Ты (не) спасешь

Даже звук мотора в машине был мягким. И водила Барбара мягко, на удивление. Жан сидевший рядом на пассажирском сиденье наконец выдохнул. Рядом с этой женщиной было спокойно. Спокойнее, чем с шебутными сверстницами обтянутыми в черный. Спокойнее, чем с той женщиной, которая звала себя его матерью. Барбара была мягкой. У нее в глазах играли озорные бесята, она много шутила и почти постоянно улыбалась.

Барбара была мягкой.

— Ты не против по дороге остановится в одном замечательном месте, Жан? Он наконец отрывается от созерцания дороги перед собой, переводит взгляд на Барбару и молча кивает. Барбара этот жест замечает краем глаза и расплывается в улыбке. Видимо, у нее хорошее настроение. И Жан позволяет себе рассмотреть ее чуть лучше. Среди всех, кто его окружал последнее время, Барбара казалась до зубного скрежета обычной. Красивой, точно привлекающей внимание, но, все же, обычной. И этой обычности ему очень не хватало. Золотистые волосы рассыпались кудрями по ее плечам, она красиво щурилась и в голубых глазах играли озорные бесята. Машина останавливается, ведомая своим пилотом. Пилотировать квами и ехать на машине это ведь совсем не одно и то же. Но Жан водить не умел и для него вождение тоже было чем-то сродни пилотированию. Хотелось научиться. Они выходят на смотровую площадку. Отсюда видно весь Париж. Вдалеке стоит уродливая стальная башня Эйфеля. Жан в этом городе вырос. Родился, вырос, прожил большую часть времени с бабушкой. Еще немного помнил отца. Хотя, его лицо уже начало стираться из памяти временем. Смотровая площадка не была для него чем-то удивительным. Жан медленно подошел к перилам. Барбара стоит рядом, чуть поодаль, держится на расстоянии пары шагов. Руку протяни — дотронешься. И Жан думает, что эта женщина умеет уважать чужое личное пространство. В отличие от Бланш. Бланш вообще почему-то часто всплывает в мыслях после того как они разошлись. Она плотно остается там. Ее вкус будто застыл на губах невесомым слоем, как помада. Ее запах… Жан закрывает глаза и ему кажется, что эта странная девочка прямо перед ним. Он открывает глаза и видит перед собой панораму Парижа. — Ты ведь всегда здесь жил, не так ли? — Барбара снова складывает руки под грудью. Кажется, она делает так постоянно и часто. Дурная привычка? Жан переводит на нее взгляд. — Тебе не кажется, что после произошедшего этот город ощущается иначе? Ты ведь его спас. — Спас? — Жан усмехается. Он залез в квами, сделал пару шагов и чуть не довел этого акуму до самоуничтожения. Наверняка взрыв разметал бы и ошметки акумы, и квами, и половину города на огромные километры. Если бы не Бланш. И Жана почти злит, что она снова у него в голове. Он, почти как Барбара, по привычке сует руки в карманы штанов и переводит взгляд на город. Пожимает плечами — На самом деле ничего такого. Это все тот же Париж который я знаю. Барбара смотрит на него удивленно. Ей казалось, подростки в таких ситуациях чувствуют себя героями. Чувствуют, что важны и постепенно взращивают в себе эту важность. Ей в голову сразу приходит Миньхуа. А выходит, что они совсем не похожи. И Барбара тоже пожимает плечами, очень тихо смеется и направляется обратно к машине. Жан следует за ней. Задерживаться и рассматривать город желания совсем не было. Хотелось лечь. Лечь и выдохнуть. Квартира Барбары встречает их тишиной и запахом то ли освежителя воздуха, то ли средства для мытья полов. Она заходит первой, следом заходит Жан. Ему предлагали отдельное жилье где-то в другой части города, но Барбара почему-то подумала, что жить одному будет слишком грустно. В ушах все еще стоит ее перепалка с Боженой по телефону на этот счет. Барбара обещала не приставать, непристойностей в его присутствии не совершать и быть паинькой. Жан закрывает за собой дверь и осматривается. Ему казалось, что в квартире будет полнейший бардак, но тут чисто. Почти стерильно чисто. Как Барбара вообще успевает за этим следить, учитывая ее работу — не ясно. Да и квартира большая, в хорошем районе, в одном из тех домов, которые уходят под землю с приближением акумы. Видимо, бюджет Затмения куда больше, чем он думал. Барбара упоминала, что квартира ей досталась за рабочие заслуги или что-то подобное. И в этой квартире даже нашлась отдельная комната для Жана. Он краем глаза заметил свои чемоданы рядом с одной из дверей. Пакеты с продуктами укладываются на кухонный стол. Квартира начинает наполняться шумом. Барбара переодевается, быстрым шагом бежит в ванную и успевает раздавать то ли указания, по рабочему обыкновению, то ли просьбы. Жан не до конца понял. Понял, что нужно положить покупки в холодильник. И, судя по тому, что они купили, готовить Барбара не умела от слова совсем. Жан тоже не умел, так что жаловаться было не на что.

