Цикады, неоновые лампы

???

      Пепел, летящий от столь близкого огня неприятно падал на лицо; хотелось прикрыть его чем-то, никогда более не снимая маску. Бордовое, кровавое пламя войны обжигало конечности, однако тело вновь не подчинялось: обычный человек не способен вытерпеть этот ужас. Чья-то рука протянула ключ к спасению.       Что-то коснулось его лица: такое холодное, как заледеневшее стекло машины в морозное утро; такое нежное, но вычурное в этом горячем аду. Бесчисленные ожоги под маской ТВмена болели не менее мучительно, заставляя испытывать ощущение жжения по всей голове.       Рядом, кроме криков и ударов метала об частично, но в преобладающем большинстве лысые бошки скибидистов, раздались быстрые шаги, может быть, в сторону беззащитно лежачего у металлической стены агента. Вдали послышался чей-то грубый, низкий мужской голос.       — У него горит дисплей. Может заберём?       В ответ, женский, приятный, но взволнованный тон ответил что-то достаточно невнятное, чтобы мученик не разобрал речь: в ушах зазвенело, перекрывая все внешние, отчаянно рвущиеся наружу звуки суровой реальности. Ощутился прилив крови к мозгу, похожий на сотрясение: безумно хочется спать.       Конечно, паренёк искренне понимает, что ему не стоит закрывать и так застиланные мутной затворкой глаза: любая потеря сознания в этот миг, знаете ли, нежелательна; фантомное чувство сонливости при критический повреждениях предвещает лишь беду: уснёшь — больше не проснёшься.       Разве стоит бороться за бессмысленную жизнь в агонии бессмысленной "скибиди-доп-доп" песни этих чудовищ, слыша только стоны боли и бесконечно повторяющиеся строки их языка? Кто, как не маленький братишка знает, какую аццкую дозу дофамина послушно выработают невыносимо ослабевшие, частично явно сваренные ужасной температурой вокруг мозги перед отходом на свет иной? Его ведь всё равно не спасут: разве агентам компании операторов нужны человеческие абузы? Эта война не за человечество — она всегда была и есть за планету по имени Земля.       Мерзко тёплые, большие ладони быстро, не особо заботясь о комфорте приподняли лежачего над землёй, схватив за шиворот его рубашки и, к счастью, наконец разорвав порочную связь предельно раскалённой стены алюминия и черепной коробки парниши.       Кто-то второй касается макушки головы Цикада. Невнятное ощущение чего-либо плотного по всему телу с головы до пят поглотило парнишу: это было похоже на бесцветный, тяжелый, давящий со всех сторон газ. Пол на миг стал неощутим: обожжённая, короткая трава, царапающая практически босые ноги, окончательно разрывая тёмные капроновые колготки на них сменилась пустотой.       На последок признав себя тотальным слабаком, безымянный паренёк окунулся в сон, не в силах более совладать с соблазном покинуть это тело: оно ноет, болит, перестаёт чувствовать хоть что-нибудь и слушаться: делать, что велеет разум. Оно бесполезно, как рядовые камерамены без экипировки и дождь в ясный день.       Секунда: он почувствовал себя невероятно счастливым. Человек просто плавал в любви, случайно, ненарочно, но выдавив из себя робкую улыбку удовольствия.       Инстинктивно распахнув большие глазки, новый агент, хоть плохо, хоть и через тёмную маску телевезионщика, но разглядел лицо с преобладающе грубыми чертами: нахмуренное, строгое, страшно сосредоточенное на одной лишь цели и такое манящее, словно запах серени знойным летним днём.       Его чёрные, бездонные как безмятежная пропасть, ведущая вникуда очи блестели в свете подозрительно белых, может, даже и неискусственных лучей потускневшего даже на моральном уровне Солнца; Такие прекрасные, как соцветия сотни юных цветков какой-нибудь сказачной оранжереи, сливающихся воедино при неподготовленном человеческом взгляде.

Очередной святой, чтобы обожать.