Freeze

— Хей, хей, не жадничай, Чанни, ты не один тут, — шёпот струится вдоль мокрой от пота шеи и останавливается поцелуем у розовой мочки с гладким металлическим колечком. Улыбки расцветают на губах обоих, но они разные, одна лукавая, как у дьявола, а вторая такая тёплая, что можно ледники топить. Её хочется потрогать кончиками пальцев, а потом и языком, чтобы убедиться в ее реальности, но вместо этого, парень просто достаёт остаток сигареты, что был зажат между белыми зубами, и затягивается сам. — Я думал, ты щедрый, Юнги~хён. — Это напускное уважение в голосе со звенящим «хён» в конце тоже забавляет, и затуманенный травкой мозг заставляет старшего усмехнуться и подмигнуть, а после вдохнуть вновь, глубоко, чтобы край сигареты заалел. Они сидят в какой-то пропахшей сыростью квартире, в которой обычно тусовались наркоманы и их шлюхи, но эта обстановка добавляет больше адреналина в кровь, а с ним и желания сделать что-то до безобразия нелепое. — Чанбин. — Читает Мин имя, что в десятый раз высвечивается на разбитом экране отброшенного в сторону телефона. — Он… — Приятель, — заканчивает за старшего Чан, надеясь избежать допроса с пристрастием, но по вздернутой брови собеседника понимает, что тот вряд ли ему поверил. — Он так скучает по тебе, детка? Или по твоему телу? — Пальцы всё-таки касаются пухлых губ с паутинкой трещинок до того, как Чан успевает отстраниться и сморщиться. — Он младше меня, — зачем-то, будто это снимет все подозрения, сообщает Кристофер, — и мы друзья детства, а не то, что сейчас крутится в твоей обдолбанной башке. Чан умеет читать между строк, точнее между улыбок, что всегда намного красноречивее слов и даже взглядов. — Он милашка? — Пальцы вновь возвращаются к пухлым губам, трогают нижнюю, чуть оттягивают и ныряют вглубь, чтобы коснуться белой эмали. — Как ты? Хотя вряд ли хоть кто-то сможет сравниться с твоей красотой, детка. Чан не может разобраться в себе, его мозг и сердце будто вовсе не общаются друг с другом, иначе он не понимает, почему вновь находит себя на полу этой грязной квартиры, мокрого, грязного, со стекающей по подбородку слюной и закатывающимися глазами. Он не понимает, почему позволяет смотреть на себя как на очередного, а не на единственного, но остановиться не может. — Не спеши. Чан упирает ладонь в скользкую грудь старшего, но тот просто отталкивает её от себя, вновь толкая бедра вперёд, чтобы раскрыть парня под собой. — Хён, это больно! — Чан хочет оттолкнуть, потому что непонимание сменяется злостью, но Юнги просто ухмыляется, вновь, как всегда делал, будто больной маньяк, прижимая ладонь к влажной щеке. — Но ты всё равно возвращаешься за этим, — шёпот обжигает губы, а толчки — нежное нутро, — ты такой красивый и горячий, тот самый мальчик, что перестал вести подсчёт телам, упавшим на его подушку, но я всё равно остаюсь тем, к какому ты приползешь даже в самый загаженный притон и примешь всё до основания, как хороший мальчик. И как бы Чану не хотелось возразить, может, даже накричать и покрепче влепить по улыбающимся губам, он признает, что Юнги прав. Он трахается с каждым, кто более или менее привлекает его внимание, заставляет срывать голос под собой, кончать до закатывающихся под веки глаз, но стоит одной короткой смс всплыть на экране, как он срывается из теплой постели, чтобы встать где-нибудь у стены, прогнув спину, как бордельная шлюха, скуля от нетерпения. Чан влюблен, чёрт возьми, странно, отвратительно, как пишут лишь в дурацких книжках с пометкой девятнадцать плюс и похабной аннотацией. Это не чувство из милых сериалов, это не бабочки в животе, это как зависимость, пострашнее алкогольной и наркотической, потому что они в первую очередь