Freeze

— Я в шоке. Айен делает глубокий вдох, уже десятый раз оглядывая просторную светлую спальню и стол, заставленный разной едой. Чанбин успел ввести их в курс дел сразу после пробуждения, но одно дело получить информацию, а совсем другое её переварить. Пока получается с натяжкой. — Это коллективная эмоция, Йенни, не переживай, — говорит Хёнджин, до этого молча наблюдавший за пейзажем за окном, — думаю это вполне нормально, учитывая, что произошло. — Нас украли, — резюмирует Айен, — буквально. И привезли в другую страну. Теперь мы трофеи для Чанни~хёна и Хан~хёна. — Пока что мы домашние животные, — бурчит Сынмин, собирая себе мини бутерброд на поджаренный кусочек багета, — но весьма элитные, нужно признать. Зачем им это? Парень не имеет в виду похищение, тут все предельно понятно, но зачем им относиться к пленникам, как к самым дорогим гостям, Сынмин пока понять не может. Ему не нравится это, его мозг кричит о том, что должен быть подвох, просто они его ещё не нашли. Как бы всё было легко, если бы их просто кинули в сырой подвал. — Потому что им нужен хён, это же очевидно. — Вновь вставляет свои пять копеек Хёнджин, отлипая от окна и медленным шагом направляясь к кровати. — Они хотят работать с хёном, поэтому пытаются подлизаться к нам, знают, что иначе не получат его расположения. — Тогда, предполагаю, они проебались ещё на этапе мотивации. У нас есть план? Айен оглядывается на Чанбина и Минхо, на самых старших, потому что привык доверяться и доверять, но сейчас, вероятно, они и сами в растерянности. Сложно придумать что-то, когда ты даже языка не знаешь. — Ждать, — говорит Феликс, — это то, чего от нас ожидает хён — сидеть на месте ровно и не влезать в неприятности. Не так ли? Он, как и остальные, не выглядит обрадованным их спонтанным отпуском, но его плечо начинает болеть лишь от одной мысли о том, чтобы вмешиваться в дела мафии. Ему хватило Юто с Гёнхи. — Хён, ты хоть знаешь, кто эти люди? — Предпринимает ещё одну попытку Айен, но получает в ответ лишь мерное покачивание головой. — Только имя, — уточняет Чанбин, — но оно мне незнакомо. Думаю, дело в ком-то из Корее. Эта женщина сказала, что Чан~хёна выбрал человек, который был с ним когда-то знаком. — Бывший босс? — Вздергивает бровь Айен, предлагая собственный вариант. — Нет, тот давно умер, да и друзей по цеху у хёна я не помню, поэтому у меня нет вариантов. Чанбин пожимает плечами, все ещё обнаженными, пусть младшие уже нашли оставленные для них комплекты сменной одежды, просто кожа продолжает зудеть от ощущения опасности. Он прекрасно понимает чувства своих парней, разделяет их, и ему по человечески приятно, что Феликс старается оставаться спокойным, хотя сам боится не меньше. — Есть смысл в том, чтобы позавтракать и пойти прогуляться, — предлагает Минхо, дотягиваясь до ладони Айена, — Токио слишком красивый, чтобы сидеть здесь. Я не думаю, что в отеле безопаснее, чем снаружи. Минхо оглядывает всех по очереди, пытаясь считать на их лицах хоть какую-то эмоцию кроме волнения, и показательно берёт графин со свежим кофе, чтобы налить немного в чашку. Руки подрагивают от напряжения, а желудок будто уменьшился на несколько размеров, но парень заставляет себя сделать длинный глоток и даже тянется к дольке апельсина на белом блюде. Эмоции — это нормально, их не нужно скрывать, но Лино привык. Если ты выглядишь слабым, то более крупные хищники обязательно воспримут тебя как добычу, и речь идёт не о животных. Люди намного более жестокие, лживые и двуличные, с ними нужно уметь держать лицо. Они не говорят больше ни о чём, но и не расслабляются, — напряжение всё ещё плотным облаком нависает над их затылками, — просто пробуют подготовленные для них блюда и пьют кофе, пока их не прерывает шум опускающейся дверной ручки. Чанбин встаёт первый, готовый в любой момент схватить нож для масла и оставить пару колотых ран в груди посетителя, если тот решит навредить его парням, но звонкий гул удара каблуков заставляет отбросить эту идею. Женщина выглядит всё так же утонченно, лишь сменила длинное платье на более удобные брюки и рубашку с высоким воротом, что разумеется, закрывает длинный шрам вдоль горла. На её