Freeze

Чан не спит эту ночь, не только потому, что ему страшно даже допустить мысль, что в малюсенькую грязную квартиру зайдёт кто-нибудь, скорее всего под кайфом, пока на тонком матрасе спит Джисон, а потому, что этим человеком снова окажется Юнги. Прошло столько лет, и Кристофер даже позволил себе поверить, что этого человека никогда не существовало, он просто был игрой разума молодого амбициозного парня, желающего захватить весь мир, но вот эта галлюцинация сейчас вновь мелькает перед его глазами, вполне материальная и весьма влиятельная. Их встреча — не случайность, это знает Чан и это не пытается отрицать Юнги, хочется просто разобраться в мотивах. Ему нужно знать, кто этот влиятельный человек, что настоял на его кандидатуре, и это мешает спать. — Ты так громко думаешь, — бурчит проснувшийся Джисон, находя ладонью чужие пальцы, — даже в ушах звенит. — Я не знал. — Чан улыбается, но искусственно, и пусть в комнате всё ещё темно, а Хан едва ли разлепил глаза, он замечает эту фальшь. — Что-то произошло? — Теперь младший тоже садится, чтобы дать мужчине понять, что готов слушать. — Это из-за того мужчины? Ты расскажешь о вас? — О нас? — Повторяет со смешком Чан, но не видит его отражения на лице Хана, тому не смешно. — Нет никаких «нас», Сонни, никогда не было. — Но он, кажется, считает иначе. Чан знает, что его не ревнуют, повода точно нет, но Гёнхи исчез из их жизни совсем недавно, чтобы пустить всё на самотёк. Хан хочет знать больше не из любопытства, ему просто важно, чтобы его семья была в безопасности, и это более чем похвально. — Его зовут Мин Юнги. Мы познакомились, когда я ещё в школе учился, и тогда же последний раз виделись. — Чан не рассыпается в подробностях, но смотрит на своего парня так, чтобы тот был уверен, что может задать больше вопросов. Они без ответа не останутся. — А Чанбин~хён? Они тоже знают друг друга? — Нет, Чанбин тогда совсем пацаном был, и Юнги не тот, с кем я бы хотел кого-то знакомить. — Чан поджимает губы, раздумывая о том, чтобы закурить, но в итоге решает просто сжать ладонь Джисона, так полезнее для здоровья. — Но вы… — Хан замолкает в задумчивости и опускает взгляд на переплетённые пальцы, что недавно сжимали его бёдра в нетерпении и жадности. — Вы ведь спали, да? Хан замолкает, а Крис усмехается, потому что Джисон попал в точку. Они действительно просто спали, ни дать ни взять. — Оу, — румянец заливает щёки парня, и даже шея начинает гореть, но Хан сдерживает себя от того, чтобы потрогать её свободной рукой. — Но ничего серьезного, да? Просто секс? — Мне было шестнадцать, я мог думать только об одном, а Юнги был паршивцем, любившим мальчиков помладше. Мы любили не друг друга, а мысль, что кому-то нужны. — Это не так, как с Чанбином~хёном, правда? — Хану давно не пятнадцать, он давно научился отличать любовь от страсти или скуки, и он знает, что Чан был весьма популярен в школе, и никогда это не становилось поводом для колкой ревности, но Юнги какой-то другой. Они с Чаном из одного мира, их интересы и пристрастия тоже похожи, и наверное, самую малость Хану кажется, что Мин подходит Чану больше. Он никогда не сомневался в себе, даже когда сравнивал себя с идеальным Хёнджином или спокойным и собранным Сынмином, но люди любят говорить, что первая любовь самая сильная. — С Бинни? — Переспрашивает Чан, потому что сразу не улавливает суть вопроса, и Хану приходится разлепить сухие губы, чтобы пояснить. — Не так сильно? Чан делает глубокий вдох ртом, на секунду теряясь от такого вопроса, кажется, от Хана он ожидал подобного меньше всего, и это невероятно умиляет. — Разумеется, детка, — с улыбкой говорит мужчина, — это не те чувства, что я когда-либо испытывал к вам. Мы просто были нужны друг другу. Чан останавливается, чтобы самостоятельно обдумать свой ответ. Пожалуй, их отношения всегда были паразитарными, построенными на эгоизме, и этим они были хороши. В них было легко, не было обязательств, лишь странная зависимость, но и она в конечном итоге не смогла сберечь их союз. — Значит, просто секс. — Для себя резюмирует Хан, но удовлетворения на его лице не появляется. Он счастлив быть с Чаном, счастлив быть Чана, его любовью, страстью и смыслом жизни, но мысль о том, чтобы стать новой зависимостью бывалого наркомана, ему