и глаза, в которых было слишком много жизни для тени. — Чего притихла? — спросила Дивия. — Ведь тебе же любопытно… Амала сглотнула и опустила взгляд на дневник в своих руках. Комната была полна вечерней тишины: высокий потолок, тяжёлые шторы, отрезающие дом от ночи, слабый свет лампы у кровати. В воздухе витал запах старого дерева и чуть-чуть мыла. И показалось Амале, что в эту ночь даже стены прислушивались к их разговору. — Он узнал? — спросила она, не поднимая глаз. Голос прозвучал тише, чем хотелось. — Кристиан? — Было глупо надеяться, что он не узнает, — ответила тень ровно. И в этот миг Амалу накрыл страх, резкий и холодный, как будто раскрыли не Деви, а её саму. Как будто это её поймали на обмане. — Узнал он… не самым лучшим образом, — сказала Дивия, и на мгновение в её лице промелькнуло что-то почти живое, словно тень вспомнила, как ощущалась боль. Сделала пару шагов по комнате, и на одно мгновение свет лампы прошёл сквозь женский силуэт. Когда Дивия снова посмотрела на Амалу, во взгляде серых глаз была холодная усталость. — Его первой реакцией было молчание, — продолжила Дивия. — Не кричал. Не устроил сцены. Кристиан просто смотрел на меня так, будто я вдруг перестала быть человеком и стала очередным документом, в котором нашли поддельную подпись. И, знаешь… — она горько усмехнулась уголком губ, — в тот момент мне впервые стало ясно, почему он стал тем, кем стал. Такие мужчины, как Кристиан де Клер, умеют сохранять лицо. Дивия остановилась, и заметила Амала, как в выражении женского лица всё ещё жил стыд. — Я пыталась всё ему объяснить, — продолжила Деви, чуть медленнее, словно заново выбирала слова. — Точнее, я сказала то, что могла. Потому что над моей головой всё ещё висело обещание, данное Дюжине. Не могла назвать имена. Не могла произнести причины вслух. Не могла… раскрыть то, что считалось моим «долгом». Госпожа Шарма слегка склонила голову набок. Так… бессильно. Так… по-женски. Слишком человечно для легенды, какой её всегда воспринимала Амала. — Но Кристиан сам всё понял и заполнил все недосказанности. И тогда я попросила его о сепарации. Её пальцы медленно скользнули по очертанию свадебного ожерелья на шее. — Виделось это решение мне таким, что спасёт нас обоих от невыносимой боли, тяжких обид и горьких слёз. Он сохранит достоинство. Я сохраню… свободу. Амала вдруг почувствовала, как холодный воздух пронизывает лёгкие, совсем как в тот осенний день, когда туман висел низко и оседал на коже так же, как сейчас оседали на ней слова Дивии: холодно, неизбежно, слишком знакомо. Вспомнила, как скрепя сердце принимала решение Киллиана, которое он так и не озвучил, а она и не спрашивала… — Кристиан не ответил мне сразу, — в её голосе впервые прозвучала не язвительность и не холод, а тихая досада. — Выслушал… и уехал по делам в Бомбей. Госпожа Шарма вновь принялась бродить по комнате, и тёмные складки её сари почти не двигались, но воздух рядом с ней становился плотнее, холоднее. — Почему он не мог ответить сразу? — выдохнула Дивия. — Он что, не понимал, как я мучалась, пока ждала?.. О, Амала очень хорошо это понимала. Дивия остановилась у окна, словно хотела опереться, но тень не нуждается в опоре. За шторой шевельнулась ночь. Где-то в доме что-то едва слышно щёлкнуло. — Когда Крисстиан вернулся, — продолжила тень, — на людях он оставался прежним. Обаятельным. Учтивым. Таким, каким его привыкли видеть. Он улыбался, говорил правильные слова. Дивия повернула голову, и на её лице появилась горькая усмешка. — Только стал… отстранённым, — произнесла она медленно. — Больше не задерживал лорд де Клер на своей жене взгляд дольше положенного. Не позволял себе флирта даже в шутках, будто между нами вдруг выросла невидимая решётка. Не касался меня лишний раз, не поправлял мне браслет, не склонялся и не шептал на ухо, как раньше. Прекрасная госпожа де Клер сделала шаг, потом ещё один. — Говорил со мной только тогда, когда нужно было. Если вопрос касался Дюжины. Если нужно было обсудить дела усадьбы. Расходы, письма, визиты. Иногда… — она помолчала, и пауза прозвучала почти отчаянно. — Иногда говорил о погоде. О дороге. О том, сколько гостей ожидается на следующей неделе. О лошадях. О шахтах. О том, что нельзя откладывать. Последнюю фразу произнесла Дивия, не глядя на Амалу. Её взгляд ушёл куда-то в сторону, сквозь стену, сквозь ламповый свет, будто она видела не гостевую спальню в доме де Клеров, а зал приёма в Калькутте на рубеже веков, где воздух пах жасмином и содрогался от чужих решений. — И что же он от тебя хотел? — Наследников, чего же ещё? У Амалы приоткрылся рот от удивления, а глаза округлились. Дивия чуть наклонила голову и продолжила ровно, словно цитировала слово в слово: — Если хочешь развода, то только когда подаришь наследника. А лучше двоих. Чтобы из этого брака были наследники двух семей: де Клер и Шарма. Пол ребёнка не важен. Амала сидела неподвижно, сжимая дневник в руках, и чувствовала, как внутри поднимается знакомое отвращение к тому, как снова и снова мир превращает женщину в сосуд для чужих планов. — О, это был очень выгодный брак, — тень стала загибать пальцы, перечисляя аргументы. — Для де Клеров это было выгодно потому, что Британии нужна была Индия, как территория влияния. Шарма открывали двери, к которым не подберёшь ключ из Лондона: люди, которые держат Калькутту в своих руках, торговые нити, знакомства, поддержку местной элиты. Мой статус давал Кристиану не просто «красивую жену», а союз с теми, кто действительно что-то решал. Её глаза на мгновение вспыхнули холодной иронией. — А для семьи Шарма… это была лестница. Британская протекция, контракты, иностранный капитал. Это был обмен: их связи и их законность… на нашу землю под ногами. Деви чуть улыбнулась — не радостно, а понимающе, словно перечисляла у себя в голове давно сделанные ставки. — Также не стоит забывать, — сказала Дивия ровно, — что Кристиан был вторым сыном. Если бы он остался в Англии, всё, на что мог бы рассчитывать, это денежное содержание, возможно, небольшое поместье по соседству. Тихая роль. Тень сделала паузу, и угадала в ней Амала презрение к «тихой роли». — Но мой муж всегда был амбициозен. Назначение генерал-губернатором и брак с наследницей Шарма означали создание новой ветви и нового наследия. Его наследия. Не того, что досталось бы по крови и очереди, а того, что он вырвал у мира собственными руками. Дивия опустила взгляд на свои руки. Длинные пальцы музыканта, красивые запястья, ладони слишком маленькие для того бремени, которое они вынесли. На безымянном пальце поблёскивало обручальное кольцо, одетое на левую руку. — Естественно, он не мог меня отпустить, — добавила она тише. — Но я сама виновата. — Но ведь ты была всего лишь пешкой в той игре, которую затеяли Видия и Радж? — хмурясь, уточнила Амала, и от её голоса в комнате стало чуть теплее. — Ведь это они вели переговоры с де Клером и согласились на этот брак. Это с их разрешения тебя выдали за него замуж. — Это так, — легко согласилась Деви, признаваясь в очевидном. Она подняла глаза, и в её взгляде мелькнуло что-то почти материнское. — Но разве мама не учила тебя, милая, что нельзя обманывать тех, кому ты смела дать надежду? О, Амала очень хорошо выучила этот урок. — Я даже… думала, что буду рада, — призналась Дивия, и голос её на секунду стал мягче. — Рада тому моменту, когда Кристиан узнает правду. Представляла, как буду ощущать свободу. Как перестану корить себя за то, что он относится ко мне слишком бережно, слишком… искренне. Она криво усмехнулась. — Мне были приятны его знаки внимания, — сказала Дивия тише. — Конечно, были. Я же не каменная. Я… улыбалась ему. Благодарила. Иногда ловила себя на том, что прислушиваюсь в ожидании его шагов… и это меня пугало. Потому что вместе с этим приходила вина. Тяжёлая, болезненная. Она подняла глаза на Амалу, и лицо её стало серьезнее. — С самого начала моего общения с Кристианом я была уверена, что всё у меня под контролем. Я так всецело верила, что моё сердце принадлежит только одному человеку… что позволила всему зайти так далеко. Сердце у Амалы забилось чуть быстрее, чуть сильнее, будто пыталось откликнуться, признать родство этой исповеди. Потому что она тоже когда-то была уверена, что ей ничего не будет стоить позабыть Киллиана. Мужчину, которого она знает всего ничего, и которому «суждено» остаться незнакомцем. Уверенность эта была такой удобной. Почти спасительной. — Но всё оказалось по-другому, — сказала Деви. — Когда Кристиан действительно перестал вести себя как влюблённый… Когда из его голоса исчезло тепло, пропала привычка искать меня, в жестах потерялась та нежность, которая делала всё это терпимым… я почувствовала себя странно одиноко. И… уязвлённо. Госпожа де Клер чуть улыбнулась, горько, как человек, который поймал себя на собственной слабости. — Спустя несколько месяцев такого отношения я была готова лезть на стенку, — призналась Дивия, и в её голосе впервые зазвенело возмущение, острое, почти юношеское. — Он раздражал меня своим равнодушием. Не холодом даже, нет. Холод можно растопить. А равнодушие… Дивия прошлась по комнате, медленно, как хищник, который не знает, куда деть свою энергию. — Мне хотелось, чтобы это Кристиан пришёл ко мне, — продолжила, и слова начали сыпаться быстрее, будто она давно держала их за зубами. — Чтобы мой муж сделал первый шаг… в который раз. Чтобы это он искал моего расположения, а не наоборот. Чтобы он… — …соблазнил тебя? — перебила Амала. Тень замолчала. А лицо её стало непроницаемым. Только глаза оставались живыми, внимательными, слишком понимающими. — Ты же обманула Сару, когда сказала, что вы не консумировали брак? Ведь так? — задала Амала вопрос, который мучил её всё это время. Вместо ответа Дивия лишь склонила голову набок. И моргнула. Очень по-кошачьи. — И… — Амала сглотнула, потому что в горле пересохло. — У тебя получилось?.. Ей не хватило смелости произнести последнее слово. Оно застыло где-то между дыханием и признанием, слишком прямое, слишком взрослое, слишком опасное для семнадцатилетней девушки. Дивия снова моргнула. Медленно. Внятно. И ухмыльнулась так, будто ответ уже давно написан на полях всех этих страниц. Как будто говорила: «Ты уже знаешь». — Ты… научишь меня? В ту же секунду окно в комнате распахнулось, будто его толкнула чья-то невидимая воля. Внутрь ворвался мартовский ветер, ещё холодный, сырой, пахнущий мокрым камнем и ночной землёй. Шторы взметнулись, словно крылья, и на мгновение закрыли свет лампы. Хрустальная люстра над головой качнулась, её подвески тихо звякнули, как колокольчики. Дзинь-дзинь. Дивия улыбнулась, и в её голосе разлилось спокойствие, от которого становилось не легче, а яснее. — Есть множество путей убедить человека сделать то, что ты хочешь, — сказала она. — А у страсти… так много форм. Ветер усилился, и волосы Дивии взлетели, как тёмный шёлк. Её сари расправилось, потянулось за ней длинной синей лентой, будто ночь вдруг ожила и решила пройтись по комнате. Дневник в руках Амалы потяжелел, словно в переплёт налили свинец. — Я покажу тебе тот самый путь, — произнесла Дивия тише, почти ласково. И в тот же миг пальцы Амалы разжались сами собой. Люстра зазвенела громче. Дзинь-дзинь. Дневник выпал из рук, ударился о пол глухо, с таким звуком закрылась дверь, и… Амала проснулась.