правую руку элегантно накинуто чёрное длинное пальто, как если бы она только вернулась с прогулки. — Доброе утро, господа, — с улыбкой здоровается гостья, — я рада видеть вас всех в сознании. Надеюсь, вам понравилось это место и скромные угощения, что приготовили повара. Чувствуйте себя абсолютно свободными в своих действиях и желаниях. Её улыбка вновь мягкая и даже тёплая, как у старой знакомой, с которой наконец случилась встреча, и тон голоса едва ли не по-матерински нежный. — Меня зовут Юки Кимура, а ваши имена я уже знаю. — Это немного пугает. — Спешит сообщить Сынмин, в ответ получая тихий смешок и лёгкое покачивание головой в знак согласия, а может сочувствия. — Я уже говорила с господином Со и вам не скажу ничего нового, но всё же постарайтесь расслабиться, здесь нет ваших врагов и врагов господина Бана, тут можно начать жизнь заново без пыльных скелетов в таких же шкафах, просто нужно немного терпения. — Значит, вы наш гид? — С толикой нервного сарказма уточняет Сынмин, прижимаясь крепче к теплому боку Хвана, а тот сжимает его длинные пальцы, поддерживая. — Да, вы абсолютно правы, господин Ким, — соглашается женщина, — но я хочу стать для вас ещё и другом. — Обычно друзья-мафиози не самые надежные. Женщина оборачивается на немного хмурого Айена, и заливается смехом, даже пополам сгибается, но не забывает аккуратно обхватить ворот кольцом из пальцев, чтобы не показывать лишнего. — Моя причастность к якудзе меня тоже не радует, поэтому я предпочитаю называть себя предпринимателем. И наркотики не единственная сфера, которой я занимаюсь. — Юки выпрямляется и поправляет пальто, но улыбка с красных губ никуда не девается. — Я пришла, чтобы пригласить вас на прогулку. Машины уже ждут внизу, поэтому если вы ничего не планировали, я была бы рада вашей компании. На улице сегодня прохладно. — Серьёзно? — Сынмин сводит брови, не в силах сдержать эмоции, а женщина кивает. — Предельно. Это не работа, скорее экскурсия. Вам понравится, не будьте настолько предвзяты. Что-то в её внешности удивительно притягивает, не в романтическом плане, разумеется, но ей хочется верить, она умеет располагать к себе, и это делает её по-настоящему опасной. — Не задерживайтесь. — Напоследок просит Юки, прежде чем вновь скрыться за дверью, добавив шести парням ещё один повод для размышлений. Сынмин, пожалуй, настроенный наиболее враждебно, оборачивается на Чанбина, чтобы задать один из множества вопросов, но его останавливает тяжелая ладонь Хвана, прижавшаяся к бедру. — Мы ведь должны пойти, — вместо Сынмина говорит Хёнджин, — не потому что верим ей, а потому что не можем подставить хёна. — Я согласен, — кивает Феликс, — мы не можем стать теми, кто начнет конфликт. — Начнет? — Удивляется Айен, даже с места своего приподнимается, чтобы заглянуть в глаза старшего. — Они буквально против нашей воли привезли нас в Японию! — Но они не пытаются навредить, — чуть тише, то ли от стыда, то ли от волнения, напоминает Ёнбок, — возможно, я звучу, как дурачок, но я не хочу самостоятельно подвергнуть наши жизни опасности. Сейчас нужно делать то, что говорят. — Но… — Феликс прав, Йенни, — Чанбин прерывает парня ещё до того, как тот полностью формулирует мысль, и поднимается, чтобы подойти вплотную и присесть, упираясь взглядом в красивое лицо. — Я знаю, как ты зол, малыш, я чувствую то же самое, но послушай Феликса и Хёнджина, пожалуйста, нам нельзя вести себя глупо и сумасбродно. Хочется сжать напряженные плечи и поцеловать тонкую линию губ, ещё раз повторяя, что всё будет нормально, нужно лишь немного принять правила чужой игры. Ему больно смотреть на тень недовольства и даже лёгкого разочарования на дне карих глаз, но сейчас нужно думать головой, а не сердцем. В шкафах много одежды, разной, на любой цвет и вкус, но Чанбин контролирует, чтобы его парни надели что-то закрытое, и дело совсем не в ревности, просто кажется, будто дополнительный слой одежды защитит даже от пули. Это просто оправдание своей тревоги, но так ему правда легче. — Будьте позади, пожалуйста, — Чанбин поправляет браслет часов, не собственных, но тоже дорогих, что оставили на офисном столе специально для него, и натягивает