разрушают тело, а любовь — душу. Он хочет прекратить, сбежать из этого лабиринта мыслей и переживаний, но Юнги держит крепко, привязывая к себе одной лишь фразой, что убивает в Чане желание сопротивляться. — Ты мой, любовь моя. Чан уже даже не вспомнит, когда всё началось и с каких пор, его волнует, кто вообще оказывается в его постели. Они не были друзьями, приятелями тоже, просто крутились в одной компании, пропахшей травой и спиртом. Кажется, в день их знакомства, Чан сказал, что никогда не переспит с таким напыщенным идиотом, и кажется именно в тот день лишился своей девственности прямо на заднем сидении машины, даже не достав из зубов косяк. Он помнит, что это было быстро, грубо и без чувств, помнит, что бросил какой-то жестокий комплимент вслед, а ещё помнит, что сам попросил номер уебка по имени Мин Юнги. Чан смотрит на его спокойное лицо, расслабленный лоб и губы, алеющие после поцелуев, а пальцами набирает короткое сообщение — «срочные дела, виноват» — Чанбину. И почему его так задел тот комментарий? Травки больше нет, и даже не имеет смысла рыться в карманах старшего, тот тоже всё скурил, поэтому Чан берёт обычную дешевую сигарету, отсыревшую уже и какую-то тухлую на вкус, и бредёт в сторону ванной, даже не надев трусы на свои синие бёдра. Он не хочет спать. Особенно рядом с Юнги. Он болен им, а болеть никому не нравится. Отражение в разбитом зеркале говорит о неправильности сделанного выбора, но когда едва достигшего семнадцати лет парня это волновало. Воздух наполняется запахом дыма, даже не табака, противного, не сладкого, и Чан морщится от этого дрянного вкуса, но закуривает вновь. Он садится на край ванной, такой же грязной и ржавой, как и всё в этой халупе, и роняет голову между плечами. Вокруг так тихо, лишь сигарета, тлея, едва слышно похрустывает белой оберткой. Чан чувствует себя здесь пустым. Так всегда рядом с Юнги. Будто он не умеет отдавать, лишь берёт с этой чёртовой ухмылкой и пьяным взглядом. — Детка? Чан не успевает докурить, его берут за подбородок холодные пальцы и приподнимают голову выше, чтобы Чан видел мужчину перед собой. Их разница в возрасте не огромна, чуть больше четырех лет, но когда тебе семнадцать, это кажется пропастью, и Кристофер упал в нею так неосторожно. Юнги выглядит расслабленно, как всегда, он психопат, что не умеет чувствовать и переживать, он счастливчик. — Что ты здесь делаешь, мой мальчик? — Их взгляды пересекаются, и Чану даже мерещится на дне чужих глаз нежность, граничащая с беспокойством, но она быстро пропадает, сменяясь привычным безразличием. — Я хочу спать рядом с тобой. — Я домой поеду, хён. — Чан отказывается своеобразно, заставляя искорки озорства разгореться за карей радужкой. — Разве джентльмены не должны проводить ночь со своими любовниками? — Шепчет Мин. — Ох, или там шла речь о тех, кто трахает, а не кого. Чан закатывает глаза и отталкивает от себя чужую руку, что уже начинает печь кожу. — Я не хочу спать в притоне. Это не основной мотив Кристофера, но он не хочет тратить время на сопливые девчачьи выяснения отношений, и тем более, пытаться доказать, что стоит чуть больше пакетика травки. Юнги всё равно не услышит. — Поедешь к Чанбину, малыш? — Мин бросает это вскользь, когда фигура Чана уже возвышается над порогом, и тот замирает. Почему Юнги говорит о нём? Зачем? И судя по рычащему вздоху позади, ему ответят на эти вопросы. — Ты мой, Чан, и я не хочу, чтобы кто-то вставал между нами, меня это нервирует. — Мы друзья. — Напоминает Бан, но получает в ответ лишь рассерженный взгляд. — Меня это не волнует. — Юнги прихватывает парня за плечо и тянет ближе, несмотря на попытки Криса вырваться. — Я знаю тебя, малыш, похотливее