1980 год, Калькутта

Из мыслей Амалу выдернул звон хрусталя. Тени драгоценной госпожи словно и не было: вместо неё перед Амалой стояла Сима с подносом в руках. На нем поблёскивал хрустальный графин с водой и стакан. — Вы такая бледная, госпожа, — опустив глаза, проговорила секретарь. — Совсем себя не бережёте. Амала не ответила, только сфокусировалась на этом звоне. Сима, не спрашивая, подошла к подоконнику, поставила графин и стакан, и вода внутри едва дрогнула, отозвавшись на хрустальное «дзынь» — чистым, высоким. Секретарь налила воду, и звук стал другим: мягче, длиннее, как тонкая струна, по которой провели пальцем. Потом она поставила стакан перед Амалой. Дзинь-дзинь. Этот хрустальный звон в голове молодой госпожи складывался в мелодию сам собой: два быстрых, светлых звука, пауза, затем тянущееся, почти певучее «и-и-и». Музыка не для танца и не для праздника, а маленькая мелодия-предвестник, как в храме перед тем, как зазвенят колокола. К этой мелодии вдруг присоединился трезвон телефона, и Сима тут же поспешила в приёмную. Амала, прикрыв глаза, сделала глоток воды. Прохлада прошла по горлу и опустилась внутрь, словно гасила остатки пожара. — Приёмная госпожи Басу, — донёсся голос секретаря. Молодая госпожа не открыла глаз, но вдруг улыбнулась. Одними уголками губ, уже догадавшись, кто именно позвонил. — Да, хорошо… подождите минутку. Я спрошу, — сказала Сима. Амала слышала её шаги, приближавшиеся к двери кабинета, и, предвидя вопрос, ответила раньше, чем он прозвучал: — Да. Я пообедаю с госпожой де Клер. За четыре года службы Сима научилась не выказывать удивления даже тогда, когда молодая госпожа предвосхищала события и чужие действия. Потому лишь коротко кивнула и так же спокойно вернулась к телефону: — Да, госпожа Амала будет там. Пару мгновений спустя дверь закрылась с характерным стуком, и кабинет вновь наполнился тишиной. Амала бездумно провела пальцем по краю стакана. Со стороны могло показаться, что она задумалась, но на самом деле пыталась продлить этот звон в голове, удержать его, как удерживают редкий, хороший сон. — Слышать звон колокольчиков — это ведь хорошая примета… ведь так, Анджали?

1974 год, Лондон

Приход весны означал возобновление баскетбольных игр сезона. В отличие от мужской сборной, которая играла по турнирной сетке и выбывала после первого же проигрыша, женская команда шла по круговой системе. Делалось так по вполне прозаичной причине — участниц было немного, и если играть на вылет, сезон закончился бы, не успев начаться. Круговая давала девочкам возможность набраться настоящей игровой практики, отработать связки, сыграться и в некоторых случаях оправдать свою спортивную стипендию. Первый круг они отыграли как и планировалось осенью, потом были каникулы, сбитый режим и возвращение к регулярным тренировкам. Теперь оставалось сыграть вторую половину лиги. Амала, будучи первокурсницей, не знала всех турнирных нюансов и верила сокомандницам на слово, когда те и в раздевалке и на корте утверждали, что самые тяжёлые игры ждут их именно весной, потому что тогда решался посев. А посев, как они объясняли, решает, кого ты встретишь в полуфинале в мае. И насколько тяжко им придется. — Слушайте, — сказала Анна, их капитан. — Если мы выйдем в плей-офф и доберёмся до одной третьей финала, это будет очень хороший результат. Правда хороший. Она смахнула с лица светлую чёлку и смерила каждую с высоты своего высокого роста. — Дальше мы, скорее всего, не пройдём. Там команды сильнее, сыграннее, у них составы шире. Амала, будучи наследницей Басу, не понимала как подобный результат можно считать «хорошим». «Даже победы будет недостаточно, — думала она в те мартовские дни, и эта мысль не была проявлением высокомерия. Всего лишь привычкой. — Даже если я выиграю, это не сравняет меня с теми женщинами Басу, которые пусть и не выходили в плей-офф, зато вошли в историю». Её предшественницы уж точно не соглашались на «хорошие результаты». Они брали то, что считали своим по праву рождения. — Прошу не накручивай себя, — сказала Анджали за завтраком в день матча. — А то морщины появятся раньше времени. Амала взглянула на неё. Не возмущенно и не обиженно, но так, что и отвечать ничего не требовалось. Анджали же закатила глаза и, в проявлении своего раздражения, начала постукивать ногтем по хрустальному стакану с водой. Получилась короткая мелодия: лёгкое дзинь, ещё одно дзинь, затем короткая пауза и звонкий финальный акцент, будто заиграл маленький колокольчик. — Ты слишком серьёзно ко всему относишься, — продолжила Анджали так же спокойно, — Иногда нужно быть проще. Дзинь-дзинь. Амала ничего не сказала. Ведь её дорогой подруге всё равно не понять, что даже здесь, так далеко от родной Калькутты, её не отпускало ощущение чужого взгляда — невидимого и требовательного. Мало-дзинь-этого-мало-дзинь. — Тем более, — добавила Анджали, хитро улыбаясь, — есть у меня предчувствие, что произойдёт что-то хорошее. Дзинь-мало-дзинь-дзинь. — Предчувствие? — переспросила Амала, и в голосе прозвучало осторожное любопытство. На этот раз Анджали не удостоила её ответом. Только улыбнулась ещё хитрее и позволила пальцам ускориться, чтобы доиграть мелодию звонким финалом. Дзинь-дзинь. Удивительно, но этот тихий звон и правда успокоил Амалу. И тревожный шёпот «мало, мало, мало» в голове наконец затих.