рукава куртки пониже, пряча запястья. — Ты тоже, хён. Взгляд проходится быстро вдоль стройной фигуры танцора, облаченной в чёрный свитер и такие же узкие брюки. Лино подходит, и мужчина ловит себя на мысли, что его парню подходит слишком идеально, чтобы даже допустить мысль, будто вещи подбирались наугад. Сколько они планировали похищение и сколько ещё следили за их семьёй? Аж в дрожь бросает. Они спускаются на лифте, пусть изначально Чанбин думает, что использовать лестницу безопасней, ну спускаться с последнего этажа пешком кажется не самой лучшей идей. Перед зданием действительно стоит дорогой минивэн и два чёрных автомобиля стоимостью, как эти апартаменты наверху. — Я вас уже заждалась, — дверь минивэна отъезжает в сторону, открывая вид на просторный белый салон и сидящую на одном из кресел Юки, — проходите. Все свободные места — ваши. Внутри пахнет чем-то цветочным, немного резко, но совсем не душно, скорее неожиданно. В машине якудзе должно пахнуть виски и порохом, а не розами. Чанбин садится рядом с Айеном, а Минхо просит сесть к Сынмину, как громоотвод, если младшему взбредет в голову повторить разговор в отеле. Юки сидит напротив, к ним лицом, специально из уважения к собеседникам. — Мы едем в одно место, которое вам должно понравиться, как я уже говорила, это не связано с нашей работой. Просто отдых. — Поэтому с нами едут две машины с охраной? — Чанбин уточняет на всякий случай, чтобы перестраховаться, ему всё ещё не доставляет удовольствия путешествовать без оружия. — Тут у меня врагов нет, — в голосе проскальзывает тень превосходства, что женщина тут же маскирует мягкой улыбкой, — и у вас тоже. Это просто правило хорошего тона. Я хочу быть уверенной, что моим гостям комфортно. — Чем вы занимаетесь? — Негромко спрашивает Феликс, потому что правда интересно до мурашек. — В смысле, кроме изготовления наркотиков? И пусть вопрос совсем не глупый, Кимура смеется, прижимая тыльную сторону ладони к губам с самой что ни на есть аристократической изящностью. — Я не варю наркотики, это глупо и слишком грязно. Я только торгую. Но это правда не всё. У меня есть пара борделей и ещё кое-что, но это сюрприз. — Бордели? — Переспрашивает парень будто не расслышал, а Юки кивает. — Бары с дополнительными услугами, они приносят хорошие деньги и пользуются популярностью у властей. Я не одобряю этого, но использую, ещё ни один моралист не умер богатым. — Женщина останавливается и запускает руку в карман своего пальто, чтобы достать портсигар и зажигалку. — Если вы не против, я бы закурила. Феликс кивает. Его действительно обычно раздражает запах табака, но сейчас его больше волнуют трясущиеся пальцы собеседницы, когда она пытается поджечь кончик тонкой сигареты. Окно открыто, но запах ментола и чего-то сладковатого всё равно наполняет ноздри стремительно, заставляя вдыхать вновь и вновь, чтобы распробовать. — Тут есть немного травки, — объясняет женщина, встречая вопросительный взгляд Чанбина, — если не буду курить, снова начну употреблять, у каждого свой способ справиться с зависимостью. Юки выпускает облачко плотного дыма в окно, а её плечи действительно расслабляются, возвращается та прежняя собранность и стать, она всё контролирует, даже собственные пагубные желания. Чану бы это понравилось. — Вы употребляли? — Ещё один неуместный вопрос, с которым у Феликса не получается совладать. Но он не ставит женщину в тупик, наверное, иногда действительно нужно с кем-то поделиться. — Все продавцы употребляют. — Та истина, которая понятна ей, но не может не шокировать парня, что раньше наркотики лишь в фильмах видел. — Это обряд посвящения. Новичок должен попробовать, чтобы потом никогда не мог уйти от своего босса. Твой собственный поставщик в этот момент становится Богом, перед котором в молитве разобьешь лоб об пол и слижешь всю кровь после. Все затихают. Юки — потому что больше не знает, что сказать, а Феликс и остальные парни — чтобы подумать. Чан тоже употреблял, по той же причине, и точно так же у него был собственный метод борьбы с желанием. — Почему вы продолжаете торговать этим? Зная, сколько смерти и боли несёте? — Этот вопрос уже звучит от Минхо, остальные