Freeze

Холодные пальцы пробегают по синим от уколов предплечьям, а с губ срываются облачки густого белого дыма. Пахнет травкой и алкоголем, который Чан не пил, лишь использовал в качестве дезинфектора, чтобы сделать укол. Еще пару лет назад, он бы посмеялся в лицо человеку, который сказал, что он будет колоться старыми иглами, протирая вены хреновым пойлом, а сейчас он сидит на кровати в не самом плохом номере на последнем этаже, наблюдая за светящимся неоном городом и смотрит на следы своей слабости, свежие и красные. Он не богат, точно нет, но денег заработанных на торговле вполне хватает, чтобы сейчас любоваться спящим на мягких подушках парнем. Кажется, он никогда не был так влюблен, а может всё дело в героине, что покалывает его тело изнутри, но оторвать взгляд от покрасневших от поцелуев губ просто невозможно. Это хуже героина, потому что ломка намного больнее, потому что без него рядом уже невозможно дышать. — Ты проснулся? — От мыслей Чана отвлекает хриплый шёпот и такое нежное касание голого бедра, аж дыхание спирает. — Я хочу тебя ещё раз, хён. Чан смеётся гортанно, запрокидывая голову наверх и выпуская больше дыма из открытого рта. Его голая грудь ходуном ходит, гипнотизируя, а по литым мышцам бегут капельки пота. — Я и не засыпал, Бинни, — затягиваясь, бубнит Чан, — не мог перестать любоваться тобой. — Дашь? — Чанбин указывает взглядом на остаток самокрутки между пальцев старшего, но имеет в виду нечто другое, что Чан, разумеется, понимает сразу. Он нагибается плавно и сжимает острый подбородок с маленьким шрамом пальцами, чтобы у младшего и мысли не было отвернуться, а губами находит чужие, суховатые после сна. Этот поцелуй мокрый и грязный, со вкусом травки, дым от которой Чан выдыхает в распахнутый рот, но другого никто из них не хочет. — Я никогда и не думал, что кто-то может быть таким твёрдым и мокрым лишь от одного поцелуя. — Дыхание обжигает толстую вену на шее, а пальцы нежно обводят крупную влажную головку, мажущую предэякулятом подтянутый живот. Чанбин голый, — рядом с Чаном нет нужды одеваться, — поэтому его совсем не удивляют теплые ладони, изучающие бока, бедра и грудь. Ему нравится нежный Чан, который обращается с ним, как с хрупким фарфоровым блюдцем, в такие моменты он ощущает себя по-настоящему ценным и нужным. Он льнёт ближе, выгибает спину и откидывает голову, чтобы пухлым губам было проще целовать линию челюсти и длинную шею. — Ты просто не знаешь, как ощущается твой член внутри, — скулит Чанбин, пытаясь поймать дыхание между резкими движениями кулака по возбужденной плоти, — я все ещё достаточно свободный для тебя, хён, не нужно тратить время на прелюдию. — Правда? — Чан отрывается от мягкой кожи лишь для того, чтобы заглянуть в мутные от похоти глаза. Рука, что до этого обласкивала стоящий колом член, скользит меж призывно разведенных ног, чтобы легко раскрыть горячее тело сразу тремя пальцами. — Действительно, такой податливый и нежный, Бинни, но я хочу поиграть с тобой, прежде чем заполнить. — Вымыть бы тебе рот с мыл… блять! — Глаза закатываются до красных белков, когда длинные пальцы крепко прижимаются к чувствительной простате, бесцеремонно и неожиданно. Чанбин никогда не пытался быть сдержанным в постеле, и если трезвого Чана это возбуждало до покалывания в пальцах, то после дозы — стонов младшего становилось более чем достаточно, чтобы спустить в штаны. Кристофер прижимается губами к дрожащему животу, сгибая пальцы внутри снова и снова, чтобы собрать больше смазки языком с дрожащего пресса. Чанбин на вкус, как сахарный сироп, и даже скулы сводит, но от этого невозможно оторваться. — Хён, я не хочу кончать. — Хнычет Чанбин, упираясь пяткой в круглое плечо. — Я хочу тебя внутри, не только пальцы. — А рот нужно вымыть мне. — Отшучивается Кристофер, но наконец вытягивает липкие от остатков спермы и смазки пальцы и обхватывает собственный член. — Думал, кончу