✧･ﾟ: * ✧･ﾟ: *

Матч, как обычно, назначили вечером после занятий, и весь этот день проходила Амала сонная и злая. Потому что ей всю ночь не давали спать. Навязчивые шорохи на чердаке, острое ощущение чужого присутствия и тишина, которая наступала всегда неожиданно. Что тоже уже «как обычно». К этой усталости добавился ещё и мандраж. С каждым часом Амала всё яснее ощущала, как пересыхает во рту, как ни с того ни с сего сердце начинало стучать чуть громче, чем нужно. Надеялась, что уже переросла это предыгровое волнение, что привыкла. Оказалось, что совсем не важно, пятая это игра или десятая — накрывала её тревога каждый раз как в первый. Мандраж только усилился, когда Амала вышла из раздевалки вместе с остальными девочками и оглядела зал. Такого количества зрителей она не ожидала. За осень успела привыкнуть, что с трибун за ними наблюдают сокурсники, которых загоняли на матч «для количества». Сейчас же людей оказалось заметно больше. Амала украдкой взглянула на сокомандниц, которые перекидывались короткими фразами, поправляли пластырь на пальцах и смеялись слишком громко. На тренера, который что-то отмечал в блокноте, не поднимая головы, словно это была обычная тренировка. Никто, похоже, не придал происходящему значения. Вспомнила предупреждение Анны, что второй круг важнее, и попробовала себя успокоить. Прикрыв глаза, сделала глубокий вдох и почувствовала знакомые запахи спортзала: лак паркета, пот от разогретых тел и пыль старых матов. Услышала, как на трибунах гул начал расти, подобно волне: обрывки разговоров, смех, хлопки, чьи-то свистки, выкрики. Оказавшись на площадке, начала разминаться вместе с девчонками. Ожидаемо ощутила странную лёгкость во всём теле. Мяч в руках то и дело переставал слушаться, дыхание сбивалось, а под рёбрами больно сдавливало легкие. Списала Амала это на усталость… ведь не боялась ни толпы, ни внимания. Слишком рано привыкла к взглядам, к шёпоту и к тому, что тебя оценивают ещё до того, как ты сделаешь первый шаг. Но от волнения в голову всё равно лезли мысли, такие унизительные и глупые. Представляла как она умрёт со стыда, если споткнётся и упадёт лицом о паркет, или случайно нарушит правило, или в самый неподходящий момент мяч выскользнет из рук, и она нелепо потеряет его. Списала Амала это на бессонную ночь… и снова взяла мяч, заставляя пальцы слушаться. Дзинь-дзинь-дзинь. Амала остановилась на середине движения, будто кто-то схватил её за запястье. Мяч ударился о паркет, плечо ещё следовало инерции броска, но слух уже перехватил другое. Прислушалась, затаив дыхание. Подумала, что ей почудилось. Что это стекло, чья-то бутылка, просто совпадение. Но Амала слишком хорошо знала: ей ничего не чудится. Никогда. Ни голоса, ни тени, ни знаки. Дзинь-дзинь-дзинь. От этого мелодичного перезвона замерла вся, как натянутая струна, в предвкушении, которое поднималось к горлу сладкой дрожью. И обернулась. Сначала пробежала глазами по людным трибунам, уверенно и решительно, будто и не искала вовсе, а точно знала. Ведь это был талант Амалы: определять самого красивого человека в помещении даже тогда, когда вокруг сотня голосов и всё движется. И задача облегчалась тем, что этот самый человек был высоким и статным. Дзинь-дзинь. Амала наблюдала, как Киллиан прошел вдоль ряда сидений, ближе к центру, туда, где обычно сидела Анджали. Моргнула, не веря собственным глазам. Один раз. Второй. И с каждым взмахом ресниц радость поднималась в ней всё выше, разливаясь в груди тёплым светом Он пришёл. Киллиан бросил взгляд на площадку… и подчинившись неведомой силе притяжения, сразу нашёл её. Будто и не искал вовсе. И тогда он улыбнулся. Неожиданно ослепительно и по-мальчишески обезоруживающе. Амала продолжала стоять на месте и ни единым движением не выдала, как гулко ударялось сердце о рёбра в её груди. Накопленная за день тревожность и усталость разом исчезли, и почувствовала Амала прилив энергии. Яркий и стремительный, он разгорался в ней, как солнце. Не стесняясь, Амала улыбнулась в ответ. В груди распустилась радость, лёгкая и горячая, и показалось ей что весь мир стал теплее, мягче, добрее. В одно мгновение уже собиралась поднять руку, чтобы помахать ему, а в другое… — С дороги! …она уже лежала на паркете. Амала даже вскрикнуть не успела. Инстинктивно выставила перед собой руку и потому не ударилась лицом об пол, а только воздух выбился из груди коротким «ах». Её тревога о том, что она умрёт со стыда, не сбылась, потому что всё произошло слишком быстро. «Какого асура!» — успела подумать она, прежде чем несколько пар рук буквально поставили её обратно на ноги. — Эй, ты не ушиблась? — спросила Анна, крепко поддерживая Амалу за локоть. Одновременно Эшли наклонилась, чтобы отряхнуть колени её спортивных штанов. Амала качнула головой и глупо моргнула, пытаясь сообразить, как… а главное почему её сокомандницы проявляют такую заботу. И пока цепочка причинно-следственных связей складывалась в голове, девушка из команды-соперницы, та самая, что её сбила, бросила с усмешкой: — Да по ней видно, что ушибленная. Амала не посмотрела на трибуну. Она и так знала, что Киллиан в этой ситуации повторил бы те слова, которые сказал ей прошлой осенью: «Не будешь отвечать им, то будут думать, что с тобой так можно разговаривать, что тобой можно помыкать, и что ты всё стерпишь». Потому вскинула подбородок и сделала небольшой шаг вперёд. — Тебя не спрашивали, — сказала Амала ровно, не повышая голоса. — И твоё мнение никому не интересно. Девушка на секунду замерла, удивлённо изогнула брови, а потом ухмыльнулась. — И я всё ещё не услышала извинений, — продолжила Амала. Она не сводила глаз со своей обидчицы, но уловила несколько протяжных «О-о-о!» и присвистываний откуда-то сбоку. — О, Энни, — воскликнула другая девушка, в тёмно-синей форме, — что это за куколка у тебя появилась в этом году? — Я вообще-то здесь! — вспыхнула Амала, и на этот раз её голос прозвучал чуть выше. Собиралась сказать ещё что-то более резкое, но вдруг почувствовала на плече чью-то руку. — Наша новенькая, — спокойно ответила Анна и едва сжала её плечо. — Амала Кхан. Девушки из команды-соперницы смерили её взглядом: метр шестьдесят пять сантиметров, тонкие плечи, внимательные глаза. Прищурились, переглянулись, словно пытались решить, стоит ли тратить на неё время. — Что ж, посмотрим, способна ли ты ещё на что-то, кроме как путаться под ногами. Окрылённая таким долгожданным приходом Киллиана на её игру, Амала мысленно приняла еще один вызов. Когда раздался свисток судьи, оповещающий о завершении разминки, и обе команды начали расходиться в разные стороны, бросила Амала ещё один взгляд на трибуну. Первой она поймала ожидаемо одобрительную реакцию Анджали. Подруга подняла большой палец вверх, сияя той своей уверенной улыбкой, будто говоря «ты со всем справишься». Не удержавшись, Амала тут же посмотрела на Киллиана. Всегда знала Амала, как важно ей чужое одобрение в принципе. А его особенно. Киллиан сидел, чуть склонив голову набок, и лицо у него было совсем непроницаемое. Амала затаила дыхание, ожидая хоть какую-то реакцию. Киллиан медленно моргнул. Один раз. Как кот. Все правильно. Амала ответила ему так же. Медленным, показательным морганием. Правильно.

✧･ﾟ: * ✧･ﾟ: *

Амала отыграла оба тайма, и её команда выиграла игру. Ведомая азартом и желанием показать красивый баскетбол, она бегала по площадке как заведённая. Шла на обводку там, где можно было сыграть проще, делала резкие передачи, перехватывала мяч у соперников и совсем не думала о сбившемся дыхании, не экономила силы, постоянно испытывала удачу, словно одно, другое и третье бесконечно. — Ты что, напилась кофе перед игрой? Это было первое, что спросила Анджали, когда Амала вылетела из раздевалки. Они с Киллианом ждали её у доски объявлений — там, где после тренировок обычно собирались сокурсники, друзья и те, кто не хотел толпиться у входа в зал. На доске висели расписания матчей, объявления о наборах в секции и пожелтевшие афиши университетских мероприятий. Анджали стояла, опершись плечом о стену, а Киллиан — чуть в стороне, рядом с лестницей, будто не хотел мешать потоку студентов. После игры Амала никак не могла успокоиться и усидеть на месте. Радость буквально распирала её изнутри — такой чистой эйфории она давно не испытывала. Победа сама по себе кружила голову, но его присутствие делало всё острее, ярче, почти невыносимо сладким. Спешила переодеться, потому что боялась: если замешкается, то Киллиан не станет ждать. Из душа она выскочила почти бегом и даже не попыталась привести волосы в порядок. Все равно бы не смогла сделать все как надо, потому что все масла, пасты и гребни остались дома. Терпения высушить волосы как следует тоже не нашлось. Мокрые пряди рассыпались по плечам и спине, холодили кожу, редкие капли стекали за ворот рубашки, чуть мятой после учебного дня. Щёки всё ещё пылали, сердце билось слишком быстро, и казалось, что под кожей до сих пор стучит мяч. — Да нет, я… Фраза оборвалась на полуслове, потому что Киллиан наклонился к ней, и Амала мгновенно замерла, как лань перед тигром. Он заглянул ей в глаза, внимательно, будто пытался что-то рассмотреть. Его пальцы едва коснулись её руки, и Амала ощутила, как мелкая дрожь бьёт всё её тело и никак не отпускает. — Нет, — тихо ответил Киллиан на вопрос Анджали, не сводя взгляда с Амалы. — Просто адреналин. Она не выспалась, организм работает на пределе. И отпустил её руку. Амала разочарованно выдохнула. На долю секунды допустила мысль, что он хочет её поцеловать. — Поздравляем с победой, милая! — снова заговорила подруга, обнимая Амалу. — Ты так здорово играла. В нос ударил пряный и знакомый запах гвоздики от волос Анджали. Отвечая на объятия, Амала вдруг почувствовала, как с её плеча снимают спортивную сумку, чтобы та не мешалась. Этот жест был таким спокойным и естественным, что от него в груди что-то дрогнуло сильнее, чем от любых поздравлений. Густые тёмные волосы Анджали щекотали щёку, пряди лезли в лицо, и сквозь них Амала бросила быстрый взгляд на Киллиана, словно искала подтверждение услышанной похвале. — Да, ты молодец, — забросив сумку себе на спину, поспешил заверить он. — Правда? — уточнила Амала, будто ей нужно было услышать это ещё раз. Не заметила, как Анджали уже выпустила её из объятий и принялась поправлять мокрые пряди, подобно старшей сестре, которой у Амалы никогда не было. — Правда, — сказал Киллиан и одобрительно улыбнулся. — Ты перестала держать мяч при себе лишнее время. Передачи стали резче. И точнее. От этой похвалы ощутила радость, которая распустилась, подобно цветку, которому наконец позволили погреться на солнце. — Хорошо обыгрываешь с первого шага, — продолжил он спокойно. — Не даёшь им времени навязать силовую борьбу. Почувствовала Амала горячую нежность где-то в районе солнечного сплетения, почти болезненную в своей сладости. И всё, что она могла сделать это глупо улыбаться. — Но ты играешь на эмоциях и сжигаешь себя в первой половине матча. Естественно, без замечаний не обошлось. — Стоит поработать над броском со средней дистанции. Тебе нужен стабильный бросок с четырёх–пяти метров. Чтобы не зависеть только от проходов. Она всё ещё улыбалась и послушно закивала. — Да, я знаю, — сказала и мило взмахнула ресницами. — Можем потренировать мой бросок, пик-н-ролл, «give and go» и всё, что посчитаешь нужным. В эту субботу. Последнюю фразу она произнесла утвердительно, а не вопросительно. Поэтому он ничего и не ответил. Только едва заметно опешил — не от самой идеи тренировки, а от уверенности, от того, как легко она распорядилась его временем. Они выдержали взгляд друг друга. Киллиан видел Амалу насквозь — её расчёт, её азарт, её хитрость. А она, абсолютно невозмутимо, продолжала улыбаться, как будто невинность её намерений не подлежала сомнению. — Да, — вздохнув, наконец сказал Киллиан. — В эту субботу можно.