слишком долго провели бок о бок с человеком с таким же грехом, чтобы оставались сомнения и недосказанности. — Потому что я получаю за это деньги, господин Ли. — Со странным выражением лица произносит Юки, а окурок летит на серый проносящийся мимо асфальт. — Я не тешу себя надеждой о месте на облачке после смерти, а значит смысла праведной жизни нет. Я люблю власть и деньги, а ещё люблю ставить тех, кто много о себе возомнил, на место. Я не убиваю, они делают это сами, я просто беру за это небольшие деньги. Моя совесть чиста. — Они больны. — Пробует вновь Минхо, но женщина лишь усмехается, глядя ему в глаза. — Они слабы, — с презрением и отвращением бросает Юки, — инфантильные мальчики и девочки, что придумали себе идеальную жизнь на игле. Не я их заставила пустить по венам эту дрянь, а их тупость. Вот самый большой человеческий грех. Юки говорит с ненавистью, яркой и горячей, что давно взращивала внутри, и пусть её руки тоже покрыты шрамами от игл, она не оправдывает этого. Она ненавидит себя, а ещё того, кто оставил шрам на шее и сердце. Чанбин видит это в её ярких, несмотря на возраст, глазах и вновь дрожащих пальцах. Её демоны намного более загадочны, чем могло показаться изначально, старше и сильнее, но она научилась жить с ними, и это вызывает уважение. — Значит, вам нужен Чан~хён, чтобы..? — Минхо запинается, им вкратце успел рассказать всё Чанбин, но почему-то собрать всю полученную информацию в едином предложении не получается. — Он должен просто привезти товар в порт, на этом его задача заканчивается, — повторяет всё то же самое Юки, — я не собираюсь втягивать господина Бана обратно в этот бизнес, если он, конечно, сам не решит. Я говорю это, потому что считаю честность самой большой драгоценностью в современном мире и надеюсь на кооперацию с вашей стороны. — Вы ничего не спрашиваете, чтобы это проверить. — Пока что. У нас ещё будет время для откровений. Остаток дороги проходит в относительной тишине. Они не разговаривают больше, особенно на подобные темы, отдавая предпочтение периодическим обсуждениям погоды и пейзажа за окном, что меняется очень незначительно за время их поездки. Останавливаются они напротив невысокого здания из кирпича, явно старого, возможно еще довоенного, но в хорошем состоянии, видно, что о нём заботятся. Юки выходит первой, принимая поданную водителем руку, но никуда не уходит, остается ждать подле открытых дверей минивэна. Внутри маленького дворика, огороженного забором, ходят подростки, одетые в синюю темную форму и чёрные галстуки, что наводит на одну единственную мысль. — Подождите нас, — отдаёт приказ женщина, — долго мы здесь не пробудем. Они идут к главному входу, без охраны и оружия, которое им действительно вряд ли нужно, учитывая возраст аудитории. На двери весит табличка с японскими иероглифами и датами, что точно имеют весомое значение для этого места, но Юки не говорит ничего, и никто не решается спросить. Внутри так же людно, как и во дворе, но цепляют не снующие туда-сюда дети, а высокие резные потолки и стены увешанные картинами танцоров. В основном в балетных пачках и пуантах, но встречаются и другие, в красивых сценических костюмах, выполненных специально для постановок. — Это школа балета. — Отвечает на немой вопрос Юки, продолжая идти по широкому коридору. — Моя школа. В голосе нет превосходства, лишь гордость за свое детище, за усилия, которые были вложены, чтобы сейчас в этих стенах слышался топот ног и стук пуантов. Кажется, это и есть тот самый сюрприз, о котором Юки говорила в дороге. Она открывает высокую деревянную дверь и отходит в сторону, чтобы парни могли рассмотреть светлый огромный танцевальный зал со станками и даже роялем. — Ого. — Хёнджин первый ступает внутрь, потому что Чанбин не успевает перехватить его руку. — С ума сойти. Пахнет лаком для волос и немного тальком, и парень проводит дрожащими от восхищения пальцами по гладкому станку, собирая немного осевшей пыли. Он никогда прежде не видел таких мест, лишь в фильмах, снятых с использованием зелёных экранов, но тут всё настоящее. — Джинни, пожалуйста… — Тут безопасно, — перебивает Чанбина Юки, — это просто школа. Ни наркотиков, ни