лишь смотря на тебя. — И что же тебе… блять, — рычит сквозь зубы младший, когда нежные стеночки плотно сжимают крупный член, — помешало? — Желание оставить всё это в тебе. Стены слишком тонкие, чтобы их стоны не услышали бедные спящие соседи, но Чан посылает приличие к чертям. Он хочет слышать каждое жалостливое «пожалуйста», каждое «ещё» и каждое «так хорошо», на которые не скупится его партнер. Он хочет, чтобы Чанбин не сдерживался, потому что важнее его удовольствия быть ничего не может. В памяти ещё слишком свеж образ Юнги, зажимающего ему рот и требующего молчать, не важно больно Чану или до мурашек хорошо. Он не любил, чтобы не говорил, и как громко бы не вздыхал, он просто желал красивого и молодого мальчика, слишком глупого, чтобы понять, где блеф, а где реальность. Но Чан вырос. Теперь он знает, как выглядят настоящие чувства. — Я скоро кончу. — Выстанывает Чанбин, впиваясь ногтями в белые предплечья, и Чан одобрительно урчит, целуя край распахнутых губ и расслабляя собственное тело, чтобы… вместе. Он чувствует себя правильно, кончая глубоко в пульсирующее нутро и сцеловывая крупные слёзы удовольствия. Он чувствует себя нужным, когда Чанбин трется носом о мокрый висок и шепчет неизменное «я так сильно люблю тебя». Он чувствует себя дома. Рядом с ним. Он чувствует себя безопасно.

***

— Тело? — Джисон задирает бровь. Ему кажется все происходящее вокруг спектаклем, где он играет точно не ведущую роль, но и для неё сценарий прочесть забыл. Ему непонятен этот человек, ему не нравится количество информации, которой он обладает, ему не нравится взгляд, которым он смотрит на Чана. Хан бы мог назвать его грязным, но он скорее циничный, так обычно не смотрят на людей. В нём нет похоти, несмотря на ранее сказанные слова, и это почему-то пугает сильнее. — Ага, — кивает Юнги, — сильное, спортивное и красивое. Я долго думал, если честно, детка, варианты перебирал, потому что не хотел наступить на острые грабли. И так получилось, что я всегда возвращался к твоей кандидатуре. — Зачем эта демагогия? Говори уже, потому что мне не нравится с тобой беседовать. — Чан сжимает челюсти потуже, чтобы не позволить себе лишнего, когда старший показательно дует губы, будто обижен. Он знает, что Бан зол, и больного ублюдка это возбуждает. — Хорошо, — Юнги сдается без боя, и это точно не в его стиле, — после того, как я покажу тебе это. Мин кивает одному из охранников, а тот спокойно достаёт телефон и так же спокойно протягивает его Чану, чтобы тот мог рассмотреть фотографию. Сперва Кристофер думает, что это очередной снимок, который сделали люди Мина во время слежки за ними, но стоит бросить беглый взгляд, как в груди все холодеет. На фото Айен. Его малыш, которого крепко сжимают чьи-то руки, пока он спит. Спит, в своей кровати, в их доме, в их спальне. И Чан помнит эту футболку, в ней парень был ночью, этой ночью, когда они занимались сексом с Чанбином на кухне. Это просто безумие. — Хочешь спросить откуда? — С улыбкой интересуется Юнги. — Я могу показать тебе ещё пять таких. Но думаю, ты и так видел их всех. Утром. — Ты бы не посмел. — Рычит Кристофер, но в ответ получает лишь отвратительную усмешку. — Я не сделал им больно, если ты об этом, — Юнги упивается паникой на лице Чана и непониманием Джисона, он играет с ними в игру, правила которой не рассказал, — но я могу, если ты решишь, что умнее и хитрее. Мне они нравятся, правда. Все симпатичные, милые, зачем такое добро портить? Но если ты не оставишь мне выбора, мне придётся, потому что они единственное, ради чего ты готов на жертвы, в этом беда всех злодеев, не так ли? — Что ты сделал? — Голос Кристофера дрожит от ужаса перед предстоящим ответом, и Хан чувствует это, сжимает предплечье старшего с немой просьбой объяснить, что происходит. — Они мой залог. Я бы хотел семерых, но шесть тоже хорошо. — Взгляд бегло пробегает по белому лицу Хана, а