Ныне и в час смерти нашей

— Завтра мы умрём, — выдыхает Мелло ему в лицо. Мэтт отбирает свою сигарету и тут же затягивается сам. Вкусно. После Мелло оно всегда почему-то вкуснее. Возможно, потому, что тот не расстаётся с шоколадом, и фильтр словно тоже пропитывается сладостью. Возможно, потому, что это Мелло, который всё на свете делает лучше. Глупости, конечно — Мэтт знает, что это не так. Но он чувствует, что это так, поэтому всё остальное не имеет значения. — Вероятно, — отвечает он, не зная, что тут ещё можно ответить. Мелло расписал ему свой план — ужасный и потрясающий, как всегда. Один сценарий распадается на сотню, и для каждого варианта развития событий продуманы ответные шаги. Просто поразительно. Мэтта всю жизнь восхищало, как вращаются шестерёнки в этой очаровательной голове. И то, какие чудовищные формы может обретать его гениальность — тоже. Да, скорее всего, завтра они умрут. Шанс выжить есть, — и у Мэтта он чуточку выше, спасибо большое за милосердие, — но процент не слишком высокий. «Процент», — фыркает он про себя. Дурацкая привычка Вамми измерять всё в процентах. Мэтт хотел бы стереть её; Мэтт сейчас всё на свете хотел бы стереть, кроме этой чёртовой комнаты и лица Мелло напротив. — Бесит, — бормочет Мэтт, стряхивая пепел прямо на подоконник. Мелло чуть хмурится, и вряд ли его недовольная физиономия имеет хоть какое-то отношение к тому, что Мэтт разводит срач там, где они спят. Им ведь даже возвращаться сюда больше не придётся, в конце-то концов. — Ты можешь отказаться, — говорит он наконец, и голос у него непривычно мягкий. Мэтт ни разу ещё не слышал, чтобы он звучал вот так. Ни разу ещё не слышал, чтобы Мелло, «я король всего грёбаного мира» Мелло, предлагал кому-то его ослушаться. Это немножко раздражает — что он делает Мэтту поблажки и сюсюкается с ним, как с сопляком. Это немного приятно. И это очень, очень сильно смешно. Он может отказаться? С каких это пор? Он шёл за Мелло, сколько себя помнит. Это всё, чего он когда-либо хотел вообще — идти за Мелло, тащиться по его следам, как верная псина, и он тащился, сколько мог. Жаль, что дорога оказалась такой недолгой. — Я делаю всё, что ты скажешь, — сообщает Мэтт, словно им действительно нужно проговаривать это вслух. — Если ты кинешь мне палку, я принесу её в зубах. Если ты попросишь полаять, я только спрошу, сколько раз и как громко. Если ты хочешь, чтобы я пошёл и сдох, я пойду и сдохну, Мелло, и ты знаешь это. — Я знаю это, — тихо соглашается Мелло, касаясь холодными подушечками пальцев то ли сигаретного фильтра, то ли его губ. — Прости. Дурацкие извинения. К чему они вообще? Мэтт предпочёл бы что угодно вместо них. «Спасибо». «Я тебя тоже». Любое дерьмо, которое Мелло может ему дать. — Поцелуй меня, — говорит Мелло вместо этого, и его дыхание пахнет сигаретами, шоколадом и им самим, и Мэтту почему-то очень хочется плакать. — Насколько глубоко? Он снова подносит сигарету ко рту и включает свой самый деловой тон. Мелло ухмыляется, мгновенно принимая правила игры. — Насколько сможешь, — беззлобно поддевает он. И Мэтт целует.