оружия, только талантливые дети, горящие танцами. Как ваши мужчины, господин Со. Она знает. Конечно знает, иначе не привела бы их сюда, в этот зал, где всё похоже на мечту. Это часть плана, способ расположить к себе, и Чанбина это злит. — Это главный зал, — рассказывает Юки, не обращая внимания на суровый взгляд Со, — здесь проводится оценивание самых выдающихся студентов, а также показательные выступления. Каждый уголок этого места пропитан искусством. — Вы танцуете? — С заходящимся в груди сердцем спрашивает Хёнджин, оборачиваясь к женщине всем телом. Его глаза блестят от слёз искреннего восторга, что не может не порадовать. — У меня много талантов, но танцы ни один из них, увы. — Юки улыбается добродушно и даже с неким детским озорством на дне карих глаз, вопрос ей, явно, пришелся по душе. — Здесь училась моя мама. Ещё до переезда в Корею и моего рождения. Она делает пару шагов в сторону, жестом приглашая Хёнджина за собой, и встаёт напротив большого портрета молодой девушки удивительно похожей на Юки. Под портретом висит табличка с именем и с краткой биографией, а ещё годы жизни, такие же, как на двери в школу. — Пока она была жива, мы иногда приходили сюда, чтобы просто посмотреть. Мама болела танцами, мечтала стоять на большой сцене в центре, с улыбкой от уха до уха, но невозможно пробиться наверх, если у тебя нет денег. — Талант намного дороже. — Не соглашается Хёнджин, даже морщится, а его собеседница фыркает и усмехается. — Даже его можно купить, господин Хван, — женщина оборачивается, упираясь взглядом в грудь позади стоящего Минхо, — я знаю всё о вас, больше, чем хотела бы, и я знаю, что ни вас, ни ваших возлюбленных талант не сберег. Они похожи, Юки знает это, пусть парни пока не догадываются. Их травмы и страхи похожи, так удивительно, что даже в дрожь бросает. Её притягивает это, впервые за многие годы, она думает о том, что не хочет прятаться от этих людей. — Значит она не танцевала? — Феликс тоже идёт ближе, останавливаясь почти вплотную к Хёнджину, чтобы старший чувствовал теплое дыхание на своей шее. — Только мечтала, — кивает в знак согласия Юки, — но эти мечты она никогда не пыталась воплотить во мне. Однако, я знаю, что она хотела бы. Когда она умерла, я была в Корее, долго, даже лицо её уже стерлось из памяти. Это была моя вина, а эта школа — лишь жалкая попытка её искупить. — Это достойный поступок. — Хёнджин ранимый, эмпат, ему физически невозможно смотреть на застывшую слезами скорбь, поэтому он не сдерживает себя, когда берёт в руки чужую ладонь, сжимая мягко, просто поддерживая, и этот такой простой жест шокирует женщину. Она отходит чуть в сторону и встряхивает головой, чтобы поправить прическу, но на деле пытается выгнать несвойственные ей мысли из гудящей головы. — Вы можете заниматься здесь, — глухо говорит Кимура, сцепляя пальцы в замок, чтобы скрыть их подрагивание, — пустые классы — ваши, оборудование и техника — тоже. Не отказывайте себе ни в чём. — Это необязательно, — шок застывает на красивом лице Хёнджина, а сердце вот-вот пробьет грудную клетку. — Знаю, но я так хочу.

***

Чан смотрит в пыльное мутное от старости окно, докуривая очередную сигарету, которую, как и предыдущие, обязательно потушит о серый подоконник. Он думает о словах Юнги, но не так, как хотел бы, не с той скучной прагматичностью, а с любопытством. Сперва казалось, что виновник всей этой ерунды — этот паршивец, мечтающий завоевать весь мир, но стоило ему лишь обмолвиться о ком-то более влиятельном, как больше вопросов появилось в и так гудящей голове. Есть кто-то ещё, кто-то, кому Чан интересен, и это заставляет мурашки бежать по спине. Эти фотографии, ситуации с Гёнхи, этот человек не просто следил, он буквально жил их жизнью, пока они слепо пытались прийти в себя. Было бы смешно, если бы не было так жутко. Юнги ушёл уже почти час назад, а его голос и смех всё ещё звенит в ушах Бана, неприятно, напоминая об одних из самых отвратительных дней, именно поэтому парень тянет фильтр за фильтром к губам, пытаясь дымом убрать вкус ошибок прошлого. Он оборачивается на скрип половиц, когда Хан выходит из ванной, завернутый в белое полотенце с комом одежды в