потом по разгневанному — Чана. — Залог? — Язык цепляет сухое небо, а в глазах замирают слёзы. Они еще даже не успели почувствовать вкус нормальной спокойной жизни, а сейчас вновь смотрят в глаза безумцу, что видит в их жизнях лишь нули и единицы. — Они люди, а не залог! — Я и не утверждал иного, — усмехается Мин, — но мне нужен рычаг, чтобы надавить на моего возлюбленного. Юнги специально выбирает именно это слово, чтобы в голове Джисона окончательно укрепился этот прискорбный статус. Не сейчас, наверное, но когда-то они точно были близки, и по лихорадочному блеску чужих чёрных глаз не сложно сделать вывод, что эта близость была куда более интимной. — Не называй меня так, ублюдок! — Чан делает несколько быстрых шагов вперёд, пока не врезается в широкую грудь охранника, что закрывает своей спиной единственную цель парня. — Потише, крутой мужик, — Юнги поднимает руки в защитном жесте и заливается смехом, — я сегодня не в настроении решать вопрос физически. Мы нужны друг другу, не так ли, детка? — Мне нужна лишь моя семья, а не жалкий кусок дерьма! — Обидно, что этот жалкий кусок дерьма сейчас много ближе к твоей семье, чем ты сам. — Юнги гордо вскидывает подбородок и сжимает в ладони телефон, словно козырь в последнем круге карточной игры. — Ты, наверное, уже забыл, как пытался спасти их после того, как сам же подверг опасности? Сейчас расклад тот же, ты ведешь себя как послушный мальчик, а я взамен обещаю вернуть тебе твоих послушных мальчиков. Он знает. Разумеется, он знает всё, потому что никогда бы не позволил своей любимой игрушке уйти вот так, тихо и бесследно. Он знает про Гёнхи, он знает про Юто, он знает про Феликса, он знает про Хёнджина и Минхо. Ему доставляет удовольствие заглядывать в чужие пыльные шкафы в поисках новых слабостей. Чан проиграл ещё тогда, когда решил просто оставить Юнги в прошлом, как неудачный опыт, он потерял бдительность, и ценой его старых решений, опять стала безопасность его любимых. — Что я должен сделать? — С тяжелым выдохом сдаётся Кристофер, потому что речь не идет сейчас о его принципах, о старых обидах и рубцах на сердце, на кону жизни его семьи, которых он обещал защищать ценой всего. Юнги улыбается довольно, он выиграл последний круг и забрал весь куш, ему нет причины грустить, а вот по щекам Хана наконец бегут слёзы. Они злые, потому что он не с ними, хотя должен был быть, должен был защищать, а не стоять здесь, прячась за чужой спиной. — То, что ты умеешь лучше всего, детка — перевезти наркотики. Много наркотиков. Замешательство на лицах обоих доводит Юнги до экстаза. Он знает, что Чан бросил, и торговать, и употреблять, и от этого еще веселее. — У меня есть груз, — добавляет старший, делая небольшой шаг вперёд, чтобы быть ближе к своим новым союзникам, — сотня килограммов героина, которые нужно доставить в Японию, детка. — Ты спятил! — Чан толкает охранника в грудь в порыве ярости, мечтая наконец добраться до сошедшего с ума ублюдка, но его ловко перехватывает за руку Джисон, не давая и шагу ступить ближе. — Сто килограммов! Как ты себе это представляешь? Мне их себе в задницу засунуть?! — Это было бы слишком глупым использованием такой прекрасной задницы. — Мечтательно тянет Мин, не сумев вовремя остановить поток собственных фантазий. — В Японию можно попасть лишь по воде или воздуху, но второе нам точно не подходит, а вот найти капитана, который за хорошую плату погрузит на свой борт наш товар, вполне реально. — Тогда сделай это сам! — Я не смогу перейти границу, — заливается смехом Мин, даже пополам сгибается, слишком нелепым ему кажется предложение, — японские власти имеют на меня зуб, но не на тебя, детка. Твоя душа перед ними чиста, а значит, ты спокойно сможешь перейти границу с моими наркотиками. — Все суда тщательно обыскивают, — напоминает Чан, пусть его собеседник и так это прекрасно знает и не забывал ни на секунду, — даже если я подойду