✧･ﾟ: * ✧･ﾟ: *

(Внимание, данная сцена написана специально в настоящем времени для усиления эффекта, это не ошибка)

Видятся они не только в субботу. Амала больше не ждёт, чтобы он ей сам предложил. Не гадает. Не делает вид, что ей всё равно. Не стесняется и просит тренировку. Ещё одну. Как можно скорее. Аргументирует это тем, что матчи второго круга играются каждую неделю. Киллиан всегда соглашается. Ищет окошко. После занятий. Перед работой. Находит его. Между своими встречами. Между её парами. Ещё и ещё. Как можно скорее. Аргументирует это тем, что для неё это очень важно. Весенние дни летят один за другим. Уже не прохладные и туманные, а прозрачные и светлые. В воздухе начинает ощущаться сладость распускающихся почек, асфальт пахнет теплом, а солнце дольше цепляется за крыши. Чувствует Амала, как что-то в ней набирает силу. Как будто под кожей нарастает ток. Всегда начинает Киллиан вести мяч плавно и размеренно. Не спешит. Даёт ей время войти в ритм, почувствовать дистанцию, привыкнуть к его шагу. Двигается почти лениво, уступает ей мяч, передаёт инициативу, словно говорит «попробуй». И Амала пробует. Киллиан подстраивается под её темп, скользит сбоку, преследует, не навязываясь. Почти мягко. Почти терпеливо. А потом — незаметно — ускоряется. Чуть быстрее. Ещё. Заставляет её двигаться в его ритме, иначе просто заберёт мяч. И Киллиан забирает. У Амалы сбивается дыхание. В груди становится тесно, и злость вспыхивает мгновенно — горячая, упрямая. Она ненавидит, когда он уводит мяч так легко, будто это было неизбежно. Киллиан отбивает мяч. Его ладонь ложится на кожаную поверхность уверенно и широко, пальцы обхватывают округлость почти полностью, контролируя каждый отскок. Быстрее. Амала следит за движением его рук. За тем, как напрягаются сухожилия на запястье, как перекатывается под кожей мышца, как ладонь скользит по мячу, направляя его вниз и возвращая обратно. Быстрее. Её взгляд цепляется за траекторию, как загипнотизированный. Она уже не различает, где заканчивается движение и начинается прикосновение — всё сливается в один ритм. Ещё быстрее. Каждая отбивка отдаётся в Амале глухим ударом — в подошвах, в голенях, в коленях. Быстрее. Волна поднимается выше, проходит по бёдрам, сжимает живот, расправляется под рёбрами и добегает до самой макушки. Быстрее. Дрожь проходит от пяток вверх, мелкая, живая, подчиняющая. Тело Амалы откликается на этот темп раньше, чем разум успевает осознать. Быстрее. Амала дышит в такт отскоку. Быс-стрее. Двигается в такт его ладони. Быстрее! — Не смотри на мяч. Смотри, куда идёт плечо, — говорит Киллиан на выдохе. И в следующий момент, пока она всё ещё следит за отскоком, он обманом обходит её защиту. Хочет Амала развернуться и побежать за ним — знает, что должна, что это следующий шаг, что именно сейчас нельзя останавливаться. Но тело не слушается. Оно будто застывает, как если бы в нём внезапно оборвались все струны… на самой высокой ноте. Всё внутри натянуто до предела, до боли, до звона — и это всё не находит выхода. Не падает, не разряжается, не отпускает. Задыхается Амала этим ощущением. Собранное где-то глубоко внутри напряжение не рассеивается, не уходит в мышцы, не превращается в движение, а рассыпается внутри неё, дробится, выступает на коже мелкими бусинами пота, как если бы тело само пыталось избавиться от лишнего жара. И всё, что она может — это выдохнуть. Так жалобно. Наклоняется, упираясь ладонями в колени, пытаясь поймать дыхание, которое сбилось и теперь не хочет возвращаться в привычный ритм. До неё доносится, как Киллиан забрасывает мяч в кольцо. — Эй, всё в порядке? «Если бы ты не закатывал рукава кофты и не оголял свои предплечья, как проститутка в борделе… у меня бы не было никаких проблем», — негодуя, думает Амала, чувствуя, как злость и что-то ещё смешиваются в одно. — Да, всё хорошо, — отвечает на выдохе. Слышит, как он подбегает ближе. И отчетливо понимает, если Киллиан сейчас её коснётся — просто положит руку на плечо, как делает это обычно, — у неё есть только два варианта. Либо она разорвётся изнутри, рассыплется на кусочки и разлетится по всему Лондону от этого невыносимого напряжения, которое никак не находит выхода. Либо… она сама на него набросится. Здесь. Сейчас. Среди бела дня. — Ты опять не выспалась? — спрашивает Киллиан так же спокойно, стараясь скрыть, что заметил тени под её глазами. — В доме де Клеров очень шумные… обитатели, — уклончиво отвечает она. В те весенние дни Амала ловила себя на мысли, что между ними будто бы ничего не изменилось. Как и прошедшей осенью виделся ей Киллиан внимательным, спокойным, почти насмешливо собранным. Он не торопил, не суетился, не выказывал лишних эмоций. Всё их общение оставалось выверенным, сдержанным, почти небрежным. — Ты злишься, — заглянув ей в глаза, отмечает он. — Я тренируюсь, — огрызается она. На самом деле, этой весной всё по-другому. Замечает это Амала, когда Киллиан учит её броску со средней дистанции. Заставляет повторять одно и то же движение десятки раз. Исправляет положение локтя. Подправляет стойку. Иногда его ладонь оказывается на её талии, когда он выравнивает ей корпус, или пальцы касаются женского запястья, корректируя траекторию. Прикосновения короткие и профессиональные. Иногда они остаются на площадке дольше, чем положено. Формально время их аренды уже вышло, свет начинает тускнеть, другие игроки косятся с края зала, но они всё ещё там. Киллиан подаёт ей мяч. Амала касается его — кончиками пальцев, — и не забирает. Не тянет к себе. Не отпускает. И он тоже не отпускает. Их ладони по разные стороны кожаной поверхности, и между ними — только круглый упругий мяч. Они стоят на расстоянии баскетбольного мяча друг от друга. Ни ближе. Ни дальше. Мяч зажат между ними, как единственная допустимая точка соприкосновения. Весна не делает их ближе, лишь повышает напряжение. Делает его плотнее и ощутимее. Осенью приняла Амала его решение как такое, что спасёт их обоих от невыносимой боли, тяжких обид и горьких слез. Весной она больше не уверена, что согласна с ним. И с каждым днём терпение в ней кончается.