руках. — Сходи тоже, пока вода горячая есть, — предлагает младший, встречая взгляд темных глаз мужчины. — Порядок? — Я не хочу, чтобы ты ходил в таком виде в этом месте, — это не претензия, просто беспокойство, которое Джисон воспринимает правильно, прижимая вещи ближе к голой груди, — кто знает, что ему взбрело в голову и где здесь жучки. — Значит уикенда на двоих у нас не получится? — Отшучивается Хан и даже уже собирается отвернуться, чтобы одеться, когда его щеку перехватывает тяжелая теплая ладонь. Чан пахнет табаком. Сильно и ярко, как не пах давно. Так пахнут его эмоции и страхи, которые он пытается безрезультатно спрятать, и Джисон тянется ближе к пухлым губам, чтобы оставить дрожащий поцелуй, умоляющий держаться. Им обоим тяжело, но Чану во много раз сложнее. — Хён… — Шепчет Хан, прижимаясь всем телом, роняя им под ноги свои вещи, прямо на грязный пол, лишь бы почувствовать больше. — Не нужно, — не просит, требует Чан, но противореча своим же словам, сжимает пальцами тонкую талию, не позволяя отстраниться. Может, это страх и волнение, а может, наоборот, чувство облегчения от присутствия хотя бы Хана рядом, но кожа зудит там, где её касаются тёплые пальцы. Когда-то секс в таких местах даже романтичным казался, Чану тяжело признать, что ничего не изменилось. Его красивый парень среди всей этой убогой обстановки выглядит ещё прекраснее, и Кристофер лишь допускает мысль, что столик рядом с ними достаточно крепкий, чтобы выдержать вес взрослого мужчины. Чану требуется приложить немало усилий, чтобы отпустить, сделать шаг назад, отказавшись от родного тепла. — Хён? — Голос дрожит и скрипит искренним нежеланием терять, и Хан тянет пальцы к предплечью Кристофера, чтобы остановить, но тот реагирует быстрее. Сгребает пальцы в ладоне, притягивает ближе, вновь вжимая голой грудью в свою. Сердце пропускает удар, а рот приоткрывается, чтобы набрать побольше воздуха в лёгкие, но Чан не даёт. Он целует грубо, сжимая волосы на затылке, и Хан вздрагивает мелко от тока, что бежит вдоль позвоночника. — Хватит, Ханни, — вся прежняя строгость пропадает из голоса, вместе с уверенностью, что он справится с соблазном, — не заставляй меня подвергать тебя опасности. — А если я хочу? — Шепчет в губы хёна парень, пока адреналин подкрепляет возбуждение. Он любит опасность, а ещё очень любит своего мужчину. — Мы можем пойти в ванную. Там скользко, но я могу взяться за бортик, пока ты будешь… Чан не даёт закончить. Его мозг и сердце не способны работать сообща, и мышца, качающая горячую кровь, побеждает. Они ударяются зубами звонко, а Хан стонет, то ли от боли, то ли от желания, когда пальцы сминают его ягодицу. Он ещё свободный с их совместной ночи, Чан знает это, но всё равно подхватывает парня на руки и всё-таки усаживает на жалобно скрипящий стол, чтобы потратить несколько сладких для него и мучительных для Джисона минут на прелюдию. — Стены тонкие, — напоминает Чан, стягивая полотенце с бёдер младшего, но не полностью, всё ещё держа в голове, насколько здесь грязно, — постарайся никого не разбудить. За свои брюки мужчина не переживает, только не в момент, когда Хан сам ставит одну пятку на стол, раскрывая себя для него. Пол хлипкий и рассохшийся, скрипит под коленями, когда мужчина пододвигается ближе, сминая пальцами мягкие бедра и прижимаясь языком к свободной дырочке. Кажется, он всё ещё может почувствовать вкус смазки, использованной ночью. — Хён, — маленькую комнату заполняет тихий хриплый стон, пуская мурашки бежать по телу, — зачем? Хан знает пристрастия старшего, прекрасно знает, что тому нравится доводить своих парней до ручки, но разве сейчас им не нужно просто снять стресс? — Не нужно прелюдий? — С полуулыбкой спрашивает Чан, укладывая голову на ногу Джисона и заглядывая в тёмные глаза. — Никогда не думал, что мой нежный мальчик фанат грязного секса в не менее грязном притоне. — Не фанат, — соглашается младший, наблюдая за скользящим вокруг мышц языком, когда Чан вновь возвращается к своей игре, — просто я готов. — Готов. — Подтверждает мужчина, но не может не проверить, толкаясь двумя пальцами внутрь дрожащего тела. — Хён, не надо, пожалуйста! — Это, как всегда