блядь ещё поискать нужно, и если я готов простить тебе единичные перепихоны, то это выводит меня из себя. Вернись в кровать! — Да пошёл ты… Они никогда не дрались. Да и сейчас это нельзя назвать дракой, просто пощечина, но такая болезненная, что слезы наворачиваются. Юнги правда поднял на него руки? Из-за банального желания поспать дома? — Ты спровоцировал меня! — Выкрикивает старший, стоит красному отпечатку загореться на идеальной бледной коже. Чан смотрит на Юнги шокировано, грея в ладони след от удара, и на лице того нет раскаяния, он просто хочет оправдаться и как всегда выйти сухим. — Я ведь люблю тебя! — Юнги хватает парня за плечи вновь, встряхивает, пытаясь вернуть в чувства, надевает на лицо непонятную уродливую маску волнения. — Зачем, Чанни?! Я ведь просто хочу быть рядом с тобой! Малыш?! — Ты ударил меня… — Я не хотел! Это не так! Ты собирался уехать к другому, и я просто не сдержался, потому что это ранило меня. — Юнги прижимает к себе безвольное тело младшего и ладони укладывает на поясницу, чтобы уже не мог отстраниться, остался стоять так. Чан чувствует запах травки, обычного дешевого табака и крепкого алкоголя. Юнги всегда пах так, сколько Чан помнит их вместе. Он олицетворение слова зависимость, и страшно становится от осознания, что Чан подсел. Его пьянит адреналин, который полупрозрачной вуалью тянется за старшим, его пьянит возможность быть особенным для кого-то столько значимого в этом отвратительном мире. Но это всё разрушает его. Юнги не просто торгует. Кажется, он никогда не рассказывал сам, просто Чан был достаточно внимательным, чтобы заметить маленькие синие точки на жилистых предплечьях. Ему не было за это стыдно, в любом случае, Мин не был аккуратным и не пытался скрыть это достаточно тщательно. Чан никогда не видел его употребляющим, да и в ломке не приходилось, Юнги вообще умел себя контролировать несмотря на количество алкоголя и травы в его организме. Он стал тем, кого хотят видеть барыги в своих рядах, и может слегка, но Чан завидует этому. Он не такой, в чём-то Юнги прав, он скорее похож на милого мальчика с пухлыми губами, который предлагает себя за дозу, а не на серьёзного дядьку с карманами, набитыми дурью. — Пойдём в кровать, детка, хён сделает тебе хорошо. — Юнги целует глубоко и долго, сам, не спрашивая разрешения и не обращая внимание на отсутствие энтузиазма от младшего парня. Ему просто хочется, а значит он возьмет сам. И раньше Чан бы поддался, потому что секс с Юнги был хорош, в большинстве случаев, он заставлял Чана чувствовать себя особенным, значимым в глазах старшего, но сейчас хочется просто развернуться и уйти, погромко хлопнув дверью в знак протеста. — Нет, хён. — Чан отвечает твёрдо, но это едва ли заботит Юнги. Его руки ползут ниже, чтобы сжать мягкие ягодицы с отпечатками от пальцев и чуть развести их в стороны. Этот жест должен возбуждать, он призван передать желание партнера, но Чана от него блевать тянет. От всего происходящего, если честно. Он отстраняется резко, злобно клацая зубами и шипя, как кот, а Мин смотрит на него так растерянно, по-детски глупо, что злит младшего лишь сильнее. Неужели он не понимает, что сделал? Неужели ему всё равно? — Детка, стой?! Чан даже не оборачивается, просто выбегает в комнату, где его одежда всё ещё кучей валяется на замызганном полу, рядом с их импровизированном любовным гнездышком. Зачем он вообще сюда приехал? Зачем когда-то позволил запудрить себе мозги? Зачем возвращается снова и снова? — Остановись, Чан, хватит! Ты не пойдёшь никуда! — Юнги хватает его за талию, пользуясь разницей в росте и физической силе, сжимает так сильно, что ребра хрустеть начинают, а Чан даже закричать не