✧･ﾟ: * ✧･ﾟ: *

До сих пор не могла понять Амала — приснилась ли ей Дивия той ночью, став всего лишь плодом усталости и слишком долгого чтения, или же она действительно говорила с тенью драгоценной госпожи. Порой воспоминание о её голосе казалось зыбким, как песок утекающий сквозь пальцы. А иногда — слишком отчётливым и таким живым в интонациях, чтобы быть просто сном. Закончив читать второй том, Амала ощутила почти физическую жажду узнать продолжение. Как удалось Дивии вновь получить расположение мужа после того, как коварный план Дюжины и её собственный обман раскрылись? Как можно было восстановить то, что, казалось, разбилось? Не гордость, не брак, а именно расположение. Чувство. Желание. Живя в усадьбе де Клеров всё это время, замечала Амала, как много привнесла в этот дом госпожа Дивия. Не только комната для молитв — тихая, пропитанная ароматом сандала и масла для лампад, с бронзовыми фигурами богов, чьё присутствие мягко противостояло строгому интерьеру всего остального дома. Замечала её руку Амала в отделке мягкой мебели в гостиных, в лёгких шёлковых покрывалах в спальнях, в резной шкатулке из палисандра на каминной полке, в латунных подносах с выгравированными узорами, на которых теперь подавали чай. И в саду — уголок с жасмином и геранью, где английская роза соседствовала с привычными индийскими ароматами. Она знала, что и сам Кристиан де Клер многое сделал ради удобства жены. Отдельная ванная с подогревом воды. Перестроенное восточное крыло дома. Закупленные из Калькутты ковры, мебель и даже слуги, говорящие на её языке. Уверена Амала, что было это сделано не из политического расчёта. Это было сделано из любви. За ответами поспешила Амала в библиотеку — к тому самому шкафу, где хранились дневники. Шла быстро, почти не замечая, как по полу, между полок и вдоль стен, мелькают маленькие тени. Чувствовала как янтарные взгляды маленьких существ с любопытством наблюдали за ней. Амала замерла в полушаге: та самая изящная металлическая решётка, что раньше сорвалась с петель с одной стороны, была аккуратно укреплена и плотно закрыта. Похоже, её всё-таки починили. В груди что-то неприятно кольнуло — не страх, нет, скорее досада. Это означало лишь одно: если захочет Амала взять в руки следующий дневник, придётся просить разрешения. Мысль об этом отозвалась в ней лёгким раздражением. Конечно, ей хотелось бы, чтобы никто не узнал о её интересе к записям госпожи Дивии — во избежание лишних вопросов и ненужных объяснений. Тайна должна была оставаться тайной. Но искать ключ и пытаться пробраться в библиотеку под покровом ночи Амала не собиралась. Всё-таки она здесь гостья, а не воришка. И, как бы ни было велико её нетерпение, она не позволила себе нарушить правила приличия в этом доме. И словно в ответ на её мысли, в тишине библиотеки послышался тихий смех. Едва различимый, шуршащий, как если бы кто-то маленький, с острыми локтями и янтарными глазами, радовался человеческому замешательству. — Тсс! — шикнула Амала и топнула ногой по деревянному полу, как строгая хозяйка, призывающая к порядку. Звук эхом прокатился между стеллажами. К её удивлению, маленьких существ словно ветром сдуло. Янтарные всполохи погасли, шорохи стихли, и смех оборвался так резко, будто его никогда и не было. Библиотека снова стала благопристойной и молчаливой. Амала медленно опустила взгляд на дневник в своих руках. Провела пальцами по узорной кожаной обложке, по тиснёным завиткам, по углам, слегка стёртым временем. Она вздохнула. Никогда не любила просить. И, если быть честной, кажется, не умела. Просьба всегда означала зависимость. Но сейчас придётся.