слишком. Слишком во всех смыслах. — Я дам тебе всё, что ты захочешь, Ханни, — обещает Чан, расстегивая свободной рукой брюки, — нужно немного терпения. Чан поднимается в одно движение, придерживаясь за край стола, а Хан наоборот, откидывается на предплечья, предлагая себя старшему. Грудь вздымается от частого глубокого дыхания, поблескивая капельками невысохшей воды и пота, и Чан тянется к ним языком, срывая больше плаксивых звуков с губ Джисона. — Назовёшь меня папочкой? — Рычит Чан во влажную шею, а Хана под ним буквально подбрасывает от жгучего возбуждения. Руки мужчины повсюду, они мнут, тянут и шлёпают, не забывая цеплять короткими ногтями чувствительные мышцы, но не входя. Он хочет, чтобы Хан попросил ещё разок, как умеет, жалобно и с нуждой, цепляясь за шею, чтобы было не видно алых щек и красных от слёз глаз. — Папочка, — не выдерживает младший, когда Чан слишком сильно надавливает на свободный вход, — трахни меня, умоляю. Бедра Джисона далеко, слишком, чтобы это было удобно им обоим, поэтому Чан подтягивает младшего поближе, не забывая поддержать под затылок, чтобы тот не ударился о поверхность стола. — У нас нет смазки, — напоминает Бан, сплюнув на ладонь, — поэтому, если это будет больно, мы закончим сразу. Не молчи, Сонни. Чан никогда не занимался со своими возлюбленными сексом таким образом. Всегда было что-то кроме слюны, которая сохнет на глазах, мешая нормальному скольжению. Последний раз Чан занимался таким сексом ещё в школе, и это не было хорошо. — Детка… — Я в порядке, — заверяет Хан, — ты можешь быть грубее, папочка, я буду в порядке. Будь под Чаном кто-то другой, кто-то, один взгляд на кого не заставлял бы сердце так быстро биться в груди, а запах и вкус кожи не мутил рассудок, он бы послал к чёрту осторожность и сделал бы это грубо, вжимая колени в ребра, но даже несмотря на слова Джисона, физически невозможно видеть сведенные вместе брови. — Если мы сейчас прекратим, я обещаю не трахаться с тобой остаток своей жизни. — Рычит Хан, чувствуя, как пропадает давление на мышцы. Ему плевать на лёгкое жжение, он просто хочет сорвать голос, выкрикивая единственное имя, послав к черту осторожности. И закричать приходится, когда Чан резко толкается вперёд, преодолевая сопротивление мышц. — Сука, — ругается Джисон, а у самого глаза закатываются от расползающегося по телу блаженства, — вот так, папочка. — Это первый и последний раз! — Ночь длинная, — сквозь стон, собирая слоги в слова, говорит Джисон, притягивая Чана ближе, чтобы поцеловать глубоко и страстно, — я хочу тебя не только на этом столе. Секс на сухую отстой, как был, так и остался, но наслаждение, которым искажено лицо Джисона, перекрывает это с лихвой. Кристофер больше не пытается быть медленным, он делает так, как хочет его партнер, даже даёт себе право расслабиться. У них правда есть эта ночь, ее хочется использовать. Первый раз они кончают быстро, одновременно, слишком взбудораженные событиями и чувством опасности, и Чан благодарит их тела и плохую выдержу, когда закидывает Джисона на свою талию, смазывая член их спермой. — Ещё кружок? — Вопрос риторический, лишь чтобы подготовить к очередному толчку в абсолютно расслабленную дырочку. — Такой горячий внутри после своего хёна. — Бля, — плаксиво тянет младший, устраиваясь на широком плече, — у тебя есть травка? Кристофер замедляется на секунду, заставляя парня захныкать, и тянет за затылок чужую голову к себе, чтобы заглянуть в чёрные глаза. — Сонни. — Один косяк на двоих, — умоляет в губы старшего Джисон, — я знаю, что у тебя есть, я тоже хочу. — Я думал, ты хочешь мой член. — Чан пытается перевести тему, но это бесполезно. Джисон смотрит на него с мольбой, своими огромными глазами, а потом и вовсе опускает ноги с талии, чтобы встать на пол. — Джи? — Давай сядем? — Младший берет початую пачку с подоконника и указывает Чану на матрас, не самый чистый, но старший всё ещё в брюках, это не так страшно. — Потом меня наругаешь, ладно? Хан забирается на бедра мужчины, и под таким углом член Чана кажется ещё глубже, от этого окончательно едет крыша. — Как нужно? — Мягко пружиня, спрашивает Хан и отдаёт в чужие руки зажигалку и