может, весь воздух спирает из лёгких. Чан возвращает себе возможность дышать, лишь когда спина ударяется о стену, после пары метров, что он прокатился по полу. — Хватит, Чан! Быстро вернись в кровать! Чан не узнает Юнги. Он другой. Он всегда был сумасшедшей сволочью, но никогда настолько жестокой. Чан уверен, что та пощечина в ванной была лишь началом, он может больнее, намного больнее. — Не подходи ко мне! — Кричит Кристофер, но слишком поздно, Мин уже сжимает его волосы в кулаке, силясь утянуть обратно, будто Чан тряпичная куколка, а не живой человек, воющий от боли. — Ты спятил! Ты, блять, не в себе! Отпусти! — Закрой рот! — Юнги бьёт вновь, но вот этот раз иначе, как Чан и предполагал, вкладывая столько силы, чтобы у младшего не возникло больше желания вырываться. И лишь когда Бан падает к его ногам бесформенной грудой костей, тот выдыхает с толикой облегчения. — Ты забыл свое место? М? Юнги сжимает мокрые от злых слез щеки и касается пальцами свободной руки пухлых окровавленных губ, чтобы сделать хуже, грязнее, отвратительнее, и даже если Чан хочет кусить, он ничего не делает, знает, что проиграет. — Ты никто без меня, малыш, — губы Юнги растягиваются в страшной безумной ухмылке, а из глаз пропадает остаток рассудка, он выглядит опасно, ужасающе опасно, — подстилка и блядь, что решила выбиться в люди. Если бы не я, у тебя бы ничего не было! И ты посмел укусить руку, что кормит тебя?! — Я не такой. — Шепчет из последних сил Кристофер, но Юнги лишь заливается смехом, ему не жаль, он не раскаивается, он хочет сделать хуже, наверное, всегда хотел, просто Кристофер был слишком наивен, чтобы это понять. А сейчас он в каком-то притоне, голый и измазанный своей кровью, пытается доказать человеку, что стоит чего-то. Он ведь действительно любил, а теперь хочет убежать подальше, чтобы никогда не смотреть в эти чёрные пустые глаза. — Ко мне иди, я сказал! Юнги тащит его за волосы на кровать, к изголовью, чтобы до двери было дальше бежать, и садится рядом сам, не забыв взять с пола оставшуюся самокрутку и зажигалку. У Чана нет сомнений в чистоте Мина, тот точно принимает, но действует дурь на него как-то странно, делает спокойнее, что ли, унимает эту безумную ярость внутри. Юнги поджигает сигарету в одно отточенное движение и тянет к своим губам, чтобы прикурить, заставить больше травы тлеть внутри тонкой бумаги, а потом сует обслюнявленный конец в рот Чану, сжимая подбородок до синяков и смотря в испуганные глаза. — Вдыхай, сука, или мне тебе показать, как нужно? — Юнги больше не кричит, но о его стальной тон и взгляд можно порезаться. Чан вдыхает глубоко, заставляя бумагу и марихуану вспыхнуть ярко красным, но этого мало, Юнги сжимает его запястья одной рукой и держит подбородок другой, невербально требуя вдохнуть ещё и ещё, пока голова кружиться не начинает, а из глаз не брызжут слёзы. Чан чувствует себя пьяным, обдолбанным, и на задворках сознания он понимает, что в этом был смысл. Такой он точно не убежит, даже дверь не найдет, Мин вновь выиграл, даже особо не стараясь. — Вот теперь ты действительно выглядишь, как полагается, — Юнги отбрасывает окурок, даже не потрудившись его затушить, и жмётся к окровавленным губам, не думая даже о том, чтобы отпустить покачивающегося парня. Чан не хочет спать рядом с ним, спать с ним, он хочет вернуться домой, но ноги не слушаются, как и блядское тело, которое отзывается на неаккуратные и даже резкие ласки, на шлепки, на шёпот на ухо, что непременно содержит в себе едкие высказывания, комментарии по-поводу того, что он никто, кроме тела и пары узких дырок, и как бы Чан не ненавидел, стоны его умоляют продолжать, потому что Чан слабак, в этом Юнги тоже не ошибся.