Хотелось бабушкиного кассуле.

Менять привычки сложно. Из душа Барбара выходит завернутой в полотенце, встречается с Жаном взглядом и спешит ретироваться в свою спальню. Обещала же, без похабщины. Жан успевает увести взгляд в сторону, но уши предательски краснеют. Слишком много почти голых женщин за день. Он устало усаживается на стул, переводит взгляд на холодильник. — Вы уверены, что жить со мной будет удобно? Я мог бы и сам, — Жан прикрывает глаза. Тянет неуверенно, потому что голос от волнения слегка дрогнул. Еще бы тут не волноваться. — Это ничего, я привыкну! — появляется Барбара уже в домашней одежде и не сказать, что это было сильно приличнее, чем полотенце. Жан прячет взгляд и думает, что им обоим придется привыкать к соседству. Разогретая еда кажется чем-то инородным. Куча полуфабрикатов, выпечки из продуктового. Жан медленно жует. Не потому-что невкусно, а потому что не привык так питаться. В жизни с бабушкой был один большой плюс — она отлично готовила. Барбара сидела напротив, медленно потягивая из банки пиво. На ум не приходило ничего о чем можно было поболтать. Кажется, будто обыденные разговоры не для этой компании. Не для этого стола. Даже если они сейчас должны просто отдыхать. — Не будь таким кислым, — Барбара хмурит брови, осматривает Жана. — Ты выглядишь как подросток-неформал с тяжелым характером, так и будь им. — Для Вас выбритый висок — это признак неформальности? — Жан криво усмехается. Чувствует, что глаз вот-вот начнет дергаться. И ведь Барбара не первая, кто так думает. Она пожимает плечами и уводит взгляд в сторону. — Точно. Глаза. Это не линза, они правда такого цвета. Жан прокручивает на пальце кольцо. Переводит на него взгляд. Все никак не может привыкнуть, что оно вообще есть. И вдруг замечает, что у Барбары тоже есть похожее. Оно выглядит иначе, но явно сделано по тому же принципу. Кольцо на пальце у Жана с символом солнца. Половины солнца. И ему невольно вспоминается кольцо на пальце у Бланш. — Вы тоже пилотируете, что ли? — Барбара тоже переводит взгляд на свое кольцо, вытягивает руку перед собой, будто любуется украшением и усмехается. — Разумеется нет. Это пропуск. Запечатленный в металл и надетый на палец. Удобно. Сложно забыть или потерять. Твое кольцо тоже работает как пропуск, — она задумывается на пару секунд, отпивает из своей банки еще несколько глотков и старательно пытается не смотреть ему в глаза. — Хотя, если подумать, у твоего кольца куда больше функций. — Как оно вообще работает? — эта мысль у Жана возникла еще в тот момент, когда кольцо чудесным образом заменило его одежду костюмом для пилотирования. Никаких переодеваний и мучений с застежками. Надел кольцо, надавил пальцем на солнце и вот костюм уже на тебе. А под костюмом ничего. Куда девается его собственная одежда тоже не ясно. Барбара медленно перекатывает остатки пива в банке круговыми движениями и уж очень задумчиво на него смотрит. Пожимает плечами, делает еще глоток. Жан почти уверен, что Барбара знает как это кольцо работает, просто не хочет говорить. Не хочет. Не может. Лениться, возможно. Он скептично смотрит на нее исподлобья. Разве что глаза не закатывает, хотя очень хотелось. — Не забивай голову. Тебе завтра идти в лицей, помнишь? Твои документы уже там. Вы с Бланш будете в одном