Ныне и в час смерти нашей

Примерно так Мелло и представлял себе Ад. Всё вокруг него, насколько хватает взгляда, объято пламенем; каждая клеточка тела горит и взрывается болью, он весь словно плавится и не может найти в себе сил даже на то, чтобы закричать. Мелло не хочет умирать, потому что Ниа и Кира не получили по заслугам. Мелло хочет умереть, потому что не способен больше это выносить. Мелло хочет, чтобы это закончилось, но конца нет и не предвидится — потому что он был ужасным человеком, и даже после смерти его ждёт лишь агония без конца. Это сентиментально и глупо — и Мелло не склонен ни к тому, ни к другому, но пальцы уцелевшей руки всё-таки набирают знакомый номер. Одна цифра сменяется другой, а та третьей, хотя он прекрасно понимает, что не дозвонится. Мэтт наверняка сменил свои контактные данные. Сколько лет прошло — четыре, пять? Это попросту смешно. И всё-таки, даже если это безнадёжно, даже если это тупая предсмертная блажь, пусть — Мелло должен хотя бы попытаться. Слишком уж хочется услышать его голос напоследок. Один-единственный раз. — Мелс? — раздаётся недоверчивый звук в трубке, и Мелло готов расплакаться от огромного, всепоглощающего облегчения. Живой. Несмотря на всё это дерьмо с Кирой, Мэтт по-прежнему живой и, кажется, даже вполне нормально себя чувствует. Слава Богу. Господи, блядь, спасибо. — Мелс, ты где? — взволнованно уточняет Мэтт, и Мелло не может не отметить, насколько взрослым теперь кажется его голос. «Потому что он взрослый, идиот, — напоминает он себе. — Потому что в последний раз ты слышал его, когда вы были сопляками, но это давно уже не малолетка, который заглядывал тебе в рот». Наверное, нужно ответить хоть что-нибудь, но всё лицо Мелло сковано болью, и вряд ли он найдёт в себе силы даже на то, чтобы открыть рот. К тому же, он точно не собирается рассказывать, где он. Ему совсем не нужно, чтобы Мэтт в это ввязывался. — Мелло, я приеду, хорошо? — Мэтт звучит медленно и мягко, осторожно, словно говорит с тяжелобольным. — Ты только не отключайся, ладно? Надо бы ответить ему, чтобы не приезжал ни в коем случае, но это лишнее: Мелло прекрасно знает, что сейчас его невозможно отыскать. Эта мысль почти вызывает желание улыбнуться. Мэтт в безопасности, и он будет в безопасности и дальше — а что случится с самим Мелло, в сущности, не так уж и важно. Голос Мэтта всё ещё звучит в трубке, но с каждой секундой он становится всё более тихим и невнятным, пока окончательно не превращается в приятный фоновый шум. Мысли в голове напоминают мерзкую вязкую кашу. Это прискорбно, конечно — раз уж всё равно умирать, Мелло предпочёл бы по крайней мере сохранить чёткость сознания до самого конца. Надо бы помолиться напоследок, наверное, но в голове, как назло, не осталось уже ни одной молитвы. Когда он молился по-нормальному в последний раз? «Иисус, — думает Мелло, чувствуя, как его разум окончательно угасает. — Иисус, прости меня, я был таким дерьмом».

***

Мелло просыпается от писка. В первое мгновение звук вызывает растерянность — для Ада это слишком уж высокотехнологично. Что ж, кажется, пока что он по-прежнему на бренной земле. Спасибо, вероятно. Мелло не слишком уверен, стоит ли за это благодарить. Что это может быть за пищание? Кардиомонитор? Вариант кажется логичным, но Мелло сразу отметает его как негодный. Во-первых, теперь не осталось никого, кто мог бы подлатать его или притащить в больничку. Во-вторых, звук не очень ритмичный. Долгие паузы перемежаются чередой громких писков, и тональность у них несколько отличается: что-то звучит совсем высоко, а что-то чуть пониже. Как будто… Как будто это приставка. Звучание другое, потому что приставка наверняка новая, но этот раздражающий писк слишком хорошо ему знаком. Это Мэтт. Чёрт побери, где-то рядом сидит Мэтт. Разум Мелло всё ещё кажется медленным и вялым, и он не слишком-то уверен, что должен чувствовать: облегчение перетекает в гнев, гнев — в радость, радость — в отчаяние, и так по кругу. Мэтт всё же нашёл его. Дерьмо. Это полное, беспросветное дерьмо, и Мелло должен начать разбираться с ним немедленно, иначе им обоим точно крышка. Вероятнее всего, они сейчас в каком-нибудь сраном мотеле. Если их в ближайшее время не найдёт и не добьёт Кира, то об этом наверняка позаботятся ребята из конкурирующих группировок, с которыми Мелло не то чтобы был очень мил. Он должен открыть свои грёбаные глаза, дать Мэтту пиздюлей, выбросить в окно эту проклятую пищащую приставку, а потом собрать всю доступную информацию и состряпать план, благодаря которому они проживут хотя бы на парочку дней дольше. Он должен взять себя в руки, Мелло знает это. И всё же всё внутри него — каждая мышца его тупого тела, каждая извилина его тупого мозга — расслабляется при мысли о том, что Мэтт сейчас поблизости. Как будто от этого Мелло в безопасности. Как будто Мэтт может всё исправить, и ничего плохого уже не произойдёт. Ему нельзя отключаться, Мелло в курсе. Если он отключится, им пиздец. Он отключается.