***

Чан поджимает губы, не позволяя лишним словам сорваться с его острого языка, но его взгляд, тем не менее, пробирает до мурашек. — Приятно знать, что ты не сторчался. — Юнги улыбается мерзко, наигранно, но он и не старается этого скрыть, от этого ещё противнее, что аж отвернуться хочется. — Что происходит? — Хан выглядывает из-за спины старшего, силясь рассмотреть мужчину впереди. Он точно старше, кажется, на добрый десяток лет, но скорее всего это просто иллюзия, которую создаёт деловая одежда и пара телохранителей. — Клуб еще закрыт, господа. Выход я вам с удовольствием покажу. Хан не узнает никого из них, но чувствует опасность, может не такую сильную, чтобы желать покрепче сжать рукоять пистолета, но достаточно, чтобы желать увеличить расстояние между их телами. Но мужчина не двигается, лишь улыбается шире, порадованный реакцией милого парнишки, что явно очень дорог Кристоферу. — А Чанни всегда умел выбирать себе сопровождение на ночь, — Юнги издевается специально, следя за реакцией Бана, его напряженной челюстью, венами на шее, прищуренными глазами, — но что-то мне подсказывает, что сейчас речь идёт о чём-то более волнительном, чем старый добрый секс. Юнги замолкает вновь, позволяя своим оппонентам ответить, но ни Хан, ни Чан не пользуются этой возможностью, слишком шокированные этой недолгожданной встречей. Мин хмыкает и тянет какую-то бумажку со столика, за которым сидел ранее, и с наигранным удивлением читает первые строки, то и дело поднимая взгляд, чтобы свериться с людьми перед собой. — Со Чанбин. — Произносит мужчина, сводя брови к переносице. — Я так хорошо помню это имя, но, кажется, очаровательный парнишка позади тебя совсем не подходит под описание? Всё погружается в тишину, невольную, потому что Юнги явно ожидал хоть какой-то реакции, но ему приходится играть по правилам хозяина этого места, как бы противно это не было, поэтому он, как и Бан, молча смотрит на собеседника и лишь нервно барабанит указательным пальцем по бедру. Джисон позади тоже не предпринимает попыток вмешаться, он пока не понимает природу отношений этих двоих и стать снова искрой, что подожжет фитиль масштабной катастрофы, не хочется. Напряжение, которое повисло в зале, стоило им ступить через порог, невозможно не заметить, и пусть Хану, что привык решать такие проблемы кардинально, это, кажется, не тем случаем. — Ты хотел чего-то? Спустя время наконец интересуется Кристофер, и его голос, на удивление, такой ровный с нотками скуки, что воспоминания прежней обстановки слегка размываются. Может, всё это было глупой игрой разума, и мужчина впереди просто партнер по бизнесу? Хотелось бы в это верить. Хан сглатывает шумно, когда неприятный, пытливый взгляд проходится по его фигуре и останавливается на шее с приглушенного цвета отметинами. Этот человек чего-то пытается добиться, и пусть пока Джисон очень отдаленно понимает его мотивы, ему не нравится странный блеск за карей радужкой. — Может, я хотел просто повидаться. Много лет прошло с нашей последней встречи, и я искренне рад знать, что ты в порядке. — Каждое слово пропитано сладкой, но всё ещё желчью, от которой сводит скулы, и Хан даже морщится, как бы не старался держать себя в руках. — Пусть так и не скажешь, но я мало знаю о тебе, Чан, и еще меньше о человеке по имени, Квон Гёнхи. Мурашки бегут по телу, но Кристофер не показывает этого — он просто начальник по безопасности, который скончался при весьма печальных обстоятельствах. Не больше. — Вы были долго знакомы не так ли? — Хмыкает Мин, вглядываясь в каждую морщинку на красивом лице. — Кажется, я уверен, что всё началось ещё до клуба. — Он был моим директором по безопасности. — Спокойно повторяет Кристофер чужие слова, не стремясь объясняться дальше. Их многое связывало с Гёнхи, но это никогда не касалось Юнги. Но