***

Если в мире есть боги смерти, то и другие боги, наверное, тоже должны существовать. Вот о чём Мэтт думает. Возможно, по земле ходит божество, воплощающее гнев. Возможно, прямо сейчас это божество оседлало его бёдра и раскачивается на них, как на грёбаных качелях в грёбаном приюте. Вводных данных недостаточно, так что процент рассчитать сложновато — но Мэтт сказал бы, что вероятность очень велика. Мелло откидывает голову назад, издавая потрясающие нуждающиеся звуки, и Мэтт пялится на него, стараясь даже не моргать, чтобы не пропустить ни секунды. Низкий хриплый голос, пальцы, с силой сжимающие его плечи, изогнутая шея и острые ключицы, тёплое золото волос — Мэтт хочет отпечатать в памяти каждую деталь, даже если помнить придётся недолго. Его пальцы проходятся по шрамам, и Мелло недовольно морщится, пытаясь увернуться от прикосновения. Мэтт знает, что эта гримаса никак не связана с болью. С физической болью, по крайней мере. — Ты красивый, — говорит он, не отрывая взгляда от ожога. Мелло невпечатлённо фыркает, явно ему не веря. — Ты очень красивый, — пробует Мэтт ещё раз. Он поднимает взгляд и смотрит Мелло в глаза — напрямую, без очков, чёлки и стены из тысячи недомолвок, которую они зачем-то выстроили. — Ты самое красивое, что я в жизни видел, так что завязывай, ладно? Мелло не отвечает — просто толкается вперёд с каким-то особым остервенением, но Мэтт видит, как складка между его бровей пропадает. Вот и хорошо. Мелло похож на стихийное бедствие. Он — лесной пожар и извержение вулкана, он — ураган, сметающий целые города с лица земли, и он самое прекрасное и ужасное, что с Мэттом вообще случалось. Это великолепное создание словно соткано из пламени и ярости: каждое его слово напоминает пощёчину, каждый его поцелуй ощущается открытой раной. Мэтту больно, невыносимо больно, но так хорошо. — Ненавижу их всех, — шепчет Мелло, вжимаясь в его плечо, когда оргазм стихает. Даже слёзы у него — и те злые. Слова льются из Мелло, словно огненная река. Он говорит и говорит бесконечно о том, как всё это несправедливо: что Киру поймает грёбаный Ниа, что Мелло всю жизнь провёл в его тени, и что единственное, в чём он будет первым — смерть. Как его заебали и поехавший убийца промышленных масштабов, и «я номер один во всём», и весь их дерьмовый приют, и даже проклятый Эл, который позволил себе умереть и бросил их наедине с этой хернёй. Как он хочет жить, несмотря ни на что. Просто хочет жить, чёрт побери, только и всего. Мэтт сжимает его в объятиях, совершенно не понимая, что с этим всем делать. Это ведь Мелло: он старше, выше, умнее, и он всегда был впереди, и он — единственная причина, почему сам Мэтт ещё не развалился на части. Что делать, если он и впрямь сломается сейчас? Как не разлететься тут же на тысячу осколков? Но Мелло, конечно же, не ломается. Проходит несколько бесконечных мгновений отчаяния, а после Мелло утирает слёзы, закрывает рот и берёт себя в руки, как всегда. Мэтт не уверен, что чувствует. То ли облегчение, потому что Мелло в порядке, то ли разочарование, потому что в Мэтте вроде как больше нет нужды. — Надо было позвать тебя с собой, когда сбегал, — говорит вдруг Мелло, и Мэтт тут же вскидывает голову. Эту тему они не затрагивали ещё никогда. — А почему не позвал? — он задаёт вопрос осторожно и сдержанно, надеясь, что не звучит как нуждающийся сопляк. Мелло лишь смеётся в ответ. И это обидная реакция, конечно — но Мэтт не слышал звук его смеха годами, и он такой потрясающий, что в животе что-то переворачивается и переворачивается без конца, и злиться совершенно не получается. — Хотел, чтобы ты был в безопасности, — поясняет Мелло через пару мгновений, и тогда Мэтт хохочет тоже. Сначала «хотел, чтобы ты был в безопасности», а потом «давай ты будешь отвлекать охрану Такады, и мы дружно понадеемся, что тебя не застрелят, как бешеную псину»? Чёрт побери, это и в самом деле смешно. — Ты должен был меня позвать, — говорит Мэтт чуточку позднее, и ему даже слегка стыдно за то, насколько банальные слова вырываются из его рта. Но всё же, даже если это на поверхности, даже если все всё давно поняли, он должен был это сказать. Мелло просто обязан был взять его с собой. Неважно, насколько это было бы опасно, плевать, как им было бы тяжело — они должны были проходить через всё это вместе. Вдвоём. Если бы Мелло сбежал с Мэттом, у них было бы куда больше времени. Грёбаное время. Откуда им было знать, что оно так быстро закончится? — Я был дерьмовым человеком, Мэтт, — говорит вдруг Мелло, и его голос впервые за все эти годы кажется по-настоящему испуганным. — Я натворил столько херни, что самому страшно. Но завтра я планирую пожертвовать собой, чтобы спасти миллиард тупых отбросов, это же зачтётся? Крест, болтающийся на шее Мелло, всё ещё зажат между их обнажёнными телами. И, если Мэтт хоть немного разбирается в христианстве, они только что совершили парочку непростительных грехов — не говоря уже про все предыдущие. Но всё же… — Да, — шепчет Мэтт, потому что знает, что Мелло это нужно. — Думаю, зачтётся.