классе, — возможно, Барбара думает, что это его успокоит. И обычно так и случается, кто-то знакомый в новом месте всегда добавляет спокойствия. Жану мысль о Бланш добавляет нервов. — Вот уж радостная новость, — аппетит как-то совсем пропадает. Он встает из-за стола, выдыхает. Нужно в душ. Расслабиться, вымыть из головы прошедший день и лечь. Просто лечь. Сон придет сам. Мгновенно. А потом его встретит новый день ярким солнцем. Первого сентября летняя жара так никуда и не делась. А вот проблема в виде обучения прибавилась. Еще и место обучения новое. Люди там новые. Обстоятельства у него теперь тоже новые. Обстоятельства встречают его практически на пороге лицея. Прилетают чьим-то кулаком прямо в челюсть, и от неожиданности Жан пошатывается и отступает на шаг. Высокий парень перед ним с крашеной в бирюзовый челкой выглядит серьезным и хмурым. Он потряхивает руку, видимо, самому стало больно от удара. Рядом с ним стоит невысокая девочка блондинка. Она пытается его остановить. На самом деле крайне плохо пытается, видимо совсем номинально. Потому что даже ее светлое и милое лицо выглядит хмурым. — Ничего личного, это тебе за то, что моя сестренка пострадала в твоей вчерашней битве. Теперь она в больнице. — парень разминает кулаки, выдыхает и, кажется, собирается бить еще. Жан как-то теряется, не знает на что ему реагировать: на драку или на его слова. Ответная реакция следует куда быстрее и совсем не от Жана. Между ними мелькает темное пятно. Жан успевает разглядеть копну кудрявых черных волос. Слышит такой же звук удара по челюсти, как получил сам и теперь уже видит спину Бланш. — Ничего личного, но гражданские во время боев должны находиться в убежищах. Не наша вина, что твоя сестра была там, где ей быть не положено и из-за этого пострадала, — она звучит куда серьезнее, чем Жан помнил. Будто из ее голоса пропал флирт и некоторая насмешка. Бланш закрывает его спиной, Жан растерянно похлопывает ее по плечу и хмурится. — Не обязательно было его бить! Он вполне имеет право злиться. — Злиться — да. Вымещать это на тебе или любом другом пилоте — нет. — Будто кроме нас есть еще пилоты! Я в порядке. Бланш оборачивается и смотрит прямо в глаза. По спине пробегает холодок от ее взгляда, но в этот раз Жан не пытается ни отступить, ни увести глаза в сторону. У Бланш глаза темные, тусклые. Под ними проступают заметные синяки. Даже сквозь болезненный вид она выглядит красивой. Потусторонне красивой, притягивающей внимание. И, судя по столпившемуся вокруг народу, не один Жан так думал. Хотя, скорее всего, гораздо больше привлекал внимание ее потрепанный вид. У Бланш были перебинтованы обе руки, шея, на щеке красовался смешной пластырь с цветочками. Жан не очень хотел думать о том, что большую часть ее еще не заживших ран скрывает одежда. И она все равно лезет в драку. — Это все еще не повод кого-то бить! — Жан чувствует, что злится на нее. Они ведь должны этих людей защищать, точно не бить. Всех этих людей, даже если вместо благодарности получают удар в челюсть. Им двоим известно куда больше. У них сила в руках гораздо большая. Бланш хмыкает, поджимает губы, разворачивается на каблуках. Резко и стремительно уходит. На ее лице проступала злость, но выглядела она как-то натужно. Гораздо сильнее выделялось беспокойство.

Беспокойство?