***

— Какого хрена? — это первое, что Мелло говорит, когда приходит в себя. Судя по всему, они действительно в каком-то занюханном мотеле. Обстановка бедная, мебель выглядит так, словно развалится от любого чиха, но хотя бы кажется сравнительно чистой. Знания о том, где нужно укрываться от погони, Мэтт явно почерпнул из каких-нибудь сериалов или игр. Если бы он хоть слегка был погружён в контекст, явно понял бы, что в таких местах их будут искать в первую очередь. — Я спросил, — произносит он громче и настойчивее, слегка приподнимаясь на локтях, — какого хрена ты припёрся, Мэтт. Тот сидит у окна, уставившись в свою приставку. С такого ракурса Мелло не может разглядеть его лицо, но это не слишком и нужно: по напряжённой позе и пальцам, слишком крепко сжимающим консоль, легко считываются все мысли и чувства. Это слегка оглушает — то, как легко понимать язык его тела даже спустя все эти годы. — Потому что тебе это было нужно, — откликается Мэтт пару мгновений спустя. — Ну заебись теперь, — недоверчиво выдыхает Мелло. — А кто тебя, блядь, просил? Он сбежал из проклятого приюта в одиночестве, связался с мафией, натворил кучу дерьма, о котором будет жалеть до Второго пришествия — и всё это, чтобы разобраться с Кирой по-быстрому, на своих условиях, не вмешивая Мэтта. Мелло так старался держать его подальше от этой дряни. Он так, блядь, старался, а придурок взял и вмешался сам, похерив напрочь все усилия. — Я тебя не звал, — рычит он, и Мэтт всё же отрывается от своей сраной игры. — Не звал, — соглашается Мэтт таким спокойным и невозмутимым тоном, словно не на него только что вылили ведро агрессии. Мелло всегда это в нём нравилось — то, насколько он непоколебим, насколько бесстрашен в те моменты, когда все остальные разбегаются в ужасе. — Но тебе это было нужно. И если тебе что-то нужно, я это сделаю, разве не так? У Мэтта чертовски мягкий голос. Слишком, блядь, мягкий. «Если тебе что-то нужно, я это сделаю»? Что это ещё за дерьмо? Вот же тупой идиот. Бескорыстный придурок, даром что третий номер. «Мне было нужно, чтобы ты в это не лез, долбоёб», — думает Мелло, прикрывая глаза. Хочется завыть от бессилия. Хочется плакать. — Я уже не ребёнок, Мелло, — Мэтт поднимается на ноги, и его осторожные шаги звучат так громко, что у Мелло, кажется, сейчас взорвётся голова. — Я сам могу принимать решения, и это то, что я решил. Я хочу помочь тебе. Хочу быть полезным. Просто позволь мне, ладно? Он присаживается на край продавленной кровати. Тёплый большой палец аккуратно поглаживает центр ладони Мелло: привычный жест утешения, отголосок беззаботных приютских лет. Мелло не уверен, что он хочет сделать — то ли позволить и сжать его руку в ответ, то ли оттолкнуть и послать нахер. — Это не игрушки, — практически шепчет он, уже понимая, что проиграл. — Мы можем сдохнуть, Мэтт. По-настоящему сдохнуть. И тут не будет сохранений и новой попытки. — Пусть, — легко соглашается Мэтт, глядя ему в лицо. И на нём, конечно, дурацкие очки, за которыми глаз не видно, но это не слишком и нужно: по мягкой мимике и нежным прикосновениям прекрасно считываются все мысли и чувства. — Я верю, что ты победишь. И мне не страшно, пока ты рядом. «В Твою руку пред­аю дух мой, — вспоминает вдруг Мелло. — Ибо Ты каменная гора моя и ограда моя; ради имени Твоего води меня и управляй мною». И Мэтт, конечно, не Давид, а Мелло — не Господь ни разу, но всё-таки есть в этих словах что-то, что удивительно хорошо им подходит. Доверие, возможно. Жертвенность. Любовь. — Я скучал по тебе, — хрипло откликается Мелло; позже он спишет это на морфий или чем там его накачали. Мэтт улыбается ему. Редкая, удивительно красивая картина. — Я по тебе тоже.