✧･ﾟ: * ✧･ﾟ: *

Вполне естественно, что, прожив в усадьбе де Клеров последние восемь месяцев, успела Амала выучить распорядок и привычки её обитателей. По крайней мере, тех кто жили в доме на постоянной основе. Каждое утро все члены семьи собирались вместе на завтрак, — знала Амала, кто садится первым за стол, кто опаздывает, кто предпочитает французские тосты, а кто молчит до первой чашки кофе. Знала, когда взрослые отправляются в город по делам и как шумно закрывается входная дверь, если кто-то уходит в раздражении. Знала, в какие дни младших детей привозят из школы раньше, и как меняется тон голоса гувернантки, когда малышня слишком разыгрались в саду. Но, помимо этого, научилась Амала предугадывать местонахождение де Клеров в самом особняке. Мужчины чаще всего собирались в каминной, где тяжёлые кресла и мягкий свет располагали к неторопливым разговорам и обсуждению дел. После ужина, по пятницам переходили в бильярдную, и там под мерный стук шаров вели беседы о политике. Многочисленные невестки де Клер предпочитали уединяться в зимнем саду — в стеклянной галерее с чугунными рамами и высоким сводом, где среди пальм в кадках и раскидистых папоротников воздух всегда был чуть теплее и влажнее, чем в остальном доме. С приходом весны младших детей стало невозможно загнать в дом. Они носились по лужайке в резиновых сапожках, перепрыгивая через лужицы и пытались взобраться на старый ясень в саду — высокий, с серебристой корой и густой кроной, сквозь которую просачивался мягкий свет, — а потом бесследно пропадали в конюшне, где в укромном уголке, зарывшись в сено, кошка прятала своих новорождённых котят. Прошёл уже месяц их «домашнего ареста», и Колин с Джеймсом больше не могли выносить заточение в своих комнатах. Сначала они держались, демонстративно хлопали дверями и уходили в молчаливый протест, но скука оказалась сильнее гордости. Теперь кузены Анджали коротали дни в гараже, ковыряясь в раритетных автомобилях под строгим присмотром штатного механика. И, конечно, Амала всегда знала, где можно найти саму Анджали. Ещё до того, как их посадили под домашний арест, подруга чаще всего пропадала в комнате своей покойной бабушки, баронессы де Клер. Спальня в западном крыле оставалась почти нетронутой — словно хозяйка могла вернуться в любой момент. Там пахло лавандой и пудрой, тяжёлые шторы отсеивали лишний свет, а в шкафах всё ещё висела одежда. Анджали любила перебирать её вещи. Доставать вечерние платья и примерять их перед зеркалом. Изучать записи в старой записной книжке. Рыться в шкатулках с украшениями. И рассматривать броши с эмалью, нитки жемчуга, перстни с потемневшими камнями. Теперь же, после наказания, Анджали бывала там ещё чаще. Словно комната бабушки стала спасением от скуки. Хотя скучать ей было особенно некогда, ведь приближался благотворительный конный день, организуемый семьёй де Клер, и на нём Анджали предстояло выступать. Готовилась она к этому не показушно, но упорно. Почти каждое утро перед заанятиями проводила в открытом манеже за конюшней, отрабатывая элементы выездки: плавные переходы с шага на рысь и собранный галоп. Потому не составило Амале труда найти нужного ей человека в правильное время. Именно поэтому однажды в среду она вышла из кухни с серебряным подносом в руках. Выбрала Амала именно этот день недели не случайно. По средам барон Ашер обычно оставался дома — без выездов в город, без затянувшихся визитов и без гостей, которые могли бы прервать их разговор. Она несла на подносе фарфоровый чайник с тонкой синей каймой, пару чашек с блюдцами и маленькую сахарницу из того же сервиза. Рядом — аккуратно сложенные огуречные сэндвичи с обрезанными корочками, пара тёплых скоунов, завернутых в льняную салфетку, и вазочка с клубничным джемом. Было тяжело, но рука её не дрожала. Направлялась она в кабинет барона Ашера, который находился в западном крыле особняка на втором этаже. Бывала Амала там всего пару раз. Впервые — когда только приехала и знакомилась с бароном, и второй раз — вместе с Анджали, Колином и Джеймсом, на следующее утро после того, как их привезли из полиции. Как полагалось, это была комната с высокими книжными шкафами, с массивным письменным столом из тёмного дерева и ковром, приглушающим шаги. Всякий раз отмечала какой из окна открывался вид на сад и старый ясень, как всё в кабинете выверено и на своём месте, как пахло там кожей и табаком. Замечала как в глубине кабинета, не на самом видном месте, а чуть в тени книжных шкафов, висел портрет в резной раме. Ровно в пять она остановилась у приоткрытой двери. Балансируя поднос на одной руке, постучала костяшками пальцев по косяку. Сидящий за письменным столом барон Ашер бросил короткий взгляд поверх очков. — Господин Ашер, — заговорила Амала, и голос её невольно стал на тон выше, чем обычно, — я принесла ваш чай. Барон моргнул, узнав её, и лицо его заметно оживилось. — Конечно, милая, проходи-проходи. Он отложил в сторону документы, которые до этого изучал и встал из-за стола. Обойдя его, жестом руки указал на низкий столик у окна. Амала прошла в кабинет лёгкой, почти бесшумной походкой. Что-что, а подавать чай её научили с детства — не проливая, не суетясь и не гремя посудой. Плавно опустила поднос на столик и не задумываясь, привычным движением приподняла чайник, налила первую чашку — тонкой струёй, не позволяя жидкости коснуться края. — Вы не против, если я составлю вам компанию на файф-о-клок? — спросила и улыбнулась ему через плечо. — Естественно не против. Амала закончила разливать чай и, придерживая блюдце снизу, подала чашку барону. Он принял чашку с лёгким поклоном головы и уже собирался сделать первый глоток, но замер, едва поднеся фарфор к губам и вдохнул аромат горячего напитка. Брови его чуть дрогнули. Взгляд стал внимательным, почти недоверчивым. Амала, наливая себе чай, наблюдала за ним краем глаза и старалась не выдать своего интереса. Барон Ашер снова вдохнул и прикрыл глаза. — Это… — неуверенно начал он, будто боялся ошибиться. — Дарджилинг первого сбора, — поспешила подтвердить его догадку Амала. — Мне передали из дома в одной из последних посылок. Там есть лёгкая примесь… — Ассама, — тихо закончил за неё барон Ашер и наконец сделал первый глоток. На его лице проступило не свойственное ему блаженное выражение. — Такой чай готовила для меня моя мать, — произнёс он после паузы. — Настаивала, что только так раскрывается вкус. Амала, уже занимая место в низком кресле напротив, улыбнулась чуть шире. Она это знала. Потому что читала об этом в дневнике Дивии. При упоминании драгоценной госпожи взгляд Амалы невольно скользнул в глубину кабинета — туда, где в тени книжных шкафов висел семейный портрет. Дивия сидела в резном кресле с высокой спинкой, чуть повернувшись к зрителю. Платье бледно-голубое, английского кроя, но на шее — изящное индийское ожерелье, тёплое золото на фоне холодной ткани. На картине Кристиан стоит позади и немного сбоку. Он не касается жены напрямую, но его рука лежит на спинке кресла — близко к её плечу, создавая ощущение защиты и владения одновременно. Старшие дети — мальчик и девочка — стоят по обе стороны от матери. Свет на картине ложился мягко, сглаживая резкие линии, связывая их в одно целое — не по долгу, не по расчёту, а будто по тихому согласию. И главным доказательством этому был годовалый малыш на коленях у Дивии. Мальчик с густыми тёмными волосами и серьёзными, не по-детски сосредоточенными глазами. Его крохотная ладонь сжимала ткань платья матери, а губы были приоткрыты, словно он собирался закричать. Ребёнок, рождённый в Англии. Ребёнок, который не был частью уговора. Ашер. — Удачная работа, не правда ли? Голос барона вывел её из задумчивости. Амала вздрогнула — то ли потому, что слишком долго всматривалась в портрет, то ли потому, что свет из окна в этот момент лёг на его лицо так, что сходство стало почти пугающим. Та же линия подбородка. Та же прямая переносица. И глаза — особенно глаза. Светло-голубой, холодный цвет, чуть вытянутый разрез, внимательный, проницательный взгляд, в котором смешивались мягкость и власть. За восемь месяцев Амала привыкла смотреть в эти глаза почти ежедневно. В прекрасные глаза, которые достались Анджали. — Вы были милым ребёнком, — согласно кивнула Амала и опустила взгляд на чашку, которую держала на коленях. Барон усмехнулся. — Полукровки всегда красивее. В его взгляде не было ни насмешки, ни вызова. Смотрел на неё мужчина так, как будто между ними пролегла невидимая линия, не какой-то общий секрет, а взаимопонимание. Прекрасно была осведомлена Амала, что говорят о ней. И о Киране. Даже фамилия Басу, даже авторитет Индиры не могли полностью заглушить шёпот — ядовитой молвы. В этот момент за окном резко подул ветер. Не лёгкий весенний бриз, а настоящий порыв. Ветки старого ясеня за окном заскрипели. Листья ещё были молодые, светло-зелёные, и потому шумели как-то особенно громко. Звук оказался таким внезапным, что Амала невольно повернула голову к окну. Со второго этажа сад казался глубже и тише, чем на самом деле. Она увидела широкую лужайку, вытянутую дорожку, уходящую к конюшням, и дальше — линию старых тисов, тёмных и неподвижных. Порыв ветра гнал по траве рябь, как по воде. Где-то в стороне мелькнула белая рубашка — кто-то из младших детей бежал к ограде. Ясень качнулся снова, сильнее, и на мгновение ей показалось, что в переплетении ветвей что-то движется — слишком быстро, чтобы быть птичьей тенью. Но, возможно, это был всего лишь ветер. Амала моргнула и в это же мгновение услышала детский смех. Где-то совсем рядом. Будто из коридора. Открыла глаза — и кресло напротив оказалось пустым. Барона Ашера перед ней не было. Мысль о том, что только что он сидел здесь, держал чашку, говорил, — не успела оформиться. Некогда было разбираться, почему кабинет вдруг стал каким-то золотым, словно солнце разлило по комнате густой мёд, смягчив тени и заставив пыль в воздухе светиться. Потому что в дверном проёме мелькнул силуэт. Амала осталась сидеть, лишь едва вытянула шею, пытаясь рассмотреть, кто это. С её места часть комнаты загораживало кресло и край стола. Но ещё прежде, чем маленькая фигура появилась полностью, она узнала характерный звук — быстрый, неуклюжий топот по ковру. Ребёнок. Из-за кресла показался мальчик лет четырёх. В коротких тёмных штанишках, светлой рубашке с отложным воротником и подтяжках, одна из которых съехала с плеча. Густые, тёмные, взъерошенные волосы. Складывалось впечатление что он только что вырвался из чьих-то рук. На лице — улыбка настоящего шкодника. Он подбежал к письменному столу, резко притормозил, обернулся — проверяя, не настигли ли его, — и в этом коротком взгляде было столько дерзкого торжества, что Амала невольно затаила дыхание и проследила за его взглядом. В коридоре уже слышались шаги. Наверняка это был взрослый. Перевела взгляд обратно к ребёнку — и вздрогнула. Он уже смотрел на неё. Его голубые глаза показались ей холодными, почти стеклянными в золотом свете кабинета. Малыш медленно поднял палец к губам. — Ш-ш-ш, — беззвучно попросил он. А затем опустился на четвереньки и юркнул под письменный стол. Появившаяся на пороге Дивия совсем не удивила Амалу. Словно именно так и должно было быть. Госпожи де Клер вошла в кабинет не спеша, мягко ступая по ковру. Амала невольно отметила, как эта тень несла на себе след десяти лет брака за губернатором и трёх детей, которых она принесла в этот мир: фигура Дивии стала мягче, полнее в бёдрах, грудь тяжелее, движения спокойнее, но от этого не менее величественные. А еще ни разу прежде Амала не видела драгоценную госпожу настолько простой. Волосы были распущены — густые, тёмные, они волнами ложились на плечи и спину. Сари нежно-розового цвета, однотонное, без вышивки, из самой простой хлопковой ткани. Только палла — лёгкая, полупрозрачная — струилась по руке. Из украшений на ней была лишь чёрно-золотая мангалсутра на шее и ярко-красная линия синдура в проборе. В руках она несла полный стакан молока. — Где же мой малыш Ашер? — проговорила она нараспев. — Ему же нужно выпить своё молоко… Дивия шла, медленно скользя взглядом по мебели, ковру и краю письменного стола, будто выискивая, где спрятался мальчик, хотя по лёгкой тени улыбки было ясно — она прекрасно знала, где он. — И за шторкой… — произнесла с показной задумчивостью. — И за креслом тоже не видно… Преувеличенно вздохнула, коснулась пальцами виска, поправляя распущенные волосы. — Похоже, здесь его нет, — сказала Дивия с лёгкой усмешкой. — Куда же он подевался? И направилась к выходу. Но, проходя мимо письменного стола, замедлила шаг. Отсутствие привычных браслетов и серёг играло ей на руку, и потому двигалась почти бесшумно. Остановившись осторожно поставила стакан молока на край стола. Между тем маленький Ашер насторожился и прислушался. Решив, что опасность миновала, мальчик высунул голову из укрытия. И в тот же миг Дивия стремительно нырнула под стол. — Попался! — выдохнула она со смехом. Почувствовав руки матери, малыш от неожиданности вскрикнул. Попытался было вывернуться, убежать, но не смог вырваться из крепких, ласковых объятий. Наблюдая за этой сценой Амала невольно улыбнулась. Дивия развернула сына лицом к себе и, удерживая его за плечики, заглянула в его ясные глаза. Потом, не выдержав, притянула ближе и принялась тискать: пригладила непослушные волосы, поцеловала в висок, слегка ущипнула за щёку. — Ах ты, проказник… — шептала она, смеясь. Ашер сперва ещё пытался вырваться, извивался, упирался ладошками, но постепенно обмяк в её руках. Сопротивляться он больше не хотел — на это не хватало сил, да и не было в этом смысла. Остался только смех — звонкий, чистый, рассыпающийся под столом, как горсть бусин. — Ты мой мальчик, только мой, — приглушённо сказала Деви и вдруг стала серьёзной. Прижалась лбом к его лбу и голос её стал тише, глубже. — Помни, мой хороший… Твоя сестра принадлежит роду Шарма, а брат останется с де Клерами… но ты, мой дорогой Ашер, ты только мой. Тяжёлая столешница нависала над ними и свет из окна золотил край сари и маленькие пылинки витающие в воздухе. Сидели они вот так… будто в своем маленьком укромный мире. Снаружи оставался кабинет, взрослые разговоры, обязанности, фамилии, титулы. Здесь же, под столом, ничего из этого не существовало. Только женское дыхание, детский смех, запах