тоже нравится. Это безумно, но Джисон завидует Юнги, потому что мужчине повезло видеть Чана другим, когда его голову не занимало ничего, кроме желания завоевать мир и чужие сердца. — Заканчивай думать, Сонни, — Крис тянет младшего к себе за шею ради одного короткого поцелуя в сухие после сна губы, и пусть Хан отвечает, эмоции горчат на послевкусии. — Я делаю это лишь для нашей семьи. Только для того, чтобы вернуть вас всех в наш дом. Чан специально делает акцент на последних словах, чтобы пелена беспокойства немного рассеялась в тёплых карих глазах, а потом тянет парня к своей груди и сам укладывается спиной на тонкий матрас. Это такое знакомое, но давно забытое чувство. Ностальгия. — Тут так темно. — Хан приподнимает голову, отлипив щеку от горячей кожи, и пробегает беглым взглядом по небольшому помещению, как в первый раз внимательно. — Думаешь, тут хоть кто-то оплачивает счета? — Теплая улыбка теряется в тёмных немного спутанных волосах вместе с нежным поцелуем, хотя они не говорят ни о чём весёлом, за столько лет зависимости привыкаешь смотреть на всё иначе. — Люди здесь едва концы с концами сводят, их единственная забота — найти деньги на пакетик героина. Они не думают о свете или горячей воде. — Когда я только попал в приют после грязных сырых улиц, я хотел лишь помыться под тёплой чистой водой. Как это можно на что-то променять? — Воду? — Человечность. Хан оборачивается на старшего, чтобы получше рассмотреть его сморщенный в задумчивости лоб и поджатые губы. У него в голове так много мыслей, которые он не сможет выразить словами. Как можно объяснить здоровому человеку, что может сделать с твоим разумом зависимость? Поэтому Чан лишь пытается пожать прижатыми к полу плечами, оставляя вопрос висеть в воздухе. — А Юнги? Он тоже наркоман? В смысле… — Хан теряется и краснеет, но его слова вызывают на красивом лице возлюбленного лишь улыбку. — Я всегда думал, что да. — Честно признается Кристофер, не особо сопротивляясь, как бы сильно ни хотелось оставить эту часть своей жизни далеко на задворках памяти. — Он торговал тем же, чем и я, но раньше этим занялся. Возможно, я хотел себя обмануть, что его условия были схожи с моими, но его руки чистые, а Юнги не из тех, кто бросит. — Значит, он не употреблял при тебе ни разу? — Хан просто хочет убедиться из личного любопытства, и Чан подтверждает его слова уверенным кивком головы. — Только травку. Но это и не наркотик вовсе. Он всегда умел себя контролировать, держать лицо накуренным вусмерть и под литром соджу, не думаю, что доза герыча бы что-то изменила. Он всегда был одинаковым, холодным и надменным. Чан может по пальцам пересчитать все дни, когда Юнги был к нему ласков и нежен по-настоящему, а не потому что того требует окружение и базовое приличие. Тогда, будучи ещё подростком, Чан уговаривал себя тем, что работа обязывает быть таким, но всё это были лишь уловки для собственного воющего сердца. Юнги тоже отказался от всего человеческого, только не ради дозы, а ради эго, это даже отвратительнее. — Ты много о нём знаешь. — Это не столько расстраивает младшего, сколько пугает, ведь он сейчас находится в вакууме с единственной перспективой идти туда, куда ему скажут. Но Чан не разделяет уверенность Джисона. Он вновь пожимает плечами, а спустя мгновение, будто изменив решение, мотает головой из стороны в сторону, собирая слегка вьющимися волосами пыль и песок. — Я не знаю о нём ничего, Сонни. Всё, что я когда либо представлял или выдумывал, было просто иллюзией, в которую меня погрузили специально. Ни имен, ни мест, ничего личного никогда не было. — Значит, ты тоже не имеешь представления о том, кто нас ждёт в Японии? Хан принимает утвердительный ответ от старшего с широко открытыми от шока глазами, почему-то он был уверен, что его хён точно знает, что их ждет по ту сторону границы. Наверное, так чувствуют себя дети, осознавая, что их родители всё-таки не всесильные маги, а такие же ограниченные своим познанием существа. Теперь их условия стали равными, а это еще хуже. — То есть у нас есть только Юнги и его обещания? Это весело. — Обхохочешься. — Чан переворачивается на бок резко, роняя Джисона рядом и подминая под себя. — Я знаю, что тебе нравится адреналин и вес пистолета в руке, но я хочу тебе напомнить, что