тот, видимо, считает иначе, потому что его взгляд недобро тускнеет, а на лбу появляется морщина. Он не пришел сюда для милых бесед, и играть в угадайку с Чаном тоже не собирается. У него достаточно связей, чтобы собрать досье на всех, кто когда-то, каким-либо образом разговаривал или просто смотрел в сторону Чана, и он не пожалел на это время. — Чанни, — тянет мужчина, опираясь ладонью на край стола, чтобы младший понял, чья позиция выигрышная, — неужели ты думаешь, что я какой-то дурачок? Я же говорю, много лет прошло с нашей последней встречи, я стал чуточку могущественнее в этом мире. — О чём ты? — О наркотиках, малыш, и о любви, потому что дело всегда только в них. Юнги треплет свои волосы, немного нервно и раздраженно, на секунду приспуская любимую маску, чтобы вдохнуть, а потом вновь улыбается своей безобразной улыбкой, которую Чан никогда не забывал. — Я больше не дурачок, которого можно ублажить глупыми словами. Я слышал кое-что про перестрелку в одном клубе, — Юнги опускает взгляд в пол на свою обувь, чтобы раньше времени не смотреть на эмоции на чужом лице, — много людей было убито. И ранено тоже. Но меня больше всего зацепило одно имя, красивое, как и его обладатель. Ли Феликс. Слышал что-нибудь о нём? Как? О нём никто не мог знать, Чан стёр всю информацию из всех возможных источников, чтобы парень был в безопасности, тогда откуда о нём мог знать Юнги. — Феликс… — Раздается позади приглушенный голос Джисона, явно тоже не ожидавшего такого поворота событий. И Юнги наконец поднимает голову, потому что ему нравится это замешательство. Любовь самая страшная из существующих болезней, этим нужно пользоваться. — Ли Минхо, — продолжает мужчина, лицезрея шок на красивых лицах. — Два талантливых танцора из Сеульской академии искусств. Кажется, они могли бы стать весьма успешными, особенно тот, что старше. Ты знал, что его контракт мог стоит десятки миллионов? Но… Юнги замолкает, прижимая ладонь ко лбу, будто забыл, а потом ахает, так картинно и наигранно, что даже забавно. — Его талант не смог затмить его красивое тело. Это так обидно, когда детские мечты разрушает чужая похоть. Но ты не одного его забрал использованным, да? — Закрой свой рот, ублюдок. — Рычит Джисон, а мурашки продолжают бежать по его телу; с каждым новым словом и улыбкой, ему всё больше хочется пустить пулю в лоб этому человеку. — Правда глаза колет? — Юнги пропускает угрозу мимо ушей. Ему всё равно. Они в меньшинстве и без оружия. — Я никогда не думал, что ты любишь отбросов, Чанни, но каждое имя в этом списке принадлежит людям, что должны были сдохнуть под мостом. Не так ли, Хан Джисон? Юнги не бьёт наугад, он сразу узнал паренька позади Бана, пожалуй, его фотографий у него было едва ли не больше всего. — Приют и голодная смерть в каком-то притоне после — вот что тебя ждало, если бы не барыга, обожающий милых мальчиков в своей постели. Эта фраза задумывалась, как упрек для младшего, но назад отходит Кристофер, вытягивая правую руку так, чтобы прикрыть Хана. Он хочет попросить его уйти, чтобы больше ни одно мерзкое слово не коснулось его слуха, но Хан не из таких людей, его мышцы сейчас тугие, как канаты, потому что он сопротивляется чужому напору, стремясь стать ближе к слишком поверившему в себя ублюдку. — Не надо, Хан. — Чан не приказывает, лишь просит, но взамен получает лишь раздраженный рык и толчок в спину. — Ты думаешь, что можешь так говорить о моей семье?! — Выкрикивает Джисон. — Тебе кажется, что ты крутой, потому что толкаешь второсортный герыч? Считаешь себя лучше нас? — Вау! У меня даже мурашки пробежали. А у тебя оказывается есть характер! Пожалуй, не лучшее качество. Юнги кивает рядом стоящим мужчинам, но те, почему-то не двигаются, даже как будто не замечают, продолжают следить за двумя парнями впереди, прикрывая