***

Утро разрывает его на части. Мелло варит им обоим кофе — и, пока Мэтт держит кружку в ладонях, забыв, что её нужно подносить ко рту, они снова и снова пробегаются по деталям плана. «Смерть», — думает Мэтт, когда они переключаются на новую ветку сценария. «Смерть», — думает Мэтт, когда Мелло проговаривает ещё одну вероятность. Смерть, смерть, ещё смерть и ничего, кроме грёбаной смерти. Мэтт пытается не думать об этом, уговаривает себя, что ничего ещё не решено и проценты ни о чём не говорят — только вот работает это паршиво. В конце концов, он воспитывался в Вамми. Он в соплячестве выучил, что проценты решают всё. «Неужели нельзя было придумать что-то другое?», — думает Мэтт, и это похоже на отчаяние, потому что он никогда не сомневался в решениях Мелло. Не то чтобы у Мэтта вообще есть право сомневаться. Да, формально он третий, но между вторым и третьим номером такая пропасть, что нумерация кажется просто смешной. Мэтт знает — если Мелло придумал паршивый план, сделать лучше может только Ниа. Мэтт знает — если Ниа не смог сделать лучше, значит, не сможет уже никто. И всё же… Дерьмо. Грёбаное дерьмо.

***

— Удачи, — говорит Мелло, и его голос всё ещё звучит невыносимо мягко. Токийское солнце высвечивает весь его силуэт: золотистые кончики волос, торчащие из-под шлема, длинные ноги, обтянутые чёрной кожей, крест на груди. Он сияет в полуденных лучах, как в божественном ореоле, и Мэтт вдруг думает — он всё бы сейчас отдал, лишь бы тоже уверовать. Рай, ад, чистилище — плевать вообще, что угодно, только бы они могли встретить друг друга ещё раз. — Удачи, — бесцветно повторяет он, когда Мелло перебрасывает ногу через байк. Как же Мэтт любит его. Как же сильно, чёрт побери, Мэтт его любит. И как же многое он так и не успел сказать. Мэтт уже почти отворачивается, чтобы забраться в машину и рвануть отсюда тоже, когда Мелло вдруг чертыхается и слезает с мотоцикла. Он даже не успевает спросить ничего — спустя мгновение крепкий торс прижимается к его телу, знакомые тёплые пальцы с силой сжимают основание шеи, и Мэтт чувствует, что он впервые за весь этот день может нормально вдохнуть. — Не смей, блядь, там умирать, — рычит Мелло ему в лицо. — Гони оттуда как можно быстрее, а если поймешь, что уйти никак, тормози и не выёбывайся. Лапки вверх, улыбка пошире и всё такое, ясно? Ты им нужен как информатор и как заложник. Они захотят вернуть эту сучку, так что тебя не тронут. «Это всего лишь гипотеза», — хочет сказать Мэтт. С чего Мелло вообще взял, что его не тронут? Они не могут предсказать, как себя поведёт помешанная охрана — итог зависит от огромного количества факторов, которые невозможно наверняка просчитать. — Ты тоже не умирай, — говорит Мэтт вместо этого, и глаза Мелло чуть расширяются. — Не умру, — горячо обещает он, прикасаясь кончиком носа к лицу Мэтта. — Я спрячу физиономию, сымитирую смерть, а потом, когда эти ублюдки засветят настоящую тетрадь, выберусь оттуда и вернусь к тебе. Мы оба выживем, понял меня? Его взгляд впивается в лицо Мэтта, и на пару мгновений тот даже верит. Он вдруг вспоминает, как Мелло ему однажды зачитывал Библию. Дело было ещё в Вамми; приют окутал ночной полумрак, все его обитатели давно спали, а они лежали на кровати Мэтта, уже слишком узкой для двух подростков, и говорили, говорили, говорили — обо всём и в то же время ни о чём. «Я есмь воскресение и жизнь, — процитировал тогда Мелло реплику Христа. — Верующий в Меня, если и умрёт, оживёт. И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрёт вовек. Круто, да?». «Круто», — согласился Мэтт, но он вообще не Иисуса имел в виду. Он никогда не верил в Бога, высшие силы и прочее мистическое дерьмо, зато всегда верил в Мелло. Мэтту с соплячества казалось, что Мелло всесильный и непобедимый, и он сам словно тоже был непобедим, пока они держались вместе. Пока Мелло был на его стороне, Мэтт ничего не боялся — и это чувство безопасности, это безграничное доверие живёт в нём до сих пор. Сухие губы Мелло прижимаются к его рту, и Мэтт думает — неважно, в сущности, как это всё закончится. Победят они или проиграют, выживут или умрут; главное, что они вдвоём, и это значит, что они могут всё на свете. — Верующий в тебя не умрёт вовек, — шепчет Мэтт в приоткрытый рот, и в глазах Мелло разгорается знакомое яркое пламя. — А я в тебя верю.