ты мне нужен вот в этой комплектации. Без дополнительных отверстий и недостающих конечностей. Ладно? — Я думал, мы доверяем друг другу. — Джисон скорее оправдывается, нежели возмущается, но на Чана его тон совсем не действует. — Я буду осторожен, обещаю. Больше никаких больниц и фальшивых похорон, мне хватило. Хан вздыхает с облегчением, конечно тяжесть чужого тела окончательно пропадает с его груди и вместо сурового взгляда своего мужчины парень вновь видит потолок с желтыми пятнами. Ещё вчера он засыпал в объятиях своих любимых людей, наслаждаясь их новой жизнью, а сейчас даже представить не может, как они. Неведение ранит больнее бессилия, и хочется броситься обратно к Юнги и на коленях умолять о хоть какой-то информации. Но он не скажет. Потому что в этом суть, иначе бы было не интересно, не было бы мотивации из кожи вон вылезти. Ему тяжело. Будто сверху придавили бетонной плитой, и от этого чувства не убежать. Нет никакого лекарства, которое бы вылечило его воющее сердце, лишь время. Им дали две недели, четырнадцать дней и столько же ночей, чтобы получить свой долгожданный подарок. Друг друга. Хан засыпает поздно, а может наоборот очень рано, после Кристофера и даже восхода солнца, когда все счастливые воспоминания уже мерцают по третьему кругу перед глазами. Его голова гудит и живот сводит болезненными спазмами, но у него не остается сил держать глаза открытыми, хочется просто отключиться и отдохнуть. Время идёт медленно, но и этого недостаточно, чтобы тело и разум пришли в себя. Хан ощущает, как из под бока пропадает тепло, а через пару минут чувствует запах горелого табака и бумаги. Дома так обычно не пахло. Он разлепляет веки медленно и неохотно, морща лоб от яркого света, что пробивается сквозь грязное окно. Залитая солнцем эта квартира выглядит ещё хуже, будто после бомбежки, даже комнаты в приюте были опрятнее. Но это теперь их новый дом. — Лежи, милый, — просит Чан, когда ладони Джисона уже прижимаются к матрасу с единственной целью — встать. — Я возьму нам что-нибудь на завтрак и кофе. — Кофе? — Ещё хриплым после сна голосом переспрашивает Джисон, но укладывается обратно поудобнее, принимая предложение мужчины. — Я бы виски выпил. Чан улыбается, находя шутку весьма остроумной, а своего парня очаровательным, но ответить не решается, чтобы случайно не вернуться к их ночному разговору. Ему немного страшно оставлять Хана одного за хлипкой рассохшейся дверью, но брать его с собой он тоже не хочет, особенно до того, как тот примет душ. Но сам Джисон не выглядит напряженными. Он лежит неподвижно на нагретом их полуобнаженными телами матрасе, грея щеку под утренним солнцем, и даже не дергается, когда дверь шумно закрывается, оставляя его в одиночестве. Становится тихо. Это не та комфортная тишина, когда всё вокруг пахнет спокойствием и безопасностью, она давит со всех сторон, будто оказался в маленькой комнатке без окон и дверей. И пусть это всё игра воображения, Джисон открывает глаза, чтобы убедиться, что он всё ещё там же, на грязном полу такого же притона. Его одежда продолжает валяться бесформенной кучей у ножек старого стула, лишь футболка исчезла, кажется, её взял Кристофер, чтобы не шокировать прохожих своими сосками. Рядом на столе лежит телефон, который им дал Юнги, в нём всего дюжина контактов, ни один из которых Джисон не знает. С его любимыми связи нет, и это самое тяжелое. Он хочет убедиться, что с ними всё хорошо, что они живы и здоровы, и им не угрожает опасность, но всё, что он может — это смотреть в улыбающееся лицо человека, что вряд ли знает, что такое чувства. Хан сверлит взглядом пачку сигарет, оставленных Чаном рядом с мобильным, и мысленно пересчитывает обугленные фильтры. Ему тяжелее, но он как всегда выбирает убивать себя, а не людей вокруг. И дело не только в ответственности, что давит бетонной плитой на плечи, пока бодрствуешь, и грудь, пока спишь, старые привычки наркомана намного страшнее. Сколько ещё пройдёт времени прежде, чем вены начнут чесаться так сильно, что захочется содрать кожу с мышц? Хватит ли его, чтобы вернуть всё на круги своя? Он чувствует себя беспомощным выброшенным в реку котёнком, который может лишь барахтаться в тёмной холодной воде, потому что люди на берегу не помогут, а будут просто наблюдать. Юнги