косяк. Пальцы Чана длинные, узловатые, будто были созданы, чтобы держать между средним и указательным сигарету, ну и сводить с ума по ночам своих парней, конечно. У Джисона слюна во рту собирается от сексуальности движений его мужчины. Чан затягивается первым, чуть-чуть, чтобы просто распалить травку внутри, и подаёт самокрутку Джисону, второй рукой удерживая за талию. — Не вдыхай глубоко, — предупреждает младшего Бан, когда пухлые розовые губы обхватывают мокрую бумагу, — и выдыхай носом. Чан наблюдает. За приподнявшейся грудной клеткой, кадыком, за прикрытыми мутными глазами, и сам медленно выпускает изо рта остаток дыма. Его плохо расслабляет травка. После героина почти не берёт, но на Хана действует хорошо, превращая мышцы в подобие киселя. — Хорошо. — Не привыкай, — Чан забирает сигарету и вставляет между зубов, чтобы прижать обе ладони к мягким ягодицам, — это тоже наркота. — Героин ощущается так же? — Хан прижимается к груди любимого, позволяя брать себя так, как тому удобнее. Его тело такое чувствительное, разгоряченное, каждое касание яркое, и приходиться напрячь все мышцы, чтобы не кончить вновь. — Прекрати, — требует Кристофер, вытаскивая окурок изо рта, но темп не снижает, чтобы стоны продолжали звенеть в ушах. — Это не игрушки. — Мне так хорошо, — скулит Джсион, и Чан понимает его. Вначале всегда хорошо, а потом всегда мало. Сегодня его мальчику нужно расслабиться, поэтому он не препятствовал, не более. Чан давно не видит в наркотиках романтики. — Тогда просто покричи для меня, — Чан закрывает глаза, выгоняя остаток лишних мыслей из головы, и зарывается носом в мокрые волосы младшего, — не нужно сдерживаться. Это не так прекрасно, как было в их доме на большой кровати в спальне или даже на обеденном столе, но этого момента вместе достаточно, чтобы вновь почувствовать себя живым, а не просто дышащем. Хан засыпает почти сразу, как только проходит судорога от второго оргазма, прямо на груди у Чана, не потрудившись вновь дойти до душа, потому что нет сил, и момент неподходящий. Матрас жесткий и тонкий, но это мало имеет значения, когда все тело вибрирует от усталости. Чан укладывает младшего ближе к стене, как положено в таких местах, накрывает своей рубашкой и под недовольное бурчание упирается носом в расслабленный живот. Хан теплый, и несмотря на разводы спермы, чистый, в отличие от всего в этом месте, в отличие от самого Бана. — Я так люблю тебя, — сквозь поволоку сна, признается Кристофер, обвивая рукой тонкую талию, чтобы быть ещё ближе, — я до безумия люблю тебя. — Мило. Чан подрывается, оборачиваясь и закрывая спиной, своего парня, пусть понимает, что Юнги рассмотрел достаточно. — Ты… — Я вернулся, лишь чтобы сообщить, что твои парня в целости и сохранности в Токио, но решил задержаться на подольше. — Юнги приваливается к стене, наклоняя голову вбок, чтобы видеть Хана, спящего без задних ног. Но даже несмотря на это, Мин понижает голос, чтобы не разбудить. — И в чём же он лучше меня? — Во всем! — Чан поднимается в одно движение и практически подлетает к мужчине, сжимая ворот пиджака. — Если бы не ты, вся бы моя семья сейчас была здесь, а не в другой стране, и мы бы не спали в этом притоне на обоссаном матрасе! — Если бы не я, никого бы из них ты никогда не встретил, любовь моя. — Юнги смотрит прямо в глаза, чтобы не упустить этого горького осадка осознания. — Я привел тебя в этот бизнес, детка. Думаешь, не было бы у тебя денег, этот мальчик бы взглянул на тебя? — Ты не знаешь ничего о них! — Чан прикусывает щеку изнутри почти до крови, сдерживая внутри желание сломать пару лицевых костей. Юнги нужен ему. От него зависит судьба его семьи. — Я знаю достаточно о тебе, малыш. Несмотря на всю эту красоту и силу снаружи, внутри ты поломанный до основания. — Недалеко ушёл от тебя. — Ты мое отражение, — соглашается Юнги, поднимая кисть выше, чтобы коснуться бледной кожи, но Чан не даёт. Ему противен этот человек, наверное, всегда был, просто понял он это поздно. — Подумай, малыш, я единственный, кто был готов принять тебя всего со всеми этими демонами. — Кроме тебя в моей жизни демонов нет. И не могу дождаться мгновения, когда и ты из неё исчезнешь.