спинами клиента. — Всё, что ты только что сказал — абсолютная правда, я действительно считаю себя лучше вас. И да, дело во второсортном герыче, который я толкаю жалким наркоманам, что жизнь своих детей продадут за дозу, и самое смешное, что один такой сейчас защищает тебя. — Юнги говорит это с таким удовольствием, что слюна во рту собирается, он ждал этого момента, как дети ждут подарки на Рождество. Ему нравится, как бледнеет кожа на красивом лице Хана, ему нравится наполненный болью взгляд, ему нравится ступор Кристофера, и это отражается в довольной злорадной ухмылке. — Хан, я прошу тебя, не вмешивайся, — Чан берёт Джисона за плечи и разворачивает так, чтобы скрыть полностью от Юнги. — Иди в машину, я прошу тебя. Я со всем разберусь сам. — Нет. — Голос не твёрдый, как и взгляд, но уходить страшнее, чем остаться. — Ты не заставишь меня уйти, хён! И этому ублюдку повезло, что я не взял пистолет! — Оу! — Юнги вскидывает руки в оборонительном жесте и заливается смехом, громким, аж в ушах звенит. — Я пришёл поговорить, а мне тут угрожают?! А где манеры? — Юнги! Голос Кристофера эхом отражается от стен просторного зала, обрывая смех резко и внезапно. Он ждал его реакции и он её получил, тогда почему его лицо теперь горит от гнева. — Хочешь тоже вступиться? — Выплевывает старший. — Последний раз, когда ты пытался кого-то спасти, ты чуть не убил сразу троих. — Ты не знаешь, о чём говоришь. — Рычит Чан, оттесняя своим телом напружиненного Хана назад. Он не хочет превратить это в потасовку, тем более не хочет, чтобы в ней участвовал его парень. — Я всё знаю о тебе, детка, с того самого дня, как ты сбежал. А вот ты обо мне не знаешь ничего. — Это звучит опасно, но ещё опаснее выглядит фото, что Юнги бросает к ногам Бана. Он даже не видел, как Мин достал его из кармана, слишком погруженный в их перепалку, поэтому не успел подготовиться к его содержимому заранее. Оно тёмное, сделанное явно ночью, но Кристофер знает машину Чанбина, а ещё узнает фиолетовую макушку за лобовым стеклом. — У меня еще пара более волнующих кадров, если хочешь. — Юнги улыбается шокированному лицу Кристофера, он продумал сценарий заранее и всё идёт по плану. — Я не моралист, детка, но сжечь груду трупов и потрахаться в машине даже я бы не смог. До Чана слишком поздно доходит, когда были сделаны эти фотографии, Юнги успевает раньше уронить к его ногам еще одну, с трупом Юто на его подъездной дорожке. — Не я убил его, — голос трещит от смеси ужаса и старой ярости, которая никуда не делась, — как бы сильно не желал этого. — Я знаю, — пожимает плечами Юнги, — его убил Квон Гёнхи, не так ли? А вот своего директора по безопасности отправил на тот свет уже ты. — Что тебе нужно, Юнги? — Повторяет свой вопрос Чан, собрав остаток рассудка и терпения. Он должен всегда помнить, что его эмоции и несдержанность могут сказаться на мальчиках, и будь Мин проклят, но он знает это, поэтому ведет себя так раскованно. — Ты, детка. — Такой простой и короткий ответ, тогда почему от него тянет блевать. Юнги хмыкает, отворачиваясь, и беззастенчиво усаживается на стол, вытягивая из кармана косяк. Он закуривает от подставленной его прихвостнем зажигалки и прикрывает глаза. Этот разговор вымотал, пусть мужчина изначально понимал, что просто не будет, Чан никогда не был из тех, кто сдается без боя. Так даже веселее. Нужно просто перевести дух. — Что он имеет в виду? — Шепчет Хан, цепляя ладонь Кристофера холодными пальцами. А тот просто отпихивает его руку, невербально требуя оставаться позади. Там безопаснее. — Поговори со мной, хён? Что ему нужно от тебя? — Ханни… — Да ладно тебе, детка, — перебивает Юнги, — ты не нужен мне в этом плане, хотя не могу не признаться, что от одного взгляда на твои губы, меня сжигает изнутри возбуждение. Мне нужно твоё тело, но не для секса.