один из них. Он стоит в первом ряду, чтобы не пропустить его последний вздох. Джисон лежит так ещё какое-то время, рассматривая картинки в своей голове и прикидывая все возможные варианты развития событий, а потом поднимается, когда спина начинает зудеть от слишком твердой поверхности. Чан оставил ему рубашку, достаточно длинную, чтобы прохожие не смогли оценить сквозь незашторенное окно количество засосов на его животе и бедрах, но в ней вряд ли можно появляться на публике, учитывая количество разводов от биологических жидкостей на рукавах и подоле. Хан не из брезгливых: невозможно остаться чистюлей, когда две трети твоей жизни прошли в приюте, поэтому не находит никаких веских причин, чтобы отказаться от полотенца, брошенного на пол. Белья сменного он с собой не прихватил, но это тоже не большая проблема, всё-таки ему не юбку надевать, можно обойтись и без трусов. В ванной всё ещё сыро. Несмотря на прошедшее время и открытую дверь, влага продолжает блестеть крупными каплями на пожелтевшем от времени кафеле. Под босыми стопами хлюпает, когда парень встает на коврик, но он даже не морщится, просто расстегивает пару пуговиц и откидывает рубашку на край разбитой раковины. В этой обстановке есть что-то романтичное, настоящее. В обшарпанных стенах с плесенью на обоях, разбитых зеркалах, пожелтевшей эмали ванной. Это место хранит в себе память и историю, не самую веселую для него, но для кого-то невероятно ценную. К ней хочется относиться бережно. Вода едва теплая и немного желтоватая, потому что за годы трубы проржавели изнутри, но Хан не придает этому значения, просто берёт кусок мыла, оставленный с краю ванной, и проходит им пару раз по телу и волосам. Оно не пахнет цветами или карамелью, скорее лекарственной травой и чем-то горьким, но после пропахшей табаком и дымом комнаты этот аромат едва ли напрягает. Джисон приваливается плечом к скользкой стене и прикрывает глаза, позволяя пене стекать вниз по его напряженным бедрам, забирая с собой остатки сна и того, что было до него. Он ловит себя на мысли, что будь здесь Чанбин, он бы давно был прижат к плитке лицом и испачкан вновь, возможно не один раз и не в одной позе. Но его здесь нет, никого нет. Джисон стоит так ещё некоторое время, рассматривая свои босые ноги и ржавое дно, пока вода не становится совсем холодной. Кажется, в сумме проходит не больше десяти минут, но учитывая, что в этом месте никто не платит за коммунальные услуги, это даже много. Он оборачивается к раковине, чтобы забрать оставленное полотенце, и в зеркале встречается взглядом с человеком, которого мечтает разорвать на мелкие кусочки. — Доброе утро. — Юнги и не пытается отвернуться, ему даже нравится, что Джисон наконец обратил на него внимание, всё-таки просто наблюдать неинтересно. — Какого ты здесь делаешь?! — Хан прижимает к себе край полотенца, прикрывая хотя бы часть выставленного напоказ тела, и вжимается спиной в стену. Его загнали в угол, и если сейчас Юнги достанет пистолет, то мозги с кафеля отмыть будет не проблематично. — Ночью ты был куда очаровательнее, — усмехается Мин, — может, всему виной травка, или на тебя так действует член Чана? Хан давится воздухом и собственной яростью, что смешивается с паникой. Этот ублюдок наблюдал за ними вчера? Как долго, и главное зачем? — Расслабься, — хмыкает Мин, вдоволь насладившись чужим замешательством, — мне всё равно, как вы тут развлекаетесь, поверь. Я просто принес вам сменную одежду, но признаться малость засмотрелся на твою талию. — Ты больной извращенец! Юнги кивает, ничуть не задетый данным определением, и опускает сложенный комплект у порога: — Оденься. Я буду ждать тебя снаружи. Мужчина не даёт Хану времени на ответ, потому что он ему и не нужен, он просто прикрывает за собой дверь, оставляя парня наедине, а сам возвращается ждать в комнату. — Мудак. — Сквозь зубы цедит Хан пока вылезает из ванной, но за одежду благодарен. Мин даже бельё принес, и пока Джисон натягивает чёрные боксеры на влажные бёдра, старается не думать о том, откуда тот их взял. Вряд ли эта одежда новая и вряд ли её бывшие владельцы ещё живы, но на этом Джисон тоже старается не фокусироваться. Он поправляет брюки, спуская их пониже на талии, чтобы прикрыть щиколотки, и поправляет слишком большую футболку