молока и её волос. — …только чай. Амала повернула голову на голос — и барон Ашер вновь сидел в кресле напротив, чашка в его руке, взгляд спокойный, чуть ироничный. Она моргнула. И кабинет приобрёл свой привычный облик. Та же тяжёлая мебель, те же книжные полки до потолка, те же аккуратно выстроенные корешки томов. Но вместо живописных пейзажей на стенах теперь висели фотографии в строгих рамках — чёрно-белые, затем более поздние, цветные: чей-то университетский выпуск, снимок с приёма в Лондоне, фотография с охоты, где мужчины в твидовых пиджаках стоят у капота старого «Ягуара». Золотое сияние исчезло. Свет из окна стал обычным мартовским — бледным и прохладным. А за окном шумел ясень. Семьдесят лет прошли в одно мгновение. — Никто не мог меня заставить пить молоко, — между тем продолжал барон Ашер с лёгкой усмешкой. — Даже моей матери было не просто со мной. Амала опустила взгляд и только теперь заметила чашку в своих руках. Удивительно, что она её не уронила. Задумалась. Не знала, привиделись ли ей тени прошлого потому, что кто-то хотел ей это показать… или потому, что она слишком впечатлительна. Потому, что ей рассказывали — и она достраивала образы сама. — …так что ты зря волнуешься. На этих словах Амала встрепенулась и подняла глаза на барона. Неловкость кольнула изнутри: собственные мысли заглушили слова собеседника. — Вы о чём? — уточнила она и пригубила уже остывший чай. — О приглашении Киллиана на конный день, — спокойно пояснил барон, ставя чашку на столик. — Естественно Анджали может приглашать кого пожелает, но, очевидно, что моя внучка не хочет рисковать продолжением домашнего ареста и потому поставила меня в известность. Пока говорил, он взял скоун, аккуратно разломил его пополам и начал намазывать сливочным маслом, медленно и вдумчиво, словно это тоже было частью беседы. — И вы не против? — спросила Амала, хотя прекрасно знала, что Киллиан произвёл на дедушку Анджали самое благоприятное впечатление. — Разумеется нет, — барон посмотрел на неё так, будто она сказала глупость. — Прожив с моё, Амала, учишься разбираться в людях. И Киллиан — очень положительный и ответственный молодой человек. Я рад, что ты и Анджали с ним дружите. Амала не смогла не улыбнуться этой похвале. — Спасибо, — мягко ответила она. — я надеюсь, что Киллиан примет приглашение и придёт. Барон Ашер покачал головой, будто это было само собой разумеющимся, и откусил от скоуна. Возникшая пауза позволила Амале взять угощение — небольшой скоун с густым клубничным джемом. — По правде сказать, — начала она, осторожно отложив блюдце, — я пришла сюда не из-за конного дня. — Да? — барон приподнял брови. — Я, конечно, польщён, что юной леди захотелось разделить со стариком его чай. Но не поверю, что это было главной причиной. — Что вы, господин Ашер! — поспешила возразить Амала. — Мне всегда интересно с вами говорить. Я многому учусь у вас и… Барон мягко отмахнулся, не давая ей закончить. — Да, да, всё это понятно, — произнёс он с лёгкой усмешкой, продолжая качать головой. Стряхнул крошки со своих пальцев, будто смахивал лишнюю любезность, и, устроившись удобнее в кресле, сложил ладони на подлокотниках. — Так о чём ты хотела попросить? На слове «попросить» Амала невольно подняла глаза — и оказалось, что барорн уже смотрел на неё. Подумала тогда юная Басу, что действительно, опыт — великое дело: «Как говорят а Калькутте, тот, кто прожил сезон дождей и засуху, умеет читать по ветру» — Я… хотела попросить взять книгу из вашей библиотеки, — сказала она осторожно. — Всего-то? — барон выдохнул разочарованно и вновь взял чашку. — Я так понимаю, хочешь какую-нибудь ценность полистать? — Это, несомненно, ценность, — тихо ответила Амала. — Но не историческая. И не антикварная. Правая бровь барона медленно поднялась. Амала стушевалась — всего на мгновение. — Я прошу разрешения почитать дневники вашей матери. Госпожи Дивии де Клер. Барон никак не выдал своей реакции. Ни удивления, ни раздражения. Лишь сделал ещё один глоток и аккуратно поставил чашку на блюдце. — В библиотеке сломался шкаф, — поспешила объясниться Амала. — И Анджали показывала мне семейные альбомы. Среди них был дневник госпожи де Клер. — Значит, любопытные лисицы залезли в курятник… Это не было вопросом, но Амала всё равно ответила: — Мы очень трепетно и осторожно смотрели фотографии… — она сделала паузу. — А что до дневника… Амала опустила глаза — так, как делала всегда, когда в её словах появлялась доля лукавства. — Девичьи записи госпожи времён её юности показались мне… очень близкими и понятными. Она подняла взгляд, уверенная, что барон внимательно слушает её, выискивает ложь или чрезмерный интерес. Но он смотрел в окно, где в саду шумел ясень. — Она писала не очень понятно, — продолжила Амала. — Но среди её стихов и сочинений я улавливаю суть. На этих словах барон тихо усмехнулся. Амала едва заметно осеклась. — Я в совершенстве владею бенгальским и хинди, — спокойно произнёс он, не отводя взгляда от окна. — Столько раз брался за чтение её записей… и всякий раз они одолевали меня. Барон перевёл взгляд на Амалу. — Моя мать умела писать так, что смысл прятался между строками. И не всегда предназначался для чужих глаз. В кабинете воцарилась тишина — плотная, почти осязаемая. Слышно было, как где-то в глубине дома хлопнула дверь. Как в саду зашумел ветер. Как тиканье настенных часов отсчитывало секунды — ровно и беспощадно. И даже фарфор её чашки тихо звякнул о блюдце, когда пальцы чуть дрогнули. — Ты же знаешь, Амала, что я отношусь к тебе как к родной, — наконец произнёс барон, — и попроси ты о другом, то вряд ли смог бы тебе в чём-то отказать. Амала едва заметно сжала руки вокруг фарфора. — Я знаю, что два дневника уже побывали у тебя… — продолжил он спокойно. — И то, что ты из них узнала, должно было утолить твою юношескую любознательность. В этот момент она поняла, что это отказ. Пускай мягкий и вежливый, но все равно отказ. Барон Ашер, без сомнения, догадывался, что она способна читать не только отдельные слова. И если не позволял ей читать дальше — значит, там было нечто, что он предпочитал скрыть. Но что? Разочарование, должно быть, отразилось на её лице, потому что барон слегка выдохнул, будто решился добавить пояснение. — Мне не нужно знать, что именно писала моя мать, — сказал он, поправляя манжету рубашки и отводя взгляд в сторону семейного портрета. — Но нетрудно прочитать даты на полях, чтобы догадаться, что её юность и первые годы замужества остались в тех записях, которые ты уже прочла. Он сделал паузу, и его пальцы начали тихо постукивать по подлокотнику кресла. О, Амала это знала. Именно поэтому и хотела прочесть! — Дальше были не самые счастливые годы, которые она провела в Англии, — произнёс барон, не глядя на неё. На этих словах Амала едва встрепенулась, заметив зацепку. Образ Дивии, который только что стоял перед её глазами в этом самом кабинете, никак не вязался с мыслью о несчастье — не было в ней ни надлома, ни тени смирения, только мягкость и тихая уверенность. — Почему вы так считаете? Вопрос прозвучал быстрее, чем Амала планировала и вырвал барона из задумчивости. — Госпожа де Клер не выглядит несчастной, — продолжила Амала, уже спокойнее. Она поставила чашку на стол и повернулась в кресле, указывая взглядом на семейный портрет в глубине кабинета. — Не знаю, что Дюжина думает о браке моих родителей, — произнёс барон, упершись локтями в подлокотники кресла и сложив руки перед собой так, что кончики пальцев коснулись друг друга. — Да и, признаться, меня это особо не волнует. Слово «Дюжина» он произнёс так, будто говорил не о людях, а о существе — многоголовом, древнем, злопамятном и безжалостном. Будто не разделял современников своих родителей и их потомков. Будто для него это было единое целое. — Однако, — добавил он, — насколько я понимаю, тебе, как нашей близкой родственнице, известно чуть больше. Амала опустила глаза. С детства знала она о скандале, предшествовавшем свадьбе губернатора и госпожи Шарма — о том, как Сарасвати и Дивия пытались бежать. Став чуть старше ей рассказали, что родив двух детей, жила Дивия со своим мужем чуть ли не в сепарации. Однако вместо развода покинула родную Бенгалию и отправилась вслед за Кристианом в Англию. Теперь же знала и другое. Что сердце драгоценной госпожи принадлежало известному Дубею. «Но тогда… но тогда…» — терялась Амала в собственных мыслях. — «Зачем Дивия отправилась в такой далёкий путь? Зачем появились ещё дети? Если она была несчастна?» Вопросы подступали к губам. Но Амала не решалась их задать. Потому что барон Ашер не ответил бы. Именно поэтому он не хотел отдавать ей дневники — не из упрямства, не из скупости, а желая сохранить то, что в их семье, по праву считалось тайной. Ветер вновь ударил в окно. Ясень за стеклом зашумел сильнее, ветви затрещали, словно кто-то невидимый провёл по ним ладонью. Листья задрожали, и этот звук — шорох, шепот, шелест — вдруг сложились в единое целое. Она подняла голову. Лицо её на мгновение изменилось — взгляд стал настороженным, зрачки расширились, губы едва приоткрылись. Будто услышала чей-то голос в ветвях. Не слова — интонацию. Обращение. Замешательство мелькнуло на её лице — и барон Ашер это заметил. Он тяжело вздохнул и поднялся со своего места. — Мне жаль, — произнёс он ровно, — но я не могу исполнить твою просьбу. Господин Ашер поднялся, машинально похлопал себя по карманам пиджака, словно проверяя, не забыл ли что-то важное. — Спасибо за чай, — добавил он, уже отворачиваясь. — Совсем как в детстве… порадовала меня. Словно её позвали по имени. — Этот ясень… Барон, уже почти дойдя до стола, не остановился и не обернулся. — Что, милая? Амала поднялась со своего места. В её голосе уже не было ни робости, ни светской мягкости, когда она сказала: — Вы считаете себя виноватым… в несчастье вашей матери. Барон остановился. Выдохнул, и плечи его едва заметно опустились, будто невидимый груз на мгновение стал ощутимым. — Но почему? Лицо Амалы в этот момент было открытым — без упрёка или обвинения. В нём читалась жалость. Тёплая, почти детская. — Любой человек будет несчастен вдали от родного дома, Амала, — вздохнул барон, прежде чем повернуться к ней лицом. Его взгляд стал внимательным, многозначительным. — А провела она в этой стране… в этом доме десять лет. — Вы же были ребёнком, — тихо сказала Амала. — Как вы… — Да, я был ребёнком! — перебил он, и впервые в его голосе прорезалась эмоция. — Болезненным и хилым. Моя мать не могла отправиться в Калькутту и оставить меня. А дальняя дорога подорвала бы моё и без того хрупкое здоровье. Он отвернулся и подошёл к окну. Сложил руки за спину и уставился в сад, где ветер вновь тронул ветви ясеня. — Да. И моя мать не могла бы оставить меня… потому что… Он замолчал. В этой паузе Амала сделала несколько шагов и встала рядом с ним. Их плечи не касались, но стояли они близко, глядя на один и тот же сад. — Потому что ваша сестра принадлежит роду Шарма, — тихо продолжила она. — А ваш брат останется с де Клерами… Услышав её слова, барон будто забыл сделать выдох. Глаза его расширились — в каком-то глубоком, почти болезненном потрясении. Он медленно повернулся к ней, словно боялся, что резкое движение разрушит хрупкое равновесие происходящего. — А вы принадлежите только ей. Амала произнесла это спокойно. Будто констатировала очевидный факт. А барон Ашер оцепенел. Он не понимал, что происходит. Как она могла знать? Откуда? Это не поддавалось объяснению. В груди у него что-то сжалось. «Возможно, легенды о том, что женщины Басу отмечены богиней правдиивы…» — впервые допустил подобную мысль барон Ашер. — Этот ясень, — продолжила Амала, вновь переведя взгляд на дерево в саду, — его посадила госпожа Дивия… когда узнала, что снова беременна. — В Бенгалии и Одише иногда сажают баньян, манговое дерево или ним, — спокойно пояснила Амала. — Это дерево становится «спутником жизни» ребёнка. Оно растёт вместе с ним… переживает те же дожди, ту же жару. Она чуть повернула голову к барону. — А здесь госпожа Дивия выбрала именно ясень. Потому что уже знала, как назовёт будущего сына. Барон не шелохнулся. Амала развернулась к нему полностью и так же ровно, почти мягко продолжила: — Ашер. Ash. По-английски это значит «ясень». Слова повисли в воздухе. И будто в подтверждение за окном резко зашумел тот самый ясень — высокий, крепкий, с тёмной корой. Ветки его качнулись сильнее, листья зашелестели, как если бы дерево откликнулось на своё имя. Взгляд барона застыл на ней. В нём читался немой вопрос — «Откуда ты знаешь?» Амала едва заметно повела плечом, словно не придавая значения ни своему знанию, ни его изумлению, и вновь посмотрела в окно. — Как и любой ребёнок, вы принесли своей матери столько радости своим появлением на свет, сколько и грусти, когда болели, — произнесла она тихо. Барон не сводил с неё глаз. Юная наследница Басу говорила странные, слишком правдивые вещи. И ему показалось, что она смотрит не просто в сад, а за его пределы — наблюдает за чем-то, что недоступно обычным людям. — Прошу, не вините себя, господин Ашер, — добавила Амала, опуская глаза, словно собиралась с мыслями. — Ваша мать очень гордится тем, кем вы стали. Она подняла взгляд. И впервые барон не выдержал красоты её зелёных глаз. Не обратил барон внимание, что сказала «гордиться» в настоящем времени, ведь в груди у него что-то дрогнуло. Не резкой болью — скорее долгожданным освобождением. Ему внезапно захотелось заплакать — по-настоящему, как не плакал с детских лет. Горло сжалось, и лишь усилием воли он отвернулся к окну. Барон стоял у окна, глядя на сад, но, кажется, уже ничего не видел. Ветки ясеня всё ещё колыхались, мартовский свет лежал на траве, где-то вдали мелькнула фигура ребёнка — но для него всё это растворилось. Он был далеко. В тех годах, о которых не говорил. В голосе матери. В детских болезнях. В запахе тёплого молока и индийского чая. Время потеряло счёт. Он не знал, сколько простоял так — минуту или целую вечность. — Благодарю, что уделили мне время, — тихо прозвучал голос. Кажется, это сказала Амала. Он не обернулся сразу. Где-то на периферии сознания отметил лёгкий шелест ткани, тихие шаги по ковру, мягкое закрытие двери. И только когда в кабинете вновь воцарилась полная тишина, барон медленно моргнул, прислушиваясь как за окном шумел ясень.