к порту, как я пронесу товар через границу? — Белый порошок не всегда является героином, не так ли? Сахар, соль, мука — вариантов достаточно. Мне нужен лишь курьер, Чанни. — Тебе нужен камикадзе. — Вместо Чана отвечает Хан, выходя немного вперёд, чтобы его было видно. Глаза всё ещё красные, а взгляд озлобленный, но на лице читается принятие. Если это единственный способ помочь своей семье, то он готов рискнуть. — Я веду честный, но незаконный бизнес, малыш, — соглашается Юнги, — и именно риск приносит такие деньги. — Ты ничем не рискуешь, в отличие от нас, и что-то мне подсказывает, что шантаж ты используешь не первый раз. — У меня есть слабость перед твоим хёном, малыш, — Юнги обводит языком губы, собирая в памяти вкус поцелуя, терпкого и страстного. — Он всегда умел получать то, что хотел, это в нём возбуждало. Увы, наши пути разошлись именно тогда, когда малыш Кристофер понял, сколько денег может принести чужая зависимость. Чан не такой, всегда был особенным, еще мальчишкой. Он умел располагать к себе, умел получать и не подставляться, в современном мире это ценное качество. Юнги не сможет назвать больше ни одного подобного человека. И Бан видит это в чужом довольном взгляде. Ему кажется это большим, чем жажда наживы, он видит в этом что-то личное. Просто хочет узнать наверняка. — А что насчет твоей зависимости? — Чан спрашивает, закатывая рукав, обнажая свои шрамы, которых прежде никогда не видел Юнги, пусть и знал, что младший тоже начал употреблять. Мин тянет собственный пиджак с плеч, а потом расстегивает рукав рубашки. Его предплечья жилистые и венозные, как и сгиб локтя, но кожа чистая, будто никогда ее не трогал холод металлической иглы. — Не может быть… — Срывается с губ Чана, а губы напротив тянутся в улыбке. Кристофер ожидал увидеть испещренные рубцами руки с гноящимися проколами и язвами, какие некогда имел сам, но видит лишь обычного человека в хорошей физической форме. Это сбивает с толку. Ведь Юнги употреблял. Чан знает это, сам видел. — Впечатляет, детка? — Интересуется Юнги, поправляя одежду. — Я знал твоего хозяина, того, кто подсадил тебя. Он сам сказал, что нашёл нового милого барыгу, что слишком влюблен, чтобы думать головой. Описание было слишком точным, чтобы я не сложил два и два. Ещё тогда я знал, что ты достаточно слаб, чтобы справиться с этим, приятно наконец увидеть, что я не ошибся. — Говорит тот, кто украл шесть человек ради переправы герыча в Японию? — Хан сжимает предплечье Чана, скрывая рубцы от колючего взгляда, и тепло чужой кожи немного успокаивает. Если Чан рядом, значит они со всем справятся. — Весьма справедливо, малыш, но меня это не задевает. — Юнги делает несколько последних шагов и касается пальцами изящного подбородка Хана, приподнимая его голову чуть выше, чтобы видеть большие карие глаза. — Я могу быть очень нетерпеливым и вредным, поэтому советую перестать действовать мне на нервы. Я оставлю его тебе, Чанни, в качестве мотивации. Не подведи меня, любовь моя, иначе я буду очень зол.

***

Чанбин проводит ладонью по запястьям, красным после наручников. Он не знает, где находится, даже примерно определить не может, но этот дом точно не принадлежит им с Кристофером. Он одет всё в ту же одежду, в которой лёг спать, лишь на плечи накинули рубашку, чтобы немного прикрыть обнаженный торс. Рядом на двух огромных кроватях под действием снотворного продолжают спать его парни, всего пятеро, потому что ни Чана, ни Хана нет, и Чанбин пока не уверен, где они именно. Его разгневанный взгляд проходится по просторной комнате и упирается в женщину лет пятидесяти в длинном черном платье и перчатках, сидящую на стуле за круглым обеденным столом. Он не видел ее раньше, но она, кажется, ничуть не удивлена его компании. — Это была долгая дорога, господин Со, — с улыбкой произносит незнакомка, — но я рада, что вы все добрались в целости. Добро пожаловать в Токио.