Парень, который до этого ударил Жана, стоял чуть поодаль, продолжая на него смотреть. Он так ни слова больше и не сказал, наблюдая за произошедшим между пилотами. И ушел только тогда, когда услышал первый звонок к урокам. Жан стоял там еще какое-то время пытаясь объяснить самому себе, что он по этому поводу ощущал. Может, лучше бы информация о пилотировании была скрытой от общественности. Обстоятельства с которыми Жан перевелся в этот лицей совсем не радовали. Садится Жан все равно рядом с Бланш. Во-первых, потому что больше не знает никого, во-вторых, потому что это оказалось единственным свободным местом. Бланш напоминала тех самых неприступных холодных красавиц, к которым даже нет смысла подходить — разговаривать не станут. Может потому она и сидела сзади. Одна. Жан вытягивает руки перед собой и укладывает голову на столешницу. Только сейчас осматривает присутствующих. Взглядом цепляется за эффектную блондинку и она сразу задает настроение просто своим существованием. Вот к ней точно лучше не подходить — сожрет и не заметит. А в остальном класс был достаточно обычным, состоящим из подростков разной степени сложности и неформальности. Бланш не заинтересованная, безучастная, она пустым взглядом просверливает дыру в доске и, кажется, совсем не замечает преподавательницу. Однако, к удивлению Жана, она подробно и внимательно ведет конспект. У нее мелкий и на первый взгляд аккуратный почерк. А еще она рисует всякую ерунду на полях и в пустых пространствах своей тетради. — Почему им всем просто не уехать, — это не звучит как вопрос, Бланш говорит тихо, себе под нос. С задней парты учительница ее не услышит. Она думала, что не услышит и Жан, но он оборачивается к ней и заинтересованно поднимает бровь. Бланш тоже смотрит на него, отрывается от своей тетради. — Одноклассники и их семьи. Почему бы им просто не уехать? Бои ведь идут и в городе и, даже если весь Париж можно загнать под землю, всегда есть риск того, что кто-то пострадает. Рано или поздно. Бланш ведь не глупая. Она понимает, что не все успевают в убежища. Не все хотят туда уходить. Слишком уверенные в себе или в том, что им повезет. И почему-то почти никто не уезжает из города. Их класс забит сверстниками полностью. Вся параллель все еще учится здесь. Они сознательно остаются в месте, где происходит война с чем-то необъяснимым, странным, а потом винят во всем тех, кто пытается их защитить. — Может они просто любят этот город? — его голос неуверенный, тихий. Жан не отрывает от нее взгляда, а она снова переводит глаза на доску чтобы не смотреть в его глаза. Перебирает пальцами кольцо и тяжело вздыхает. Эта эмоция получается настоящей. Бланш устала. Устала от того, что люди вокруг всегда оказываются хуже, чем хочется о них думать. Не способные к состраданию или пониманию. И эта жертвенность внутри Жана очень странно отзывалась внутри нее. Не бывает таких людей. Они все эгоистичные и жадные. — Слабоумие. Слабоумие и отвага. Мозгов нет у них, а в итоге виноваты мы. Ты, в частности, — она смотрит в сторону того парня, что ударил Жана. Он сидел на другом ряду, но крашеные волосы всегда мелькали в глазах. — Решил полезть на новенького, потому что тот, скорее всего, сдачи дать не сможет. — Я бы и не стал, — он удивленно хлопает глазами, будто это само собой разумеется. И вот теперь Бланш и правда злится, переводит взгляд обратно на него, смотрит в его глаза и, кажется, готова прямо сейчас ему прописать в челюсть. Жан отодвигается от нее подальше, чтобы и правда не прилетело. Два удара в челюсть за день — это слишком. — Мальчик-солнышко, — Бланш почти шипит, Жан почти успевает возмутится дурацкому прозвищу. Учительница замечает их перепалку. Жан даже успевает увидеть как она гневно хмурит брови и смотрит в их сторону. А потом звучит сирена. Сирена, предупреждающая об опасности. Кольца на пальцах Жана и Бланш вибрируют. Бланш смотрит на свое. Собирает учебники и тетрадки в сумку. Смотрит на Жана. Вокруг начинается паника. Бланш в этой панике кажется слишком собранной. — Придется опять лезть в квами, а потом получать по роже, — и пока Жан в растерянности хлопает глазами, Бланш собирает его вещи, сует в руки сумку и подталкивает к выходу. — Идем, нас ждут великие дела, господин Спектр.

Бланш запомнила, что ему не нравится, когда зовут полным именем.