на плечах, но это точно лучше испачканной в сперме рубашки. Из ванной выходить не хочется, потому что снаружи его точно не ждёт приятная беседа, но сидеть в душной влажной комнате тоже удовольствие сомнительное, поэтому Хан собирается с силами и толкает хлипкую дверь ладонью, выпуская клубы пара наружу. Юнги стоит у окна, наблюдая за прохожими, пока на пол сыпется пепел от тлеющей сигареты. Он не сразу оборачивается на звук позади, слишком заинтересованный пейзажем или не слишком — Ханом. — Тебе идёт. Хотя обнаженным ты выглядишь симпатичнее. — Мне кажется ты забываешь природу наших отношений? — Вопрос получается тихим из-за того, как крепко сжимаются челюсти, но Мин его прекрасно слышит. — Это не значит, что у меня вдруг пропало зрение. Чан всегда умел выбирать себе компанию на ночь, просто к вам привязался слишком сильно. — Юнги щурится, как если бы пытался разглядеть какую-нибудь мелкую деталь в целой картине, возможно, так оно и есть, просто выводов он никаких не делает, лишь улыбается и вставляет между зубов остаток сигареты. — Ты ревнуешь? — Это не имеет отношения к делу, но Джисону хочется знать. — Чана? — Уточняет Мин, и получив утвердительный ответ, тихо смеётся. — Он всё ещё самый привлекательный парень, которого я когда-либо встречал, но я всё равно отвечу отрицательно. — Тогда к чему весь этот цирк? — Интересуется Хан. — О чём ты? — Юнги сводит брови и даже сигарету тушит, показывая собеседнику, что готов к серьезному разговору. — Мне нужно больше деталей, милый, я не хочу разгадывать загадки. Джисон выдыхает шумно, сквозь сжатые зубы, почти рыча от злобы и безысходности, потому что, как бы он не старался, ему придется подыгрывать этому сукиному сыну. Он делает пару шагов вглубь помещения, сокращая расстояние между их телами, и параллельно хватает телефон со столика, чтобы спустя мгновение сунуть его под нос мужчине. — Что это за номера? Почему ты наблюдаешь за нами денно и нощно? Почему выбрал именно Чана и притащил сюда?! — Вопросов намного больше, но для начала Джисон хочет узнать ответы хотя бы на эти. — Я уже говорил — Чанни лучший из тех, кого я знаю в этом бизнесе. — Юнги забирает устройство из ладони парня и открывает телефонную книгу, как будто сам не уверен, чьи номера в ней записаны. Он пробегает взглядом по каждой цифре, пролистывает короткий список вверх и вниз, и возвращает мобильный обратно. — Они все наши союзники, но вам нужен лишь мой номер, с остальными я свяжусь сам. — И всё?! — А тебе нужно знать что-то ещё, милый? — Юнги удивляется будто искренне, неужели он действительно рассчитывал обойтись двумя короткими ответами? — Я тоже не собираюсь разгадывать загадки! — Хан срывается, хоть и собирался терпеть до последнего, чтобы не причинить вреда своим возлюбленным, но эти глаза и улыбка выводят его из себя. — Ты ведешь себя так, будто мы твои игрушки! И дело даже не в шантаже! Если ты ждешь от нас помощи, тогда рассказывай всё, что тебе известно! Джисон замолкает резко, делая торопливый шаг назад, чтобы обезопасить себя после столь яркого всплеска эмоций, но Юнги не выглядит разозленным гневной тирадой парня, он как и обычно лишь довольно улыбается, упираясь взглядом в красное лицо. — А я всё ждал, когда ты покажешь зубки. — Мин двигается быстро, хватает Хана за ворот футболки и подтаскивает вплотную, чтобы ноздри начал щекотать травяной запах мыла. И младший может лишь упереть ладони в широкие плечи в попытке вывернуться, жалкой и безрезультатной. — Пусти! — Ты мне нравишься, именно поэтому я стерплю твою несдержанность, но напомню на будущее: мне нужен только твой хён, милый, а ты и твои драгоценные парни лишь довесок, который приходится терпеть. Не пытайся играть со мной. Юнги отпускает и без того растянутую ткань раньше, чем открывается дверь и на пороге появляется немного растрепанный Кристофер с двумя стаканами горячего кофе и пакетом из круглосуточного. Он замирает прямо там, встречая на своем теле взгляд мужчины. — Я просто принес одежду. — Раньше, чем Чан успевает высказаться, объясняет Юнги. — Твой комплект лежит на столе. Я буду ждать вас через час на улице, не заставляйте меня вас искать. Он не даёт задать лишних вопросов, просто обходит обоих парней и выходит в подъезд, чтобы, как и обещал, дождаться снаружи.