✧･ﾟ: * ✧･ﾟ: *

Тем же вечером, отужинав с де Клерами, Амала вернулась в свою комнату, впервые за весь день, — и замерла. На письменном столе стояла деревянная коробка. Небольшая, вытянутая, отдалённо похожая на сундук. Тёмное дерево, гладко отполированное временем, с латунной защёлкой и едва заметным узором по краям — виноградная лоза, со стилизованными листьями. Амала медленно подошла к столу. Сердце билось быстрее и с тайной, почти детской надеждой она подняла крышку. Внутри лежали дневники. Кожаные переплёты разных оттенков — тёплый коньячный, глубокий бордовый, один тёмно-зелёный, почти чёрный. На корешках — едва заметные золотые тиснения, стертые временем. Бумага внутри чуть пожелтевшая, края страниц мягко закруглены, как будто их часто перелистывали. От них пахло кожей, старой бумагой и чем-то неуловимо родным. Пряным. Амала протянула руку. И в тот момент, когда её пальцы коснулись переплёта, по телу прошла лёгкая, игривая дрожь. Не страх — нет. Скорее восторг. Нетерпеливый, девичий, почти хмельной. Её пальцы скользнули по тиснению, ощутили шероховатость кожи и тепло. Осторожно взяла в руки один из дневников. Вес его оказался ощутимым, а бумага тихо шуршала, словно уже готовилась говорить. Очевидно, что от прикосновения к личным вещам драгоценной госпожи тень не заставила себя ждать. — Для глаз юной госпожи Басу, — прозвучал знакомый голос. Дивия сидела на кровати, расправив складки сари, наблюдая за ней с мягкой улыбкой. — И только…

1980 год, Калькутта

Тем же вечером, отобедав с Анджали и вернувшись в резиденцию Басу, Амала вошла в свою покои. Еедва переступила порог, как одна из служанок шагнула вперёд. — Госпожа, прошу, взгляните. После столь насыщенного утра и долгого рабочего дня у Амалы, по правде говоря, не осталось ни терпения, ни сил разбираться ещё и с домашними делами. Сорвав с плеча платок, она прикрыла глаза и медленно размяла шею, чувствуя, как хрустят позвонки. — Ну, что там? Она бросила короткий, безучастный взгляд на вещи в руках служанки. Ярко-жёлтая палла — лёгкая, яркая как солнечный луч, с тонкой золотистой нитью по краю. На ней — серебряные браслеты, которые едва слышно звякнули при движении. — Старик Рахул нашёл это в саду сегодня утром, когда поливал кусты возле восточной стены, — пояснила служанка. Амала была куда более сосредоточена на расстёгивании своей блузы, чем на принесённых вещах. — И что? — переспросила она. — Должно быть, Нандини играла в саду и оставила там. — Нет, госпожа, — настойчиво сказала служанка. — Это не вещи маленькой госпожи. Амала подняла на взгляд с тенью раздражения на служанку. — Значит, кто-то из младших детей заигрался в саду во время вчерашнего собрания Дюжины, — произнесла сухо, но, подойдя ближе, поправила себя, — Хотя… браслеты не детские. Амала коснулась жёлтой паллы первой. Ткань оказалась приятной на ощупь и смутно знакомой. Затем её пальцы скользнули по серебряным браслетам. Холодный металл, характерный узор, чуть потёртая внутренняя сторона. Узнала и ткань и цвет. Но память упрямо не складывалась в единое целое. Будто ответ вертелся на языке. — Ещё, госпожа, — тихо вмешалась другая служанка. И протянула фиолетовый платок. Вот тут-то всё и встало на свои места. Она знала эту вещь. И этот оттенок. Глубокий, насыщенный фиолетовый — цвет семьи Басу. Вспомнила как утром заметила какую-то возню в кустах у восточной стены и листья в кудрявых волосах её младшего брата. Амала перевела взгляд с сиреневого на жёлтый. И медленно улыбнулась. Улыбка была тонкой, едва заметной. Уголки губ чуть приподнялись, глаза прищурились. В этой улыбке было понимание. И расчёт. Служанкам стало не по себе. — Кто-то ещё знает об этой находке? — спросила Амала, переводя взгляд с одной девушки на другую. — Нет, это для глаз дорогой госпожи Басу… — почтительно ответила старшая служанка, кланяясь. — И только. Амала ещё раз взглянула на принесённые вещи и едва слышно усмехнулась. Как всё просто. Как по-детски. И как беспечно. Давече раздумывала Амала об одном известном Дубее и как разрешить вопрос о его верности. Иногда судьба не дает ответов. Она бросает их под ноги.